×Живее всех мёртвых×

Октябрьское небо над Сеулом напоминало пролитые чернила — грязное, тяжелое, готовое в любой момент обрушиться на землю холодным ливнем. На окраине старого городского кладбища было непривычно тихо. Сюда редко заходили случайные прохожие, и лишь ветер по-хозяйски шуршал опавшей листвой, разгоняя серый туман между ровными рядами гранитных плит. Хосок сидел на коленях прямо на сырой земле, не заботясь о том, что дорогое кашемировое пальто безвозвратно испорчено. Ему было плевать. Всё, что имело значение, сейчас покоилось перед ним — холодное, безмолвное и чужое. — Как же порой жестоко поступают люди, которые притворяются мертвы, а потом на самом деле они оказываются живы… — тихо прошептал омега, роняя горячие слезы на полированную поверхность плиты. Он потянулся вперед, касаясь пальцами выбитых в камне букв. Текстура гранита казалась излишне неровной, колючей. Хосок до боли, со злостью царапнул верхушку надгробия, оставляя под ногтями серую пыль и грязь. Эта боль в пальцах была единственным, что хоть как-то возвращало его к реальности. — Тогда почему я не смог тебя уберечь? — Хосок тихо всхлипнул и закрыл лицо свободной рукой, содрогаясь от безмолвных рыданий. Последние полгода превратились для него в бесконечный, зацикленный кошмар. Закрытый гроб, фальшивые соболезнования коллег, пустая квартира, в которой до сих пор пахло чужим парфюмом, и эта выжигающая изнутри вина. Вина за то, что отпустил в ту ночь. За то, что не поехал вместе с ним. За то, что остался дышать, когда весь его мир рухнул на загородной трассе. Ветер резко усилился, трепля полы его пальто, словно пытаясь оттолкнуть от этой фальшивой могилы. Но омега только сильнее прижался лбом к холодному камню. — Зачем?.. — сорвался с его губ едва слышный, надломленный вопрос. — Ради чего нужно было устраивать этот ад? — Ради твоей безопасности. Голос раздался из-за спины — тихий, хриплый, но до ужаса, до судорог знакомый. Этот голос Хосок слышал в своих снах каждую ночь. Этот голос он умолял зазвучать снова, засыпая на ледяной, нетронутой половине кровати. Омега замер. Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось в груди, как пойманная в силки птица. Медленно, боясь, что это лишь очередная слуховая галлюцинация от истощения и подступающего безумия, он обернулся. В паре шагов от него, в тени старого раскидистого клена, стоял человек. Капюшон темной толстовки был накинут низко на глаза, скрывая лицо, но эту осанку, разворот плеч и эти глубокие, полные невыносимой тоски глаза Хосок узнал бы из миллионов. *Живой.* Не похороненный под тремя метрами сырой земли. Без единого видимого шрама, который бы напоминал о той жуткой «смертельной аварии», сводки о которой Хосок перечитывал сотни раз. — Ты… — Хосок резко поднялся на ноги, но колени, ставшие ватными, подогнулись. Он едва удержал равновесие, судорожно ухватившись пальцами за верхушку надгробия. — Ты мертв. Тебя привезли в закрытом гробу… Я хоронил тебя! Я… я умирал вместе с тобой каждый день! — Хосок, послушай меня, — альфа сделал осторожный шаг вперед, протягивая к нему дрожащие руки, но омега сорвался на крик, отступая назад, сильнее вжимаясь спиной в злосчастную плиту. — Не подходи! Не смей ко мне прикасаться! Слезы с новой силой хлынули из глаз, обжигая ледяные щеки. Вся та глухая, мертвая боль, которая месяцами душила его, в одно мгновение трансформировалась в чистую, первобытную и яростную обиду. Кислород с трудом проникал в легкие. — Ты хоть представляешь, что я пережил?! — задыхаясь, шептал Хосок, крепко прижимая ладонь к груди, где физически болело сердце. — Я обвинял себя каждую секунду. Я не хотел жить, слышишь ты?! Я выл на полу в нашей спальне! А ты… ты всё это время просто ходил по этой земле? Дышал? Смотрел со стороны, как я заживо гнию от горя?! Как ты мог поступить со мной так жестоко?! Альфа остановился, не смея приближаться ни на сантиметр. Он медленно потянул край ткани и опустил капюшон. На его бледном лице отразилась такая палитра вины и боли, будто каждый отчаянный крик Хосока вонзался в него раскаленным ножом. — Если бы они узнали, что я жив, они бы добрались до тебя в первую очередь. Чтобы вытащить меня из подполья, — тихо, но отчетливо произнес он, и в его голосе послышались надрывные ноты. — Моя смерть была единственным билетом для тебя на жизнь. Единственным способом оставить тебя вне игры. За твоими слезами на похоронах следили, Хосок. Камеры, чужие люди в толпе… Они должны были поверить, что всё кончено. Что у меня ничего не осталось. — И поэтому ты решил уничтожить меня вместо них? — Хосок горько, почти безумно усмехнулся. Он резко вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая гранитную пыль и грязь по бледной коже. — Поздравляю. У тебя отлично получилось. Ты справился лучше любых врагов. Омега посмотрел на человека, которого любил больше жизни, и впервые в жизни не побежал навстречу. Между ними лежала не просто фальшивая могила — между ними пролегла пропасть из шести месяцев абсолютного, выжженного дотла доверия. Хосок резко развернулся к альфе спиной, обрывая зрительный контакт, который стал слишком удушающим. Ноги больше не держали. Он практически упал на колени и сел по-турецки прямо напротив могилы, лицом к холодному камню, который еще минуту назад казался ему последним пристанищем его вселенной. Омега закрыл глаза и осторожно, едва слышно задышал, пытаясь унять бьющую тело крупную дрожь. Воздух со свистом входил в легкие, обжигая горло. Ему нужно было зацепиться за остатки разума, чтобы не сойти с ума окончательно. – Тогда, скажи мне, кто ты? Кого я всё это время навещал и делился самым сокровенным? – его голос, поначалу прозвучавший ровно, к концу фразы предательски дрогнул. Он вспомнил все те часы, что провел здесь. Вспомнил, как рассказывал этому камню о своих страхах, о том, как не может спать, как сильно скучает. Он выворачивал душу наизнанку перед куском гранита, пока настоящий человек, оказывается, дышал с ним одним воздухом. Хосок опустил голову, пряча лицо в ладонях, и совсем тихо, почти беззвучно добавил: – И... кто теперь для тебя я, если ты смог так легко вычеркнуть меня из своей живой жизни? Слова Хосока упали тяжелыми каплями в гробовую тишину. За его спиной послышался резкий, судорожный вздох. Альфа, чье имя Хосок раньше произносил как самую священную молитву, застыл, не в силах шевельнуться. Тэхён чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Каждое слово омеги, каждая его беззвучная слеза разрушали ту иллюзию правильности, которой Тэхён оправдывал свой побег последние шесть месяцев. Ему казалось, что он спасает Хосока, а на деле — заживо замуровал его в склепе собственного горя. — Хосок… — Тэхён сделал шаг вперед, и его голос сломался, превратившись в хриплый шепот. — Не говори так. Ты никогда не был вычеркнут. Ты — всё, что у меня осталось. Тэхён медленно опустился на колени позади омеги. Он не смел коснуться его, зная, что не имеет на это права, но расстояние между ними сократилось до жалких нескольких сантиметров. Хосок чувствовал, как