ТАМ, ГДЕ КРЫЛЬЯ ТЕРЯЮТ ВЕС

***

Arctic Monkeys — Do I Wanna Know? Hozier — Movement The Weeknd — Die For You

«Гравитация — это привычка.

От неё так же трудно отказаться,

как от чувства к другу, которого знаешь сто лет».

(Из дневника неизвестного вампира, найденного на чердаке)

Сонхва ненавидел драконов. Это было удобной позицией, которую он поддерживал ровно сто три года — с того самого дня, когда впервые увидел Хонджуна. Тогда Хонджуну было двадцать четыре (по драконьим меркам — почти младенец), волосы его были пепельно-серыми, из носа текла кровь от перенапряжения магии, а сам он пытался взлететь с балкона третьего этажа, будучи абсолютно пьяным. — Ты сломаешь шею, — сказал Сонхва, появившись из тени, как появляются все вампиры — неожиданно и с лёгким намёком на драму. — А ты иди в свой гроб, — ответил Хонджун и всё-таки взлетел. Точнее, попытался. На самом деле он подпрыгнул, пролетел полметра, чиркнул носком ботинка по перилам и рухнул в кусты роз, которые принадлежали соседке-ведьме. Ведьма потом полгода присылала ему проклятия по почте, но Сонхва перехватывал их на входе и складывал в коробку из-под обуви. На всякий случай. Вдруг пригодятся. С тех пор прошло сто три года. Волосы Хонджуна сменили цвет на красный — такой яркий, будто он выкрасил их в пламени собственного дыхания. Сам он перестал падать с балконов (почти) и научился управлять своей магией так, что теперь даже ведьмы просили у него совета. А Сонхва… Сонхва всё ещё ненавидел драконов. По крайней мере, он так говорил. — Ты опять смотришь, — сказал Хонджун, не открывая глаз. Они лежали на кровати Хонджуна — в квартире на верхнем этаже старого дома, где потолки были высокими, а окна выходили на город, который спал или притворялся. Время было около полуночи. Идеальное время для вампиров. Не очень идеальное для драконов, которые любили солнце и жар, но Хонджун давно перестроил свой режим — для Сонхвы. И Сонхва ненавидел его за это. Потому что забота — это было слишком близко к тому, что они не называли. — Я смотрю в потолок, — соврал Сонхва. — Потолок справа от меня. — У меня косоглазие. — У вампиров не бывает косоглазия. — У меня бывает. Хонджун наконец открыл глаза — золотистые, с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся в зависимости от освещения и настроения. Сейчас он был расширенным. Это значило, что Хонджун либо злился, либо хотел его поцеловать. Или и то и другое одновременно. С драконами никогда нельзя было понять наверняка. — Ты пришёл в два часа ночи, — сказал Хонджун. — С бутылкой вина, которое не пьёшь, потому что алкоголь тебе не нравится. И уже полчаса лежишь и смотришь на меня. — На потолок. — На меня. — На потолок, на котором ты лежишь. — Это один и тот же потолок? — Это философский вопрос. Хонджун приподнялся на локте, и его красные волосы рассыпались по плечам — длиннее, чем в прошлый раз, когда Сонхва видел его (три дня назад, на собрании магического совета, где они сидели в противоположных концах стола и делали вид, что не смотрят друг на друга). Сонхва ненавидел эти волосы. Ненавидел, как они блестят в свете уличных фонарей. Ненавидел, как хочется запустить в них пальцы. Ненавидел, как пахнут — дымом, жаром и чем-то сладким, что было только у Хонджуна. — Сонхва. — Что? — Ты хочешь меня поцеловать? — Нет. — Ты покраснел. — Вампиры не краснеют. — У тебя щёки стали розовыми. — Это