Сны на пленэре

Знойная жара стояла уже с самого полудня и воздух был пропитан запахом полевых цветущих растений, травы и летней пыли, как часто бывает в такие дни. Все, кто работал в поле, уже разбрелись по домам отдыхать или на обед, чтобы переждать погоду. Даже скот пасся преимущественно в тени или рядом с водой, где палящее солнце ощущалось не так сильно. Уставшие пастухи кемарили в тени вместе со своими лошадьми, кто-то маялся у реки, но таких было совсем мало, в основном, деревенские дети. Деревья и кусты шуршали листвой от любого ветерка и издалека это выглядело как зелено-серебристое мерцание. Атрей любовался ими и вовсю рисовал в своём блокноте, так любезно подаренном Одином (как и краски, которые лежали рядом). Некоторые его пальцы были испачканы в ней, но он не хотел тратить драгоценную воду в такую жару на руки, а до реки ему нужно было идти. Быть может потом. Дерево, под которым он сидел, точно так же ласково шуршало над его головой, и иногда Атрей просто прикрывал глаза и вслушивался в шёпот листвы. Здесь было умиротворённо, тепло, солнечно и так красиво среди раскрывшихся цветов. Рядом с краской лежал букет из них. Часть Атрей засушит в книгах, а часть поставит в воду и обязательно нарисует ещё раз. Он слышал, как некоторые асы жаловались на жару, вытирая потные лбы, но не мог найти недовольства в своем сердце. Даже такое беспощадное солнце было наградой для того, кто испытал годы затяжной зимы. Поэтому Атрей впитывал каждый лучик, несмотря на обгоревшие плечи и щеки с непривычки. Его веснушек стало больше (Труд сказала, что его поцеловало солнце), волосы, заплетенные в небольшую косу, растрепались от сухих ветров. Он почти вплёл в них цветы, но решил, что асы отреагируют на это странно. Быть может потом или когда он обратится девушкой. Положив ладони на голую землю позади себя, Атрей подставил лицо тёплому ветру. Прямо сейчас в этом мире не было такого уголка, где можно было бы замёрзнуть. Даже земля, которая обычно влажная и прохладная, сейчас была прогретой и сухой под руками. Она жаждала хорошего ливня, но тучи пока что не желали собираться. Отложив недоеденный обед и краски, Атрей прилёг и прикрыл глаза ладонью. На сытый желудок и в такую жару его быстро начало морить в сон и вскоре вместо ладони он положил на глаза платок. А затем самозабвенно задремал. Сон был тёмный и жаркий, где-то на фоне стрекотали кузнечики, а ещё дальше ржали лошади. Всё это притихло, пока Атрей не почувствовал прикосновение. Он задышал чаще и глубже, а ладонь, такая горячая и приятная, поползла выше по животу. Его разум сам нарисовал перед собой человека, который прикасался к нему, и к своему стыду Атрей узнал в нём Стража Асгарда. Всё внутри поджалось, а внизу живота начало сладко тянуть. Сон был неясный, как незаконченный рисунок на холсте, но фиолетовые глаза и золотую ухмылку он мог узнать везде. Она снилась ему не в первый раз. Атрей не знал, хотелось ли ему прервать это сновидение или нет, а потому замер. Позволил разуму самому рисовать то, что тот захочет. Хеймдалль в его сне погладил его по животу одной рукой, а второй коснулся его шеи. Слегка прижал, погладил кадык и под челюстью. Затем коснулся губ мягко, ненавязчиво, словно на пробу. Атрей приоткрыл рот, позволив чужому пальцу скользнуть между них и задержаться там. Самая первая рука подкралась ещё ниже туда, где может касаться только любовник, и слегка нажала, помассировала, словно бы прощупывая почву. Атрей застонал, нахмурился, но не хотел разрывать сон. В трепещущем сердце поселилось желание досмотреть его до конца, каким бы постыдным он ни был. Золотая ухмылка над ним стала только шире, послышался приглушенный смешок. Даже так нечёткий, словно бы составленный из мозаики и красок, Хеймдалль был очень-очень красив. Ему стоило быть богом красоты вместо Сиф (послышался ещё один смешок). Атрей замирал и таял под его вниманием, а тепло в животе всё росло и росло. Хеймдалль что-то сказал, но Атрей не расслышал, а затем к нему наклонились и поцеловали. Ноги сами разъехались без капли стыда. Для сна золотой бог был реалистично тяжёлым, но Атрей не жаловался. — Несносный мальчишка… Атрей смог разобрать только это из чужой речи. Она журчала над ним, как ручей или птичья песнь. Красиво, мягко, не непонятно. Но это было не важно, пока чужие руки так умело касались его, а сон продолжался. К нему прильнули уже между ног, навалившись сверху, и Атрей снова застонал на выдохе. Всё стало ещё жарче, лучше, но к своему ужасу, Атрей засмотрелся на Хеймдалля слишком долго. Сон начал таять. «Ох, нет…» — зазвучало в голове, и Атрей тут же закрыл глаза и попытался успокоиться, снова заснуть глубже и притянуть сновидение к себе, но оно уже ускользало от него. Мир вокруг разрушился и растаял, смазанный чужой рукой, и теперь он слышал пение птиц и ржание лошадей громче и наяву. Ветер ласково перебирал его волосы и раскачивал траву рядом, листва всё так же шептала над головой. Атрей вздохнул громче и с расстройством раскрыл глаза. Наяву его встретила золотая улыбка. — Привет, солнышко. Атрей уставился на Хеймдалля, который навалился на него между его ног. Одна его рука лежала на животе, а другая на шее, как и во сне. Шея и лицо тут же начали гореть, а сердце биться чаще и сильнее. Хеймдалль засмеялся, лукаво щуря глаза, и тогда Атрей всё понял: его сон не был секретом. И он даже не был один во время своей летней дремы. Хеймдалль с усилием качнул бёдрами, заставив Атрея проехаться по пледу и застонать. — Какие непристойные сны снятся маленьким йотунам нынче. — Ох… — Атрей с трудом собирал слова в голове от желания, бурлящего в крови, — Интересно, из-за кого же они у меня в голове? Но он не жаловался и ему не было жутко, когда Хеймдалль прижал его к земле за шею и поцеловал, жадно и глубоко, как делает отчаянный изголодавшийся до близости человек. Наяву все их прикосновения и все слова между другом были ярче и слаще, и Атрей просто позволил себе раствориться в них.