от спины Тэхёна исходит знакомое, сводящее с ума тепло, смешанное с едва уловимым, горьким от стресса запахом его родного феромона. — Тот, кто лежит здесь, под этим камнем — это мое прошлое, — тихо, глядя на чужое имя на надгробии, заговорил альфа. — Паспорт, статус, долги и враги, которые следовали за мной по пятам. Я похоронил Ким Тэхёна, чтобы они перестали искать. Но я не думал… видит бог, Хосок, я не думал, что эта плита придавит и тебя. Он наконец не выдержал. Дрожащие пальцы Тэхёна осторожно, едва касаясь, легли на плечи Хосока. Омега вздрогнул, но не оттолкнул его, лишь сильнее сжал пальцы в замок на своих коленях. — Каждую ночь, что ты проводил на полу в спальне, я стоял под нашими окнами, — признался Тэхён, и из его глаз тоже покатились слезы. — Каждую субботу, когда ты приходил сюда и часами говорил с этим чертовым камнем, я сидел вон там, за деревьями, и ловил каждое твое слово. Я знал всё, чем ты делился. Я забирал твою боль себе, Хосок. Я умирал там, в кустах, от невозможности просто выйти, обнять тебя и сказать, что я здесь. Что твой Тэ жив. Хосок замер, перестав дышать. Осознание новой правды ударило еще сильнее. Он не просто был один — за ним всё это время наблюдали. Его горе было безмолвным театром для одного зрителя, который сам же и срежиссировал эту трагедию. — Тогда почему… — Хосок медленно повернул голову к Тэхёну, и в его глазах, опухших от слез, отразилась глубокая, непреодолимая усталость. — Почему ты вышел именно сейчас? Что изменилось, Тэхён? Тэхён сглотнул вязкий ком, подкативший к горлу. Его пальцы на плечах Хосока дрогнули, но он не отпустил его, словно этот тактильный контакт был единственным, что удерживало их обоих над пропастью. — Потому что игра закончилась, Хосок, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнес альфа. — Вчера ночью человека, который стоял за всем этим… человека, из-за которого мне пришлось умереть, не стало. Всё кончено. Их империя рухнула, и некому больше мстить. Я свободен. Я наконец-то могу вернуть себе свое настоящее имя. Хосок слушал его, но внутри не было ни радости, ни облегчения. Только звенящая, выжженная пустота. Он медленно, аккуратно сбросил руки Тэхёна со своих плеч и поднялся на ноги. Сил сидеть на сырой земле больше не было. — Свободен? — омега повернулся к нему лицом, глядя сверху вниз на стоящего на коленях альфу. На губах Хосока зазмеилась горькая, почти жалобная усмешка. — То есть, твоя безопасность стоила того, чтобы я шесть месяцев сходил с ума? Твоя свобода стоила моих разрушенных нервов, моих седых волос, моей вывернутой наизнанку жизни? — Хосок, если бы они узнали... — Тэхён попытался подняться вслед за ним, но омега сделал резкий шаг назад, выставляя ладонь вперед. — Не надо. Не оправдывайся, — выдохнул Хосок, и из его глаз снова покатились тихие, усталые слезы. — Ты просчитал всё, Тэхён. Ты гениальный стратег. Ты спас свое тело, спас меня от их пуль. Но ты даже не подумал о том, что, спасая мою жизнь, ты полностью убил мою душу. Тэхён замер, пораженный этими словами как громом. Он смотрел на любимого омегу и впервые понимал, что вернуть всё назад так, как было раньше, уже не получится. Тот Хосок, который нежно улыбался ему по утрам, остался там, в прошлом. А перед ним стоял человек, которого он сам же и сломал. — Что мне сделать? — умоляюще прошептал Тэхён, поднимая на него полные отчаяния глаза. — Скажи мне, как мне всё исправить? Я сделаю всё, что угодно. Хосок посмотрел на фальшивое надгробие с именем «Ким Тэхён», затем на живого альфу, стоявшего перед ним. Он глубоко вдохнул холодный октябрьский воздух и тихо ответил: — Уходи, Тэхён. Прямо сейчас — просто уйди. Мне нужно время, чтобы понять, кого из вас двоих я действительно похоронил. Тэхён застыл, словно его пригвоздило к этой сырой земле. Его рот приоткрылся, чтобы сказать что-то еще — умолять, объясняться, ползти на коленях, — но под леденящим, опустошенным взглядом Хосока все слова растаяли. Омега больше не кричал. В его позе не осталось даже злости. Только глухая, страшная усталость человека, у которого забрали последнюю опору под ногами. — Хосок… — едва слышно выдохнул Тэхён. Это имя на его губах прозвучало как капитуляция. Он медленно поднялся с колен. Октябрьский ветер тут же зашелестел в полах его куртки, словно подгоняя, заставляя уходить. Альфа сделал один короткий шаг назад. Назад в тень клена, назад в ту темноту, из которой он только что вышел. Его глаза, блестящие от невыплаканных слез, неотрывно смотрели на омегу, запоминая каждую черточку его осунувшегося лица, грязный след от земли на щеке, потемневшие от сырости полы пальто. Тэхён медленно натянул капюшон обратно на голову. Лицо снова скрылось в спасительной тени. — Я буду ждать тебя, — тихо донеслось из-под ткани. — Столько, сколько нужно. На нашей старой квартире. Ключи на прежнем месте. Хосок не шелохнулся и ничего не ответил. Он даже не повернул головы, когда шорох шагов Тэхёна начал отдаляться, смешиваясь со звуками шального ветра и шуршанием сухой листвы. Шаг. Еще один. А затем всё стихло. На кладбище снова воцарилась та самая звенящая, мертвая тишина. Омега остался один. Он медленно опустил взгляд на надгробие, где всё еще отчетливо виднелось имя «Ким Тэхён». Пальцы Хосока, испачканные в гранитной крошке, судорожно сжались в кулаки. Вся ирония ситуации обрушилась на него свинцовой плитой. Полгода он приходил сюда, чтобы оплакивать мертвеца, чувствуя себя наполовину мертвым. А теперь, когда этот мертвец оказался живым, Хосок чувствовал себя похороненным заживо. Внутри него не было радости от того, что Тэ дышит. Было лишь ощущение грандиозного, разыгранного как по нотам обмана, где ему досталась роль самой преданной, ничего не подозревающей жертвы. С неба наконец упали первые тяжелые капли дождя. Они с тихим стуком ударялись о гранит, смывая серую пыль с верхушки камня и смешиваясь со слезами, которые Хосок уже не пытался останавливать. Он развернулся и медленно, волоча ноги, пошел прочь от могилы по узкой асфальтированной тропинке. Впереди был долгий путь домой. В пустую квартиру, где теперь, за пределами кладбища, ему предстояло принять самое сложное решение в жизни: сможет ли он когда-нибудь простить живого Тэхёна за ту безупречную смерть, которую тот ему подарил? Прошло два года. Время, вопреки расхожей поговорке, ничего не вылечило, но оно затянуло раны плотной, грубой коркой. Хосок смог. Вопреки собственным клятвам, вопреки пережитому аду и выжженному изнутри доверию, он нашел в себе силы открыть дверь той самой старой квартиры. Сначала были месяцы ледяного молчания, тихих истерик по ночам и чужих, пугающе осторожных прикосновений. Тэхён искупал вину каждым вдохом: он ловил каждый взгляд омеги, предугадывал любое желание и строил их разбитую вселенную заново, бережно склеивая осколки. И это сработало. Хосок снова научился спать по ночам, не вздрагивая от шорохов. Он снова начал улыбаться — искренне, тепло, так, как умел только он. В их дом вернулся забытый запах уютной выпечки, домашнего тепла