отражение твоих волос. — Мои волосы красные, а не розовые. — Значит, у тебя дальтонизм. Хонджун рассмеялся — громко, запрокидывая голову, и в этом смехе было столько тепла, что Сонхва почувствовал, как его вековая ненависть к драконам даёт трещину. Маленькую. Едва заметную. Ту, которую он заклеит завтра, но сегодня… — Знаешь, — сказал Хонджун, всё ещё улыбаясь. — Мы дружим сто три года. — Я помню. — Ты ни разу меня не поцеловал. — Ты ни разу не просил. — А если попрошу? Сонхва посмотрел на него. В упор. И увидел то, что прятал от себя всё это столетие: не друга, не дракона, не раздражающего соседа по магическому совету. Увидел Хонджуна. Просто Хонджуна — с красными волосами, золотистыми глазами и глупой улыбкой, которая говорила «я знаю, что ты чувствуешь, идиот, потому что я чувствую то же самое». — Тогда пришлось бы тебя поцеловать, — сказал Сонхва. — А я не хочу. — Потому что? — Потому что один поцелуй приведёт ко второму. Второй — к третьему. А третий — к тому, что мы перестанем быть друзьями. А ты мой единственный друг за сто лет, Хонджун. Я не хочу тебя терять. Тишина. Хонджун смотрел на него долго — так долго, что за окном успела пролететь сова, а в соседней квартире кто-то включил и выключил воду. — Дурак, — сказал Хонджун наконец. — Что? — Ты дурак, Сонхва. Мы не перестанем быть друзьями. Мы станем чем-то большим. И это не страшно. Это… правильно. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. — Драконы не умеют чувствовать. — Я умею. Сонхва хотел сказать что-то едкое. Что-то, что вернуло бы их в привычное русло — подколов, притворного раздражения, безопасных расстояний. Но вместо этого он потянулся и поцеловал Хонджуна. Это было похоже на первый глоток крови после долгого голодания: остро, необходимо, до боли правильно. Губы Хонджуна были горячими — у драконов всегда высокая температура, — и Сонхва чувствовал, как его собственные холодные губы нагреваются от этого поцелуя, как где-то глубоко внутри разгорается пламя, которое он тушил сто три года. — Ну вот, — прошептал Хонджун, когда они отстранились. — Ты меня поцеловал. И мир не рухнул. — Пока не рухнул. — А что будет, когда рухнет? — Не знаю. — Сонхва провёл пальцами по его щеке — осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому. — Но я хочу узнать. Они не торопились. После ста лет ожидания торопиться было бы глупо. Сонхва целовал его медленно, изучающе, как человек, который наконец-то открыл книгу, которую держал в руках целый век, но не решался прочесть. Губы. Скулы. Веки. Шея — там, где бился пульс, горячий, быстрый, живой. Сонхва чувствовал этот пульс своими губами и думал о том, что драконья кровь на вкус, наверное, как жареные каштаны — сладкая, дымная, с хрустом. Но он не кусал. Не сегодня. Сегодня он хотел просто быть рядом. — Ты дрожишь, — сказал Хонджун, проводя руками по его спине. Хонджун улыбнулся — мягко, тепло, и Сонхва почувствовал, как его вековая защитная броня осыпается, как старая штукатурка. — Что ты хочешь сделать? — спросил Хонджун. — В смысле… Мы можем всё, что ты захочешь. Или ничего. Я не давлю. — Ты всегда давишь. — Это называется «забота». — Это называется «ты невыносим». — Я знаю. Сонхва закатил глаза, но в этом жесте не было настоящего раздражения. Было облегчение — как после долгой дороги, когда наконец снимаешь тяжёлые ботинки. — Я хочу… — он запнулся, потому что то, что он