Неоновый полудемон

Неоновый свет прорезает темноту. Не освещает — вычерчивает. Обводит по контуру. Дополняет форму и насыщает содержанием. Для Руми этот свет — естественная среда. Она перемещается в нём плавно и неуловимо; каждый жест — новая грань прекрасного, каждая пропетая нота — гимн возведённой в абсолют эстетике. Слова отходят на второй план, становятся просто звуком. И это сочетание звука, света и движений Руми создаёт новое пространство в рамках сцены, работающее по своим правилам, и берёт всех зрителей в плен — словно лишь то, что происходит с ней, реально, а остальные — всего лишь тени, которые она отбрасывает, когда танцует и поёт в неоне. Джину жмёт на кнопку паузы — и гипноз ослабевает, как только умолкает звук и замирают движения. Однако не пропадает полностью — картинка, сфокусированная на певице, притягивает взгляд и заставляет всматриваться с восхищением, с затаённым дыханием. Как на объект искусства — истинного, неподдельного, первородного, а не ставшего жертвой извращения и искажения в погоне за неуловимым. Он должен бы радоваться за неё. За то, что она блистает, затмевая собой конкуренток. За то, что ей почти что поклоняются просто из-за того, что она из себя представляет. За то, что неуловимое раскрылось в ней так ярко и покоряет миллионы. Он жалеет об этом. Он жалеет, что когда-то первым разглядел это неуловимое в Руми — и теперь она разбрасывается им там, где другие платят кровью, слезами и человечностью. Где торгуют душой в обмен на шанс поймать хотя бы лучик славы — именно там она в этих лучах купается, не подозревая, насколько они опасны. Или же прекрасно это осознавая — и это только хуже. — Почему остановил? Он поднимает голову и встречается с ней взглядом. С тех пор, как Руми перестала скрывать свою двойственную природу — и человек, и демон лишь наполовину, чарующий монстр с негасимой душой, — её глаза стали ещё выразительнее. Гетерохромия ей к лицу. Две половины балансируют в ней идеально, придавая неповторимого шарма, за которым безуспешно гоняются прочие айдолы. Однако бесконечно балансировать на грани невозможно. Рано или поздно это её погубит. Если ещё раньше её не погубит кто-нибудь другой. — Не нравится? — она чуть хмурится, давая понять: отсутствие вкуса у Джину — это его проблемы. Тот качает головой. Вкус у него есть. Иначе бы она не выбилась бы в звёзды первой величины благодаря их первым записям и снятым на телефон видеоклипам. — Завораживает, — честно отвечает он. — Невозможно смотреть на что-либо, кроме тебя. Только вот… Он вновь разглядывает стоп-кадр. Теперь, когда наваждение почти рассеялось, отчётливо догоняет осознание, что всё это время Руми была на сцене не одна. — Остальные девчонки, должно быть, завидуют тебе. Те, кто остаётся лишь тенью, когда на Руми падает неон. Те, кто превращается в эхо, когда она берёт микрофон. Те, кто лишается последних крох внимания, когда она находится рядом. Хотя они задумывались как группа. Как нечто цельное, равнозначное для всех участников — не как «Руми и тени на фоне». — Только это и остаётся тем, кому не повезло быть посредственностью. Слово режет воздух безжалостной сталью. Джину в изумлении вздёргивает бровь — не ожидал от неё такой резкости. Руми же не смотрит на него; её взгляд обращён куда-то в запределье. Куда-то, где лишь одной ей светит багряно-розовый неон. — Я знаю, что они завидуют мне, — говорит она словно не с Джину. Словно он лишь невольный слушатель её монолога, цельного и не нуждающегося в свидетелях, чтобы существовать. — Они и многие другие. Те, кто смотрят на меня из зрительного зала. Те, кто стоят за объективом. Они все хотят быть мной. Они все продали себя так давно и так много раз, что я кажусь им чем-то невозможным. Недоступным их пониманию. Ненавидимым и одновременно бесконечно притягательным. Возведённым в ранг культа. — Тебя это не пугает? — осторожно спрашивает Джину, вторгаясь в её выверенную речь. — Они могут завидовать сколько угодно — им всё равно не стать такими, как я, — она продолжает, и даже так это ощущается как ответ. — В таком случае они могут захотеть тебя уничтожить, — настаивает он. Руми снисходит до того, чтобы метнуть в него короткий взгляд. — А вот тебя это, похоже, пугает, — замечает она. — Потому что ты такой же, как они. Не как я. Может быть, именно этим я от вас и отличаюсь — тем, что не боюсь. Изломы демонических отметин на руках переливаются перламутровой лазурью — в противовес лиловым теням, которые она так и не смыла после выступления. Джину невольно отводит взгляд; боится признаться, что с каждым днём и правда чувствует себя на её фоне лишь очередной бездушной тенью. И, что хуже — что сама Руми видит в нём лишь тень, а не музыканта, не мужчину, не человека… не близкого некогда человека. Неоновый свет не разгоняет тьму — лишь больше сгущает её вокруг себя.