и... любви. Оказалось, похоронить чувства к Тэхёну было окончательно невозможно. Хосок полюбил его снова — не того прежнего, идеализированного призрака из прошлого, а этого настоящего, притихшего, шрамированного изнутри альфу. Казалось, жизнь наконец-то повернулась к ним лицом. До вчерашнего дня. Хосок проснулся от странного ощущения пустоты. Солнечный луч резал глаза через щель в шторах, намекая, что утро уже давно перевалило за полдень. Обычно Тэхён будил его мягким поцелуем в плечо или запахом свежесваренного кофе, но сегодня в квартире стояла звенящая, пугающе знакомая тишина. Омега сел на кровати, и сердце мгновенно пропустило удар. Вторая половина постели была аккуратно заправлена. Холодная. — Тэ?.. — позвал Хосок, и его голос сорвался на хрип. Никто не отозвался. Чувствуя, как внутри разрастается липкий, первобытный ужас, Хосок вскочил с постели и босиком выбежал в коридор. Он проверил ванную, кухню, гостиную — никого. На кухонном столе не было привычной записки в духе: «Ушел в магазин, скоро буду, люблю тебя». Вместо этого на полированном дереве одиноко лежал мобильный телефон Тэхёна. Включенный. Без единого пропущенного вызова. Рядом покоилась его связка ключей и бумажник со всеми кредитками и документами. Хосок замер, глядя на эти вещи, и почувствовал, как воздух в легких превращается в жидкий азот. Весь его хрупкий, с таким трудом выстроенный мир за секунду разлетелся в щепки. Он рванул к шкафу в прихожей. Любимая черная куртка Тэхёна была на месте. Его обувь тоже. Но самого альфы нигде не было. Он ушел без телефона, без денег, без документов. Без предупреждения. Хосок медленно опустился на пол прямо в коридоре, прижимаясь спиной к входной двери. В ушах нарастал оглушительный, сводящий с ума гул. Разум отказывался верить в происходящее, подкидывая самые жуткие сценарии. Неужели те враги вернулись? Или Тэхён снова решил, что «ради его безопасности» нужно раствориться в воздухе? — Нет, нет, только не опять... — шептал омега, судорожно сжимая пальцами ткань домашней футболки на груди, туда, где снова разрывалось от боли сердце. — Пожалуйста, Тэхён, только не снова... Все те два года доверия, которые они собирали по крупицам, в одно мгновение смыло черной волной дежавю. Тэхён снова исчез, оставив Хосока один на один с самым страшным вопросом, который уже однажды едва не свел его в могилу: жив ли он вообще на этот раз? Прошло три дня. Три бесконечных, выжженных дня, за которые Хосок не сомкнул глаз ни на минуту. Квартира превратилась в склеп, где время замерзло на моменте исчезновения Тэхёна. На кухонном столе всё так же нетронутыми лежали его телефон, бумажник и ключи. От истощения, голода и непрекращающегося подспудного ужаса реальность вокруг Хосока начала истончаться. Границы между сном, которого не было, и бодрствованием окончательно стерлись. Пыль в лучах солнца казалась слишком тяжелой, а тишина — слишком громкой. К вечеру третьего дня, когда сумерки начали затапливать гостиную густыми чернильными пятнами, это случилось в первый раз. Хосок сидел на диване, подтянув колени к подбородку и уставившись в одну точку. Вдруг из прихожей донесся отчетливый, тихий шорох. Звук поворачивающегося в скважине ключа. Сердце омеги сделало судорожный кульбит и застряло где-то в горле. Дверь мягко скрипнула и открылась. В полумраке коридора показался знакомый высокий силуэт. Тэхён. Он был в той самой черной куртке, которая на самом деле продолжала висеть в шкафу. Он разулся, привычным жестом взъерошил свои густые волосы и повернулся к гостиной. На его лице играла та самая мягкая, теплая улыбка, которой он улыбался Хосоку все последние два года. — Эй, Сок-и, — тихо, с легкой хрипотцой позвал альфа, делая шаг в комнату. — Чего ты сидишь в темноте? Я же просил тебя не ждать меня так поздно. Хосок замер, боясь даже вздохнуть. Слезы мгновенно обожгли глаза. Всё это было настолько реальным: и этот бархатный голос, и легкий шлейф его любимого парфюма с нотками сандала, который, казалось, тут же заполнил пространство. — Тэ… — сорвался с губ омеги надрывный, умоляющий шепот. — Ты вернулся… Пожалуйста, скажи, что это правда. Тэхён подошел ближе, опустился на корточки прямо перед диваном и протянул к Хосоку ладонь. Омега, судорожно выдохнув, подался вперед и прижался щекой к этой ладони. Она была теплой. Настолько настоящей, что Хосок закрыл глаза, позволяя себе впервые за трое суток расслабиться. — Ну конечно, глупый, — ласково прошептал Тэхён, перебирая пальцами отросшие пряди волос Хосока. — Я здесь. Больше никто никуда не уйдет. Я обещал. Хосок плакал, чувствуя, как с плеч спадает эта свинцовая тяжесть. Он потянулся вперед, чтобы обнять альфу за шею, крепко прижаться к его груди, услышать стук сердца… Но как только его руки сомкнулись на пространстве, пальцы поймали лишь пустоту. Хосок распахнул глаза. Перед ним никого не было. Омега сидел на полу у дивана, обнимая самого себя за плечи. Воздух в комнате оставался ледяным и пах только застоявшимся горем. Никакого сандала. Никакого Тэхёна. — Нет, нет, нет… — Хосок в панике огляделся по сторонам, дыша часто и прерывисто. — Ты же был здесь! Я же чувствовал тебя! Тэ! В углу комнаты, у самого окна, тень от шторы вдруг шевельнулась. Хосоку показалось, что там снова кто-то стоит. Но теперь силуэт не улыбался. Он стоял неподвижно, спиной к нему, прямо как тогда, на кладбище. — Зачем ты пришел? — донесся из угла леденящий, искаженный голос Тэхёна, от которого по спине пробежали пресмыкающиеся мурашки. — Ты ведь сам похоронил меня. Помнишь? На куске гранита. Я мертв, Хосок. Из-за тебя. — Замолчи! — закричал Хосок, закрывая уши ладонями и зажмуриваясь изо всех сил. — Прекрати, пожалуйста, прекрати! Это неправда! Измученный разум, сорвавшийся с петель от повторного предательства и неопределенности, начал играть с ним в самую жестокую игру. Хосок больше не контролировал то, что видел. Альфа, который за два года вернул его к жизни, теперь возвращался к нему в виде призраков, соткавших его собственное безумие. Входная дверь, которую Хосок в своей панической агонии забыл запереть на замок, глухо стукнула о косяк. Этот приземленный, щелкающий звук ворвался в затуманенный разум омеги, на мгновение разогнав нависшие по углам темные силуэты. — Хосок-ши? Вы у себя? Голос, раздавшийся из прихожей, был глубоким, спокойным и совершенно чужим. В нем не было бархатной хрипоты Тэхёна, не было той пугающей загробной интонации из галлюцинаций. Он звучал весомо, трезво, как якорь для человека, тонущего в шторме собственного безумия. В гостиную, мягко ступая домашними тапочками, зашел Чон Чонгук — сосед из квартиры напротив. Высокий, широкоплечий, в простом сером свитшоте. Чонгук жил здесь чуть больше года, и они с Хосоком пересекались лишь пару раз у лифта, обмениваясь дежурными кивками. Хосок знал лишь то, что Чонгук работает ведущим специалистом в частной психиатрической клинике. И сейчас профессиональный взгляд доктора Чона мгновенно оценил обстановку: зашторенные окна, застоявшийся воздух, брошенные на столе вещи альфы и сам Хосок — бледный, растрепанный, сжимающий голову руками прямо на полу. Чонгук не стал кричать или испуганно отпрядывать. Он медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ паники, опустился на одно колено в паре метров от омеги. — Хосок-ши, посмотрите на меня. Сделайте глубокий вдох. Я — Чон Чонгук, ваш сосед. Вы дома, в безопасности. Тот, кого вы сейчас видите в углу — это проекция вашего уставшего мозга. Там никого нет. Хосок содрогнулся, медленно переводя взгляд покрасневших, воспаленных глаз на соседа. Образ Тэхёна у окна начал медленно растворяться, превращаясь в обычную тень от плотной портьеры. — Он… он опять ушел, — хрипло, едва ворочая сухими губами, выдохнул Хосок. — Телефон… деньги… всё оставил. Его нет. Или он мертв? Я не знаю… Я схожу с ума, Чонгук-ши. Он забрал мою душу. Чонгук протянул руку и аккуратно, прося разрешения взглядом, сжал холодные, подрагивающие пальцы Хосока. Его ладонь была по-настоящему живой и теплой, без обмана. — Мы вернем вашу душу назад, Хосок. Я обещаю вам. Но сейчас вам нужно поспать. Этот вечер стал точкой отсчета для долгих, мучительных лет борьбы. Чонгук не просто остался в ту ночь — он фактически взял шефство над сломанным омегой. Процесс реабилитации продвигался микроскопическими, едва заметными шагами. Депрессия Хосока оказалась глубокой, многослойной топью, подпитываемой повторной травмой брошенности. Первый год Чонгук буквально учил его заново существовать. Он контролировал прием медикаментов, которые помогали заглушить невыносимую душевную боль и выровнять серотониновый провал. Альфа терпеливо сидел у его кровати, когда Хосока накрывали внезапные приливы паники — те моменты, когда омеге казалось, что стены квартиры сжимаются, а в легких заканчивается кислород. Врач просто держал его за руку и считал вслух: «Вдох на четыре счета, задержка, выдох на четыре…». Его ровный, уверенный голос становился для Хосока единственным ориентиром в темноте. Самой сложной битвой были галлюцинации. Образ Ким Тэхёна — то нежного и любящего, то обвиняющего и холодного — преследовал Хосока в коридорах, на кухне, отражался в зеркалах. Чонгук использовал когнитивную терапию, заставляя Хосока анализировать реальность: «Посмотри на вещи Тэхёна. Они лежат на столе. Телефон выключен. Тот, кого ты видишь у двери, не может быть им, потому что реальный Тэхён ушел. Это твоя боль обретает форму». Месяц за месяцем, под чутким и невероятно бережным руководством Чонгука, сознание Хосока начало укрепляться. Призраки Тэхёна, так долго бродившие по квартире при свете дня, начали бледнеть. Они больше не материализовались посреди гостиной, не заговаривали с ним чужими голосами. На второй год терапии дневные галлюцинации исчезли вовсе. Они уступили место ночным кошмарам. Теперь Ким Тэхён приходил к Хосоку только тогда, когда омега закрывал глаза. Это были ужасные, липкие сны, в которых Тэхён то снова разбивался в аварии, то стоял на краю фальшивой могилы и уходил в туман, не оборачиваясь. Хосок часто просыпался в холодном поту, с безмолвным криком на губах. Но теперь, распахивая глаза, он видел не пустоту и не призраков. В кресле у окна, под тусклым светом торшера, часто сидел Чонгук с какой-нибудь медицинской книгой в руках. Услышав прерывистое дыхание Хосока, он закрывал книгу, подходил ближе и протягивал стакан воды. — Это просто сон, Хосок. Ужасный, тяжелый сон. Но ты проснулся, и всё кончено. Я здесь. Чонгук не пытался заменить собой Тэхёна. Он не торопил события и не требовал от Хосока невозможного. Он просто стал той незыблемой скалой, о которую разбивались волны чужого безумия. И постепенно, сквозь пелену многолетнего траура и панических атак, Хосок начал замечать, какими теплыми и надежными были глаза его доктора. Глаза человека, который выбрал не спасать его изощренными «смертями», а остался рядом, чтобы проживать с ним каждый тяжелый, но абсолютно реальный день. Прошло еще три года. Пять лет с момента, как Ким Тэхён бесследно исчез во второй раз, оставив на столе свою прошлую жизнь, и пять лет с тех пор, как Чон Чонгук переступил порог этой квартиры не как случайный сосед, а как спаситель. Теперь Хосоку было тридцать. Когда он смотрел в зеркало, он больше не видел того испуганного, затравленного омегу, который прятался от собственных дневных призраков. Кожа приобрела здоровый оттенок, в глазах появилась осознанность, а на кухонном столе вместо брошенных вещей Тэхёна теперь стояли свежие цветы и аккуратные стопки медицинских бланков Чонгука. Кошмары всё еще приходили. Не так часто — может, пару раз в месяц, обычно в дождливые октябрьские ночи, когда память тела срабатывала против его воли. В одну из таких ночей Хосок резко распахнул глаза. Сердце привычно сделало тяжелый удар, но паника больше не сковывала горло удушающим спазмом. Во сне Тэхён снова стоял на кладбище, но его силуэт был размытым, словно старая, выцветшая фотография. Хосок повернул голову. На дворе стоял глубокий май. Окно было приоткрыто, и занавеска мерно покачивалась от теплого ночного ветра, впуская в комнату свежий запах цветущей сирени. Рядом, на соседней половине кровати, тихо и мерно дышал Чонгук. Граница между «доктором» и «любимым человеком» стерлась так плавно, что Хосок даже не заметил, в какой именно момент объятия после кошмаров превратились в нечто большее. Чонгук завоевывал его доверие не громкими словами и не безумными романтическими жестами, а своим ежедневным, надежным присутствием. Он был рядом, когда Хосоку было плохо, и остался, когда тому наконец-то стало хорошо. Хосок осторожно, стараясь не разбудить, придвинулся ближе и положил ладонь на широкую грудь альфы. Чонгук сквозь сон почувствовал это движение: его тяжелая, теплая рука автоматически легла Хосоку на талию, прижимая к себе, а губы уткнулись в макушку омеги. — Снова сон? — сонным, хриплым шепотом спросил Чонгук, не открывая глаз, но сильнее окутывая Хосока своим успокаивающим запахом горького шоколада и дерева. — Да, — тихо ответил Хосок, уткнувшись носом в его шею. — Но мне больше не страшно. Он просто ушел. На этот раз насовсем. — Хорошо, — Чонгук оставил мягкий поцелуй на его лбу. — Спи, Сок-и. Я держу тебя. Хосок закрыл глаза, чувствуя абсолютное, умиротворяющее тепло. Он знал, что где-то в этом мире, возможно, всё еще ходит Ким Тэхён — живой, свободный, играющий в свои очередные шпионские игры или скрывающийся от новых врагов. Хосок больше не злился на него и не искал ответов. Тэхён выбрал свою свободу и безопасность в одиночку. А Хосок выбрал реальность. Реальность, в которой его любили по-настоящему — без тайн, без фальшивых смертей и без исчезновений. В этой реальности у него был Чонгук, и этого было более чем достаточно. Переход от терапии к личным отношениям не был мгновенным. Это был осознанный, трепетный путь, где каждый шаг давался с трудом, но вел к исцелению. Тот вечер начался как обычный майский день, когда кошмары окончательно отступили, оставив после себя лишь чистое, звенящее желание жить. Чонгук, как и всегда, был рядом, но его взгляд — обычно профессионально-сдержанный