хотел, было странным даже для вампира. — Я хочу попробовать кое-что. Но ты должен мне доверять. — Я тебе доверяю, — сказал Хонджун без колебаний. — Сто три года, Сонхва. Если бы я тебе не доверял, ты бы уже давно лежал в луже собственной крови с моей стрелой в спине. — Романтично. — Я стараюсь. Сонхва сел на кровати, оглядывая комнату. Высокий потолок. Балки под ним — деревянные, старые, пахнущие смолой и временем. Идеально. — Ты когда-нибудь летал со мной? — спросил он. — Ты не умеешь летать. Вы, вампиры, только по потолкам ходите и в летучих мышей превращаетесь, что не одно и то же. — А сегодня научусь. — Что ты задумал? Вместо ответа Сонхва встал с кровати, подошёл к стене и — без предупреждения, без подготовки — шагнул на неё. Вертикально. Как по полу. Его ноги нашли опору там, где её не должно было быть, и он пошёл вверх, к потолку, как паук в дорогом костюме. — Ты издеваешься? — спросил Хонджун, глядя на него снизу вверх. — Я тестирую гравитацию. — Ты издеваешься. — Иди сюда. — Я не умею ходить по стенам! Я дракон, а не… Не знаю… Муха! — Я тебя поймаю. — Сонхва. — Хонджун. — Он остановился на середине стены, развернулся и посмотрел на него сверху вниз. Вампиры умели делать этот взгляд — величественный, немного пугающий, с намёком на тысячелетия. — Ты мне доверяешь? Хонджун молчал несколько секунд. Потом вздохнул — тяжело, с таким видом, будто подписывает договор с дьяволом, — и подошёл к стене. — И что мне делать? — Просто встань рядом со мной. — Я не могу встать на стену. — Можешь. Просто поверь, что можешь. — Это звучит как бред из мотивационного тренинга. — Хонджун. — Ладно. Ладно. Он прижался спиной к стене. Сделал шаг вверх — и не упал. Сделал второй — и понял, что его ноги держатся так же твёрдо, как на земле. Секунда — и он уже стоял на стене, прижавшись к ней спиной, глядя в глаза Сонхва на уровне своего лица. — Это… странно, — сказал он. — Это магия. — Это твоя магия? — Это магия доверия. — Ты становишься философом, когда хочешь меня соблазнить. — Работает? Хонджун посмотрел на него. На чёрные волосы, падающие на глаза. На бледную кожу, которая в темноте светилась слабым голубоватым светом. На губы, которые он целовал всего несколько минут назад — и которые уже хотел целовать снова. — Работает, — сказал он. Они поднялись выше — Сонхва шёл первым, держа Хонджуна за руку, показывая дорогу. Стена закончилась, и они оказались на потолке. Внизу, под ними, в трёх метрах, лежала кровать, стоял шкаф, валялась одежда, которую они сбросили по дороге. Всё было перевёрнутым, неправильным, и от этого кружилась голова. — Теперь ты надо мной, — сказал Хонджун, глядя на Сонхва снизу вверх. То есть сверху вниз? Он уже запутался. — Всегда хотел тебя сверху, — ответил Сонхва с усмешкой. — Очень смешно. — Я стараюсь. Он поцеловал его — там, на потолке, где гравитация была их врагом и союзником одновременно. Держал Хонджуна за талию, прижимая к себе, чувствуя, как горячее тело дракона нагревает его собственное — холодное, вампирское, непривычное к такому теплу. — Ты уверен? — спросил он, отрываясь от его губ. — В чём? — В том, что хочешь этого. Со мной. На потолке. — Сонхва, я ждал этого сто три года. Я готов хоть на потолке, хоть на Луне. — На Луне нет воздуха. — Тогда на потолке. Сонхва улыбнулся — той редкой улыбкой, которую никто не видел, потому что он прятал её даже от себя. — Хорошо.