и поддерживающий — изменился. В нем появилось то, что Хосок так долго боялся увидеть и одновременно отчаянно жаждал: глубокая, осознанная страсть мужчины к своему омеге. В гостиной горел лишь тусклый торшер, отбрасывая мягкие тени на стены, которые больше не казались Хосоку чужими и пугающими. Чонгук сидел на краю дивана, а Хосок стоял чуть поодаль, глядя на него сверху вниз. В воздухе отчетливо смешались их ароматы — успокаивающий, терпкий запах горького шоколада альфы и едва уловимый, наконец-то распустившийся после долгих лет траура аромат спелой кустовой розы Хосока. — Ты уверен, Хосок-а? — тихо, с легкой хрипотцой спросил Чонгук. Как врач, он знал цену согласия; как влюбленный альфа, он едва сдерживал себя. — Я не хочу торопить тебя. Если ты видишь во мне только опору... Хосок не дал ему договорить. Он сделал шаг вперед, опускаясь перед Чонгуком на колени, и положил свои ладони на его бедра. — Я вижу тебя, Чонгук. Не доктора Чона. Тебя. И я хочу быть с тобой. Полностью. Этот ответ сорвал последние внутренние тормоза альфы. Чонгук мягко, но решительно потянул Хосока за талию вверх, пересаживая к себе на бедра, и впился в его губы глубоким, собственническим поцелуем. Это не было похоже на те осторожные прикосновения, которыми они обменивались раньше. Это был поцелуй, полный накопившейся за годы страсти, упрямого желания заявить свои права на этого израненного, но такого сильного омегу. Одежда исчезала стремительно, оставаясь ворохом ткани на полу. Каждое прикосновение Чонгука к обнаженной коже Хосока было одновременно горячим и невероятно точным. Альфа изучал его тело, словно самую важную карту в своей жизни, стараясь каждым движением ладоней выжечь воспоминания о прошлом. Он осыпал поцелуями шею, ключицы, спускаясь ниже к груди, заставляя Хосока выгибаться навстречу и судорожно вплетаться пальцами в густые темные волосы альфы. Когда они переместились на кровать, Чонгук аккуратно развел стройные бедра Хосока, устраиваясь между ними. Он действовал уверенно, но с колоссальным вниманием к деталям. Подготовка была долгой и тщательной: Чонгук ласкал омегу пальцами, обильно покрывая его собственной естественной смазкой, мягко растягивая и прислушиваясь к каждому вздоху, к малейшему изменению в ритме чужого дыхания. — Расслабься, маленький мой, — шептал Чонгук прямо в губы Хосоку, ловя его рваные выдохи. — Смотри на меня. Только на меня. Хосок распахнул глаза, послушно фиксируя взгляд на темных, горящих желанием глазах Чонгука. В этот момент, когда альфа медленно, сдерживая бурлящую внутри силу, начал проникать внутрь него, Хосок почувствовал, как по телу прошла мощная волна жара. Чонгук входил тягуче, заполняя его до самого предела, давая омеге время привыкнуть к своим размерам. Хосок судорожно вздохнул, его пальцы впились в широкие плечи альфы, оставляя легкие покраснения. Как только Чонгук почувствовал, что внутренние мышцы Хосока расслабились, принимая его полностью, он начал двигаться. Это были сильные, глубокие толчки, пропитанные первобытной страстью. Альфа не сдерживал себя, но при этом максимально центрировал всё свое внимание на удовольствии Хосока. Он менял угол, подстраивался, искал ту самую точку, от прикосновения к которой омега терял контроль над собой. Когда Чонгук нашел её, Хосок громко, надрывно застонал, запрокидывая голову назад. Постель под ними смялась, простыни казались раскаленными. Альфа зафиксировал бедра Хосока своими крепкими руками, увеличивая темп и глубину проникновения. Каждый толчок отзывался внизу живота омеги искрящейся, невыносимо приятной судорогой. Чонгук страстно, без остатка отдавал себя этому акту, вбиваясь в податливое тело, заставляя Хосока плакать — но теперь это были слезы чистейшего, долгожданного экстаза. — Чонгук... Ах, Гук-и, сильнее... пожалуйста, — умолял Хосок, полностью растворяясь в этих ощущениях. Его собственное возбуждение достигло пика, с кончика сочилась влага, пачкая их животы. Альфа зарычал, поддаваясь этому призыву. Он приподнял Хосока за поясницу, делая последние, самые мощные и глубокие толчки, проникая так далеко, насколько это было возможно. Комната наполнилась звуками тяжелого дыхания, шлепками тел и сладким, удушающим ароматом их смешавшихся феромонов. Хосок содрогнулся первым, его накрыл мощный, вышибающий мысли из головы оргазм, мышцы внутри него судорожно сжались, пульсируя вокруг чужого члена. Это сжатие стало последней каплей для Чонгука — с хриплым, животным стоном он излился глубоко внутрь своего омеги, заполняя его до краев своим горячим семенем. Они еще долго лежали в темноте, тяжело дыша и не размыкая объятий. Чонгук аккуратно вышел, но тут же притянул обмякшее, подрагивающее тело Хосока к своей груди, укрывая их обоих одеялом. Он целовал его мокрые виски, щеки и губы, шепча слова благодарности. И Хосок, засыпая на этой надежной груди, впервые за много лет чувствовал себя не просто спасенным, а по-настоящему живым и любимым. Утро после той ночи началось не с привычной тишины, а с мягкого шороха занавесок и тепла, которое, казалось, навсегда поселилось под кожей Хосока. Солнечные лучи золотили постель, а в воздухе всё еще отчетливо читался их общий, густой и сладкий аромат. Чонгук проснулся первым, но не ушел. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и неотрывно смотрел на спящего омегу. В его взгляде больше не было профессиональной настороженности — только глубокое, спокойное умиротворение мужчины, который наконец-то дождался своего счастья. Как только Хосок зашевелился и медленно открыл глаза, Чонгук мягко улыбнулся и наклонился, чтобы коснуться его губ невесомым поцелуем. — Доброе утро, — тихо сказал альфа, убирая упавшую на лоб Хосока прядь волос. — Как ты себя чувствуешь? Хосок потянулся, чувствуя приятную, тягучую слабость во всем теле. Мышцы немного поднывали, напоминая о ночной страсти, но внутри, там, где раньше годами зияла черная дыра, теперь разливалось чистое, концентрированное тепло. Впервые за пять лет его мысли не были заняты прошлым. — Я дома, — улыбнулся Хосок, обвивая шею Чонгука руками и утыкаясь носом в его ключицу. — С тобой я чувствую себя живым. Прошел месяц. Жизнь окончательно вошла в новое, счастливое русло. Чонгук постепенно перевозил свои вещи из квартиры напротив, и теперь их быт стал общим. Хосок устроился на работу в небольшую уютную галерею — его всегда тянуло к искусству, и теперь, когда разум очистился от призраков, он наконец-то смог вернуться к нормальной социальной жизни. В один из пятничных вечеров Хосок возвращался домой чуть позже обычного. Чонгук задерживался на дежурстве в клинике, поэтому омега решил приготовить ужин к его приходу. Он шел по улице, вдыхая теплый июньский воздух, и перебирал в голове рецепты, когда его внимание привлекла странная деталь на входе в их трехэтажный дом. Возле подъезда стоял мужчина. Высокий, в темной одежде, несмотря на летнее тепло, и с низко надвинутой на глаза кепкой. В его позе было что-то пугающе знакомое, от чего у Хосока на секунду перехватило дыхание. Память тела мгновенно отозвалась легким уколом старой паники. Омега замедлил шаг, сжимая в руках пакет с продуктами. Мужчина у подъезда, словно почувствовав чужой взгляд, медленно поднял голову. Под козырьком кепки блеснули глубокие, темные глаза. На мгновение показался знакомый разворот плеч и резкие, аристократичные черты лица. Тэхён. Сердце Хосока сделало бешеный кульбит, но тут же... остановилось. Не было той разрывающей боли, как два года назад на кладбище. Не было того удушающего безумия, как три года назад в пустой квартире. Была лишь странная, отрезвляющая пустота. Силуэт Тэхёна больше не казался ему всемогущим призраком. Это был просто человек из далекого, покрытого пылью прошлого. Тэхён смотрел на него долго, пронзительно, словно пытался прочесть по лицу Хосока всё, что произошло за эти пять лет. Он сделал едва заметное движение вперед, словно собирался подойти или окликнуть, но в этот момент у ворот двора послышался звук подъезжающей машины. Это был внедорожник Чонгука. Хосок перевел взгляд на фары автомобиля, а когда через секунду снова посмотрел на подъезд — у входа уже никого не было. Тэхён исчез так же бесследно и тихо, как делал это всегда. Он снова растворился в сумерках, оставив после себя лишь легкий шелест ветра. Из машины вышел Чонгук. Заметив Хосока, он тут же широко улыбнулся, забрал у него тяжелый пакет и приобнял за талию. — Привет. Долго ждешь? Что-то случилось? — заботливо спросил альфа, заметив, что омега слегка рассеян. Хосок еще раз посмотрел на то место, где только что стоял призрак его прошлого. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий озоном и близким дождем, а затем повернулся к Чонгуку и крепко прижался к его плечу. — Нет, ничего, — тихо, но абсолютно уверенно ответил Хосок. — Просто показалось. Пойдем домой, Гук-и. Я очень соскучился. Он больше не собирался бежать за тенями. Его реальность держала его за руку, и эту реальность он больше никому бы не отдал. Через несколько минут они сидели на кухне. На плите тихо потирал боками пузатый чайник, наполняя небольшое пространство ароматом мятного чая, который Чонгук всегда заваривал Хосоку после долгих дней. В квартире было тепло, уютно, свет от подвесной лампы мягко падал на деревянный стол, но омега едва прикасался к своей кружке. Он крутил её в ладонях, разглядывая хаотичные блики на керамике, и молчал. Чонгук заметил это сразу. За годы практики и совместной жизни он научился читать Хосока как открытую книгу. Он видел эту едва заметную вертикальную складку между бровей омеги, эти слишком неподвижные плечи. Альфа не давил. Он просто сел напротив, накрыл ладонью пальцы Хосока, мягко останавливая их нервное движение, и тихо позвал: — Хосок-а. Расскажи мне. Омега вздрогнул, поднимая взгляд. В темно-карих глазах Чонгука не было осуждения или готовности выписать новый рецепт. Там была только бесконечная, надежная готовность слушать. Хосок глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри ворочается застарелый, глухой страх. Ему было невыносимо стыдно. Стыдно перед человеком, который буквально по крупицам собирал его разум, признаваться, что... — Он был там, — очень тихо, почти одними губами произнес Хосок. — Возле подъезда. Когда я возвращался. Пальцы Чонгука на его руке на долю секунды сжались крепче, но лицо альфы осталось спокойным. Как профессионал, он мгновенно задвинул личные эмоции на задний план, активируя режим поддержки. — Силуэт? — мягко уточнил Чонгук. — Ты почувствовал приближение паники перед этим? Давай разберем триггер. Был сильный стресс на работе? Хосок горько покачал головой и аккуратно вытянул руку, чтобы взять Чонгука за обе ладони. Ему нужно было чувствовать этот осязаемый, физический якорь, чтобы произнести то, что изменит всё. — Нет, Гук-и. Это... это был не приход. Это была не галлюцинация. Чонгук замер, внимательно вглядываясь в лицо омеги. — Мой мозг сейчас абсолютно чист, я знаю разницу, — продолжал Хосок, и его голос, вопреки всему, звучал удивительно твердо. — Тени не отбрасывают шагов, Чонгук. И тени не оборачиваются на звук твоей подъезжающей машины с таким... живым испугом. Это был Ким Тэхён. Настоящий. Он стоял у нашего дома и смотрел на меня. На кухне повисла тяжелая, густая тишина. Свист чайника вдруг показался слишком громким, и Чонгук протянул руку, молча выключая конфорку. Внутри альфы сейчас происходила тихая ментальная катастрофа. Пять лет он лечил Хосока от призрака, который, как выяснилось, до сих пор физически топчет эту землю и смеет возвращаться, ставя под угрозу всё то хрупкое ментальное здоровье, которое они отвоевывали у депрессии зубами. Чонгук перевел дыхание. Его челюсть упрямо сжалась, а в глазах впервые за вечер мелькнула опасная, чисто альфичья искра. — Он подходил к тебе? Пытался заговорить? — голос доктора Чона стал чуть ниже, приобретая те самые собственнические, защитные нотки. — Нет, — Хосок мягко погладил Чонгука по большим ладоням, успокаивая его встречную бурю. — Как только ты повернул во двор, он исчез. Сбежал. Как и всегда. Хосок поднялся со своего стула, обошел стол и сел к Чонгуку на колени, утыкаясь лбом в его плечо. Альфа тут же крепко, до хруста в ребрах, обнял его, пряча лицо в изгибе чужой шеи и жадно вдыхая аромат кустовой розы. — Мне жаль, что он вернулся, — глухо прошептал Чонгук в кожу омеги. — Мне жаль, что тебе снова пришлось это увидеть. Если он появится еще раз... — Гук-и, послушай меня, — Хосок отстранился, заставляя альфу посмотреть себе в глаза. На губах омеги играла слабая, но абсолютно искренняя улыбка. — Мне не страшно. Когда я увидел его, внутри ничего не екнуло. Мое сердце не разбилось. Знаешь, что я почувствовал? Чонгук молча ждал, всматриваясь в любимое лицо. — Усталость от чужой глупости. И всё, — выдохнул Хосок. — Я рассказал тебе не потому, что мне плохо. А потому, что между нами больше не должно быть никаких призраков. Я люблю тебя, Чон Чонгук. И живой Тэхён пугает меня гораздо меньше, чем его мертвая тень, с которой ты помог мне справиться. Чонгук смотрел на него — взрослого, сильного, полностью исцелившегося омегу, который только что окончательно захлопнул дверь в свое прошлое. Альфа облегченно выдохнул, и на его лицо вернулась прежняя теплая улыбка. Он притянул Хосока к себе для долгого, глубокого поцелуя, без слов обещая, что больше ни один человек из прошлого не сможет разрушить их настоящее. На кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была совершенно иной — не гнетущей, не тяжелой, а замершей, словно весь мир вокруг них внезапно поставили на паузу. Свист выключенного чайника окончательно сошел на нет, и лишь мерное, тихое тиканье настенных часов отсчитывало секунды новой реальности. Чонгук замер, так и не успев отстраниться после поцелуя. Его руки, по-прежнему надежно обнимавшие Хосока за талию, слегка дрогнули. Как практикующий врач, он привык моментально обрабатывать любую входящую информацию, выстраивать логические цепочки и сохранять абсолютное хладнокровие. Но сейчас медицинские термины, графики и протоколы лечения просто вылетели у