***

«Любовь — это когда ты готов встать на потолок ради человека,

который держит тебя за руку».

(Из разговора двух старых магов в баре)

Они стояли на потолке — босиком, почти обнажённые, в трёх метрах над полом. Сонхва сжимал пальцы Хонджуна, чувствуя, как бьётся пульс под горячей кожей. Внизу, далеко-далеко, горел ночной город, отражаясь в окнах сотнями огней. С этой высоты, с этой перевёрнутой перспективы, всё казалось другим — чужим, ненастоящим, почти сном. — Не боишься? — спросил Сонхва. — Упасть? Я дракон. Мы не падаем. — А что вы делаете? — Эффектно приземляемся. Сонхва рассмеялся — коротко, хрипло, как смеются вампиры, когда забывают, что должны быть загадочными и угрюмыми. — Драконы не умеют быть смешными. — Я умею. Пальцы Сонхва скользнули по талии Хонджуна ниже, к бедрам, и Хонджун выдохнул — тихо, с присвистом, как закипающий чайник. Сонхва ненавидел этот звук. Ненавидел, потому что он напоминал ему о том, что Хонджун — живой, горячий, настоящий. Что он может сгореть, если подойти слишком близко. А Сонхва уже сто лет подходил слишком близко. — Как ты хочешь? — спросил он, глядя в глаза Хонджуна — золотистые, с расширенным зрачком. — Как ты. — Не уходи от ответа. — Я не ухожу. — Хонджун притянул его ближе, так, что их лбы почти касались. — Я просто хочу, чтобы ты делал то, что хочешь. Потому что я хочу тебя. В любом виде. В любой позе. Даже если ты решишь повисеть на люстре. — У тебя нет люстры. — Тогда на потолке. Сонхва поцеловал его — глубоко, медленно, как человек, который учится заново чувствовать. Руки скользнули по спине Хонджуна, ощупывая каждую мышцу, каждую выпуклость, каждый сантиметр горячей кожи. Хонджун дрожал — мелко, как дрожат драконы перед полётом, когда воздух наполняется электричеством, а крылья сами расправляются. — Я хочу поднять тебя, — сказал Сонхва в его губы. — Что? — Поднять. На весу. Удержать. — Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Хонджуна. — Я вампир. У меня сверхсила. Я могу. — Я тяжелее, чем кажусь. — Я старше, чем кажусь. — Это угроза? — Это обещание. Хонджун хотел сказать что-то едкое — какую-нибудь шутку про вампирскую манию величия, — но Сонхва уже подхватил его под бёдра и приподнял. Легко. Как пушинку. Как будто Хонджун не весил почти восемьдесят килограммов, как будто гравитация для вампиров была лишь вежливой рекомендацией. — Ох, — сказал Хонджун, обхватывая его ногами. — Ох? Это всё, что ты можешь сказать? — Я… Подожди… Это странное ощущение. — Странное? — Я парю. — Ты висишь на мне. — Это одно и то же. Сонхва усмехнулся и прижал его к стене — нет, к потолку? В этой перевёрнутой системе координат было легко запутаться. Главное — что Хонджун был в его руках, горячий, живой, с красными волосами, разметавшимися по плечам. — Смотри на меня, — сказал Сонхва. — Я смотрю. — Не отводи взгляд. — Не собирался. Он вошёл в него медленно — так медленно, что