него из головы, уступая место чистому, оглушительному шоку альфы, который только что услышал самое главное признание в своей жизни. Хосок продолжал сидеть на его коленях, не разрывая зрительного контакта. Его щеки, еще минуту назад бледные от воспоминаний о встрече у подъезда, теперь окрасились нежным, розоватым румянцем. – А ещё... Я беременный, – едва шевеля языком, прошептал Хосок. Его голос прозвучал так тихо, будто он доверил ночной темноте свою самую сокровенную, самую хрупкую тайну. Сказать это вслух оказалось одновременно легко и пугающе — это было окончательное, бесповоротное подтверждение того, что его жизнь больше никогда не вернется к прежней скорби. Внутри него зарождалось новое начало. Чонгук медленно перевел дыхание. Его взгляд скользнул с лица омеги вниз, к его животу, который пока еще оставался абсолютно плоским под свободной домашней футболкой. Большая, теплая ладонь альфы осторожно, словно боясь повредить бесценный фарфор, легла на ткань, мягко прижимаясь к телу Хосока. — Беременный… — эхом повторил Чонгук, и в его обычно уверенном голосе прорезались непривычные, мальчишеские нотки благоговения. Он снова поднял глаза на Хосока, и в их темной глубине зажглось такое солнце, какого омега не видел за все годы их знакомства. — Сок-и… Ты… господи. — Две недели, — Хосок накрыл ладонь Чонгука своей, переплетая их пальцы прямо поверх футболки. — Я узнал сегодня утром, до того, как пойти в галерею. Хотел сделать тебе сюрприз за ужином, но потом этот случай у подъезда… Я испугался, Чонгук. Испугался, что это прошлое снова попытается забрать у меня будущее. Но когда я сел к тебе на колени, я понял: никакие призраки не имеют силы над тем, что есть у нас. Чонгук резко, с глухим, счастливым выдохом притянул его к себе, утыкаясь носом в шею омеги. На этот раз его объятия были невероятно бережными, контролируемыми — альфа подсознательно оберегал его, окутывая своей защитной, плотной аурой горького шоколада. В этом запахе больше не осталось ни капли тревоги, только первобытная, торжествующая радость. — Никто ничего не заберет, — горячо, до хруста в собственном голосе пообещал Чонгук, покрывая быстрыми поцелуями кожу на шее Хосока. — Я никому не позволю даже посмотреть в вашу сторону. Слышишь меня? Ким Тэхён остался в прошлом, Хосок. Он мертв для этой семьи. Здесь и сейчас есть только ты, я и наш малыш. Хосок закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы — но это были слезы абсолютного, выстраданного облегчения. Пять лет назад он царапал ногтями холодное надгробие, проклиная весь мир за свое одиночество. Сегодня он сидел на коленях у человека, который подарил ему целый мир взамен разбитого. А там, за окном, в сырых июньских сумерках, Ким Тэхён мог сколько угодно всматриваться в светящиеся окна третьего этажа. Он мог быть трижды живым, свободным и опасным, но для Хосока он окончательно превратился в ничто. Слишком поздно возвращаться туда, где тебя уже отболели, вылечили и заменили настоящей, пульсирующей под сердцем жизнью. Прошел еще один год. Октябрьские туманы и майские грозы сменяли друг друга, но в квартире на третьем этаже время больше не измерялось былым горем. Теперь его мерилом стали крошечные распашонки, тихая колыбельная по вечерам и мерное, сладкое сопение в детской кроватке. Малыш родился в конце января — в самый разгар морозной сеульской зимы. Когда Чонгук впервые взял на руки этот крошечный, завернутый в теплое одеяло сверток, его руки, повидавшие немало на врачебной практике, заметно дрожали. Хосок, бледный, но бесконечно счастливый, наблюдал за ними с больничной койки, чувствуя, как его сердце окончательно и безвозвратно исцеляется. Вопрос с именем решился сам собой, тихо и единогласно. — Юнги, — прошептал Хосок, когда они уже вернулись домой и вместе сидели у колыбели. — Чон Юнги. Мне хочется, чтобы его имя звучало крепко, как опора, но при этом несло в себе внутренний свет. Чонгук тогда лишь молча улыбнулся, целуя омегу в висок и переведя взгляд на спящего сына. Юнги рос удивительно спокойным ребенком. В отличие от других младенцев, он редко плакал, предпочитая внимательно, не по-детски серьезно рассматривать мир своими темными, пуговчатыми глазками. Чонгук часто шутил, что малыш унаследовал от него истинно докторское хладнокровие. Субботнее утро началось с тихого детского лепета. Хосок открыл глаза и обнаружил, что Чонгука рядом нет, но из гостиной доносился приглушенный родной голос. Омега накинул мягкий халат и тихонько заглянул в комнату. Картина, представшая перед ним, заставила его губы расплыться в нежной улыбке. Широкоплечий Чонгук лежал на ковре прямо на животе, а маленький Юнги, которому уже исполнилось четыре месяца, вовсю пытался ползти по его спине, забавно перебирая пухлыми ножками и хватая альфу за домашнюю футболку. — Давай, Юнги-я, еще немного, — подбадривал сына Чонгук, осторожно придерживая его ладонью за круглый животик. — Ты сильный, у тебя получится. Заметив в дверях Хосока, Чонгук повернул голову, и его глаза мгновенно потеплели. — Проснулся, папа? Смотри, как наш Юнги продвинулся. Скоро придется бегать за ним по всей квартире. Хосок подошел ближе, опустился на ковер рядом с ними и аккуратно погладил малыша по мягким, едва отросшим темным волосам. Маленький Юнги тут же отозвался — забавно агукнул и попытался поймать палец Хосока своей крошечной ручкой. — Настоящий боец, — тихо рассмеялся Хосок, позволяя сыну ухватиться за свой указательный палец. В этот момент, глядя на Чонгука и их маленького Юнги, Хосок вдруг поймал себя на мысли, что он больше вообще не вспоминает о прошлом. Тень Ким Тэхёна, когда-то казавшаяся ему непреодолимым проклятием, окончательно растворилась, не оставив после себя даже легкой грусти. Живой ли Тэхён, мертвый ли — это больше не имело никакого значения. Вся его вселенная, вся его выстраданная, настоящая жизнь сейчас сосредоточилась здесь, на этом ковре, в крепких руках Чонгука и в доверчивом взгляде маленького Юнги. Хосок наклонился, целуя сначала сына в пухлую щечку, а затем Чонгука — в губы, долго и с глубокой, безмолвной благодарностью за то, что они есть друг у друга. Прошел еще год. Юнги отпраздновал свой первый день рождения — шумный, веселый, наполненный смехом друзей и яркими воздушными шарами. Малыш, как и предсказывал Чонгук, вовсю топал по квартире своими маленькими ножками, заставляя родителей ежеминутно быть начеку. Он рос смышленым и удивительно ласковым альфой, который обожал собирать пирамидки вместе с папой и засыпать исключительно на широкой груди отца. Для Хосока этот год стал окончательным триумфом над прошлым. Благодаря Чонгуку и сыну, он перестал оглядываться назад. Старые страхи и депрессия казались теперь лишь смутным, чужим воспоминанием, словно всё это случилось в какой-то другой, ненастоящей жизни. Наступил теплый майский вечер. Чонгук забрал Юнги из яслей и уехал на часовую консультацию в клинику, пообещав вернуться к ужину. Хосок остался дома один. Он открыл окна настежь, впуская в квартиру весеннюю прохладу и шум просыпающегося после зимы города, и принялся возиться на кухне. Раздался короткий, нерешительный звонок в дверь. Хосок удивленно вскинул брови — Чонгук всегда открывал своим ключом, а гостей они сегодня не ждали. Омега вытер руки полотенцем, вышел в прихожую и без задней мысли потянул за ручку. На пороге стоял Ким Тэхён. На этот раз на нем не было капюшона или кепки. Он стоял с открытым лицом, одетый в дорогое пальто, но выглядел при этом потерянным и отчаянно уставшим. Его глаза, когда-то бывшие для Хосока центром вселенной, сейчас лихорадочно осматривали лицо омеги, выискивая хоть каплю прежнего обожания. — Хосок… — тихо, с надрывом произнес Тэхён, делая шаг вперед, но не переступая порог. — Я знаю, прошло много времени. Я знаю, что виноват. Но теперь всё действительно позади. Мне больше не нужно прятаться. Я пришел за тобой. Давай уедем? Начнем всё сначала, где угодно. Хосок замер. Но внутри него не поднялась буря. Сердце не заколотилось от ужаса или внезапной любви. Он смотрел на Тэхёна и чувствовал… абсолютно ничего. Перед ним стоял просто красивый чужак, который опоздал на целую жизнь. Омега мягко, но уверенно положил руку на край двери, обозначая границу. — Тэхён, — спокойно и ровно ответил Хосок, и его собственный голос поразил его своей твердостью. — Ты ошибся адресом. Человек, который ждал тебя и умирал от горя, действительно остался на том кладбище. Ты сам его там похоронил. — Хосок, послушай меня, я любил тебя! Я спасал нас! — в глазах Тэхёна плеснулась паника, он протянул руку, пытаясь коснуться пальцев омеги. — А меня спасли по-настоящему, — мягко перебил его Хосок, отводя руку назад. — Без игр в прятки и фальшивых смертей. Каждый день, шаг за шагом. В этот момент из глубины коридора, из детской комнаты, донесся тихий писк забытой на полу электронной игрушки Юнги. Тэхён вздрогнул, его взгляд упал на стоящую в прихожей маленькую детскую обувь, а затем — на обручальное кольцо, блеснувшее на пальце Хосока. Осознание ударило альфу видимым физическим перекосом: он опоздал не просто на пару лет, он потерял Хосока навсегда. — Уходи, Тэхён, — тихо, но бесповоротно сказал Хосок. — Не ломай свою жизнь дальше. Мою у тебя сломать больше не получится. У меня есть семья. У меня есть сын Юнги. И я счастлив. Тэхён медленно опустил руку. Его лицо осунулось, став серым. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но поняв, что защитная стена Хосока монолитна, лишь беззвучно кивнул. Он сделал шаг назад, растворяясь в полумраке лестничной клетки. Хосок закрыл дверь и запер её на замок. Он прислонился спиной к деревянной поверхности, сделал глубокий, чистый вдох и улыбнулся. Прошлое пришло, постучалось и ушло ни с чем. Через двадцать минут в замке повернулся родной ключ. Дверь распахнулась, и в прихожую ворвался шумный, веселый вихрь. — Папа! — звонко закричал маленький Юнги, протягивая ручки прямо с порога. Чонгук, придерживая сына, внимательно посмотрел на Хосока, мгновенно уловив шлейф чужого, едва заметного альфичьего запаха, который еще не успел выветриться из прихожей. Глаза доктора Чона опасно сузились, но Хосок лишь тепло рассмеялся, шагнул навстречу и забрал у него сына, крепко прижимая малыша к себе. — Всё хорошо, Гук-и, — шепнул Хосок, целуя Чонгука в губы, отдавая ему всю свою любовь и верность. — Теперь всё окончательно хорошо. Наш чайник закипел, пойдемте ужинать. На кухне приятно пахло домашним ужином, запеченным мясом и свежей зеленью. Маленький Юнги, сидя в своем высоком детском стульчике, вовсю уплетал овощное пюре, то и дело размазывая его по пухлым щечкам и довольно лопоча что-то на своем младенческом языке. Чонгук сидел рядом, но его взгляд то и дело возвращался к Хосоку. Альфа всё еще был слегка напряжен после того, как уловил посторонний запах в прихожей. Как защитник и глава семьи, он подсознательно сканировал пространство, проверяя, в безопасности ли его омега. Хосок заметил эту легкую тень беспокойства на лице мужа. Он мягко улыбнулся, поставил в центр стола тарелку с теплыми булочками и сел напротив Чонгука. Взяв свою вилку, омега как бы невзначай перевел взгляд на сына, а затем снова посмотрел на Чонгука. Его глаза лучились каким-то особенным, заговорщическим теплом. — Гук-и, — тихо позвал Хосок, привлекая внимание альфы. — Знаешь, то, что сегодня приходил Тэхён… это действительно поставило финальную точку. Но я рад, что это случилось именно сегодня. Чонгук отложил приборы и внимательно посмотрел на мужа, прислушиваясь к его интонациям. — Почему именно сегодня, Сок-и? — спросил он, накрывая ладонью руку Хосока. Хосок глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри зарождается трепетная, звенящая радость. Он аккуратно высвободил руку, потянулся к карману своего домашнего кардигана и достал оттуда небольшой белый футляр, мягко подвинув его по столу прямо к Чонгуку. — Потому что прошлое окончательно ушло в тот самый день, когда наше будущее решило стать еще больше, — с легким румянцем на щеках прошептал омега. — Я сегодня заехал в клинику перед галереей, чтобы забрать результаты анализов… Чонгук, у нашего Юнги скоро будет братик. Я снова беременный. Время на кухне словно опять замедлило свой ход. Юнги весело стукнул пластиковой ложкой по столу, издав звонкий шлепок, но Чонгук этого даже не услышал. Альфа опустил взгляд на футляр, затем резко перевел его на Хосока. В его глазах пронеслась целая буря эмоций: от секундного ступора профессионального медика, высчитывающего сроки, до оглушительного, чистого восторга любящего мужа и отца. Вся та остаточная тревога от визита незваного гостя мгновенно испарилась, выжженная этой потрясающей новостью. — Снова?.. — хрипло переспросил Чонгук, и на его лице расцвела та самая широкая, невероятно счастливая улыбка, которую Хосок любил больше всего на свете. Чонгук резко поднялся со своего места, обошел стол и практически выдернул Хосока из-за стула, бережно, но крепко прижимая к своему телу. Он уткнулся лицом в шею омеги, шумно вдыхая его аромат, который прямо сейчас на глазах менялся, приобретая те самые неповторимые, сладкие «гнездовые» нотки кустовой розы. — Боже, Хосок… Спасибо, — глухо шептал Чонгук, покрывая быстрыми, горячими поцелуями его шею, щеки и губы. — Спасибо тебе. Я… я самый счастливый альфа в мире. Юнги, заметив, что родители обнимаются, звонко рассмеялся и потянул ручки из своего стульчика, требуя внимания. Хосок, смеясь сквозь выступившие слезы радости, отстранился от Чонгука и погладил сына по голове. — Смотри, Юнги-я, — ласково сказал омега, поворачиваясь к малышу. — Скоро ты будешь старшим братом. Будешь защищать нашего маленького, как папа защищает нас? Малыш, словно поняв важность момента, серьезно кивнул и забавно сморщил носик, вызывая у родителей одновременный смех. Чонгук снова обнял Хосока со спины, положив свои большие, теплые ладони на его пока еще абсолютно плоский живот. Теперь этот дом был защищен не просто замками или стенами, а тройным кольцом любви, в котором прошлому Ким Тэхёна никогда больше не нашлось бы и миллиметра свободного пространства.