Хонджун застонал, вцепившись пальцами в его плечи. Вампирская сила позволяла Сонхва держать его на весу, не напрягаясь, но это было не только про силу. Это было про доверие. Про то, чтобы отдать себя в чужие руки и знать, что тебя не уронят. — Ты как… — выдохнул Хонджун, закрывая глаза. — Как? — Как огонь, который не жжёт. Как дым, который не душит. Как… — Хватит поэзии. — Я дракон. Поэзия — моё второе имя. — Твоё второе имя — «надоеда». — Это третье. Второе — «красавчик». Сонхва рассмеялся — и от этого смеха его член дрогнул внутри Хонджуна, и Хонджун застонал уже по-настоящему, громко, откидывая голову назад, обнажая шею — длинную, красивую, с бьющимся пульсом, который Сонхва чувствовал губами, даже не прикасаясь. — Ты будешь двигаться или мы так и будем обсуждать мои титулы? — спросил Хонджун, открывая один глаз. — Торопыга. — Сто три года, Сонхва. Я имею право на торопливость. — Ну ладно. Он начал двигаться. Медленно, глубоко — как волны, которые накатывают на берег и отступают, оставляя после себя влажный след. Хонджун стонал, вцепляясь в его спину, царапая кожу короткими ногтями, и Сонхва чувствовал, как его собственное холодное тело нагревается от этого жара — от чужого дыхания, чужого пота, чужой жизни. Они двигались в ритме, который был единственно возможным — не быстрым, не медленным, а правильным. Тем, в котором два тела становятся одним, стирая границы между вампиром и драконом, между холодом и жаром, между ста годами ожидания и одним коротким «наконец-то». — Сонхва… — Я здесь. — Не отпускай. — Ни за что. Он чувствовал, как близко Хонджун — как его дыхание сбивается, как пальцы впиваются в плечи сильнее, как низкий стон переходит в крик — приглушённый, чтобы не разбудить соседей, но Сонхва всё равно слышал каждую ноту. — Сейчас, — выдохнул Хонджун. — Я сейчас. — Я с тобой. Оргазм накрыл их почти одновременно — Хонджун выгнулся в руках Сонхва, запрокидывая голову, и Сонхва почувствовал, как горячо внутри, как пульсирует чужое тело, как его собственное сжимается в ответ, отпуская то, что копилось сто три года. Он опустил Хонджуна на пол. То есть на потолок. То есть обратно на их перевёрнутую поверхность, где они лежали, переплетённые, глядя вниз на кровать, которая была далеко-далеко. — Ты как? — спросил Сонхва, касаясь губами его лба. — У меня ноги не идут. — Ты на потолке. Здесь никто не ходит. — Я в хорошем смысле. Сонхва усмехнулся и притянул его ближе. Они лежали на потолке, глядя в пол, и это было так странно, так неправильно, так прекрасно, что Хонджун рассмеялся — тихо, счастливо, как смеются драконы, когда находят своё сокровище. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю. — Ты должен ответить. — Я люблю тебя, — повторил Сонхва, и в этом повторении не было ненависти. Только правда. Только сто три года ожидания. Только потолок, который стал их полом. — Дурак. — Твой дурак. — Мой.

***

«Когда гравитация возвращается, о

на делает это грубо.

Как бывшая, у которой ключи от твоей квартиры».

(Из сборника магического фольклора)

— Сонхва. — М? — Как мы слезем с потолка? — Зачем? — Спать. Утром на работу. Я дракон, мне нужно солнце, иначе я становлюсь злым и колючим. — Ты и так злой и колючий. — Это моё очарование. Сонхва вздохнул — театрально, с намёком на тысячелетнюю усталость, — и сел. Они всё ещё были на потолке, в трёх метрах над полом. Внизу, как в музее, лежала их одежда, стояла кровать, валялись пустые бутылки из-под воды. С этой перспективы всё казалось игрушечным — маленьким, ненастоящим, почти милым. — Давай спрыгнем, — предложил Сонхва. — Спрыгнем? — Я тебя поймаю. — Ты поймаешь меня в трёх метрах над полом, когда гравитация проснётся и вспомнит, кто здесь главный? — Я вампир. Я ловкий. — Ты самоуверенный. — Это синонимы. Хонджун посмотрел на него — на чёрные волосы, на бледную кожу, на губы, которые он целовал так много раз за эту ночь, что сбился со счёта, — и вздохнул. — Ладно. Но если я сломаю ногу, ты будешь носить меня на руках. — Ты и так был у меня на руках. — Это было приятно. — Спорный вопрос. Они встали на край потолка — там, где он переходил в стену. Сонхва держал Хонджуна за руку, и его пальцы были холодными, но уверенными. — На счёт три, — сказал он. — Раз. — Два. — Три! Они прыгнули. На одну секунду — на одно короткое, бесконечное мгновение — Хонджун почувствовал, что летит. Не как дракон, с крыльями и ветром, а как человек, который просто падает в пустоту, доверяя тому, кто держит его за руку. А потом Сонхва поймал его. Прямо в воздухе, за секунду до того, как их ноги коснулись пола. Прижал к себе, развернулся, смягчил удар — и они оказались на кровати, переплетённые, смеющиеся, живые. — Ты псих, — выдохнул Хонджун, уткнувшись носом в его шею. — Я знаю. — Я тебя люблю. — Я знаю. — Идиот. — Твой идиот. Они лежали на кровати — той самой, которую видели с потолка, — и за окном уже начинался рассвет. Бледный, серебристый, пахнущий озоном и началом нового дня. Сонхва должен был уйти — вампиры не любят солнце, — но он не уходил. Обнимал Хонджуна, слушал его дыхание, смотрел, как солнечный свет касается красных волос, делая их ещё ярче. — Ты сгоришь, — сказал Хонджун сонно. — Я живу сто три года. Я умею загорать. — Это не загар. — Это философский вопрос. Хонджун поднял голову, глядя на него. В утреннем свете лицо Сонхва казалось почти человеческим — не бледным, а светлым, не холодным, а уставшим. — Оставайся, — попросил он. — Не могу. — Можешь. Шторы задернём. Я тебя никому не отдам. Даже солнцу. Сонхва смотрел на него долго. Так долго, что солнечный луч успел доползти от подушки до его руки, коснулся пальцев — и не обжёг. Потому что, наверное, даже солнце умеет договариваться с теми, кто любит драконов. — Хорошо, — сказал Сонхва. — Остаюсь. — Навсегда? — Навсегда — это долго. — Я знаю. — Но я попробую. Он потянулся и дёрнул штору. Комната погрузилась в полумрак — тот самый, который вампиры называют «комфортным», а драконы — «депрессивным». Хонджун придвинулся ближе, утыкаясь носом в его плечо. — Спокойной ночи, — сказал он. — Уже утро. — Тогда спокойного утра. — И тебе. Они закрыли глаза. За окном просыпался город, внизу, под кроватью, всё ещё был потолок, который помнил их секрет. А они лежали, переплетённые, и ни один вампир, ни один дракон, ни одна магия не могли их разбудить. Потому что некоторые вещи не требуют пробуждения.

***

«Однажды ты просыпаешься и понимаешь,

что твой пол — это чей-то потолок.

И тебе всё равно».

(Из личного дневника Ким Хонджуна, запись номер 104)

Прошёл год. Или два. Или три — драконы и вампиры не считают время, как люди. Сонхва по-прежнему ненавидел драконов. По крайней мере, он так говорил — когда Хонджун оставлял свои красные волосы в раковине, когда забывал закрыть тюбик с зубной пастой, когда громко храпел по ночам, разбудив даже летучих мышей в подвале. Но по вечерам они поднимались на потолок — уже без страха, без неуверенности, просто потому, что могли. Потому что там, в перевёрнутом мире, гравитация была не властна, а время текло иначе. — Ты знаешь, — сказал однажды Хонджун, глядя вниз на их кровать, на разбросанные вещи, на пустые кружки из-под крови и кофе. — Я думаю, это называется «дом». — Что? — Это. Потолок, кровать, твоя вечная бледная рожа. Всё это. — Романтик. — Я стараюсь. Сонхва взял его за руку. На потолке, где гравитация была всего лишь советом, а не законом. — Знаешь, — сказал он. — Я тоже так думаю. — О чём? — О доме. И о тебе. Хонджун улыбнулся — широко, по-драконьи, с налётом пламени и древней магии. — Ну наконец-то. Они сидели на потолке, глядя вниз, и город за окном горел огнями — сотнями маленьких спичек, каждая из которых была чьим-то домом, чьей-то любовью, чьим-то «наконец-то». А в перевёрнутой комнате, где вампир и дракон делили одно пространство, было тихо и тепло. Потому что некоторые вещи не требуют гравитации.

***