Темнота не в углах

Кроули не знал, зачем приехал. На самом деле знал, конечно. Просто врать самому себе — это такой навык, который за шесть тысяч лет доводишь до автоматизма. Он сидел в Бентли на парковке у книжной лавки уже сорок минут. Двигатель заглушил, но музыку не выключил — Queen играла тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то услышит и спросит: «Ты чего, демон, а? Тоска взяла?» Не тоска. Не тоска вовсе. Просто вчера он снова остался один в своей квартире в Мэйфэре. И там было темно. Не как обычно — темно по-особенному, когда даже свет не спасает, потому что темнота не в углах, а внутри. Он включил торшер. Потом люстру. Потом настольную лампу — ту, старую, которую Азирафель когда-то починил и сказал: «Ну вот, опять я за тобой прибираю». Кроули тогда огрызнулся, мол, не прибирай, не просили. А лампу не выбросил. Она стояла на столе. Светила. А он сидел на диване, смотрел на неё и чувствовал, что если сейчас никто не войдёт, не откроет окно, не скажет какую-нибудь глупость про бергамот или про то, что розы опять засохли, — он просто растворится. Не эффектно, не с громом и молниями. А так: сядет и станет меньше. Как воздух из шарика. И никто даже не заметит. Потому что кто заметит? Ад? Аду плевать, если демон не работает. Рай? Рай вообще сделал вид, что их с Азирафелем не существует. Люди? Люди смотрят сквозь Кроули, когда он идёт по улице. Не потому, что он невидимка. А потому, что он давно перестал пытаться быть заметным. В общем, он зашёл в лавку без стука. Как всегда. Азирафель сидел за прилавком и читал какую-то старую книгу в кожаном переплёте. Увидел Кроули — не удивился. Только брови приподнял чуть-чуть, и всё. — Опять розетка? — спросил ангел тихо, не отрываясь от страницы. — Опять, — соврал Кроули и сел на стул, который скрипнул под ним так жалобно, будто тоже устал от всего этого. На самом деле розетка была в порядке. И кран не капал. И даже суккуленты, которые Кроули упорно называл «растениями» и поливал с чувством вины, выглядели вполне себе живыми. Всё было в порядке. Кроме одного: Кроули не помнил, когда в последний раз хотел что-то делать. Не потому что лень. А потому что зачем? Всё равно всё, что он делал последние несколько лет, было либо для Азирафеля, либо чтобы Азирафель не пропал. А когда цель — просто «чтобы кто-то был рядом» — это перестаёт быть целью. Это становится зависимостью. Или привычкой. Или тем, чего он боялся больше всего, — необходимостью. Он не хотел быть необходимым. Он хотел быть лишним, но чтобы его всё равно звали. Азирафель закрыл книгу. Посмотрел на Кроули — тем долгим взглядом, который умел читать мысли, даже когда они молчали. — Ты не ел, — сказал ангел. Не вопрос. Утверждение. — Я демон, я могу не есть. — Ты можешь, но ты не хочешь. Это разные вещи. Кроули дёрнул плечом. Надел солнцезащитные очки — хотя в лавке было темно, как в погребе. Просто чтобы не видеть этот взгляд. Потому что в этом взгляде было что-то, от чего внутри становилось тепло и больно одновременно. Тепло — от того, что кому-то не всё равно. Больно — от того, что это «не всё равно» может закончиться в любой момент. Так уже было. Не раз. В 1941-м, например, когда они едва не сгорели оба. Или в 2019-м, когда всё пошло к чертям, и Азирафель сказал «мы — команда». Кроули тогда почти поверил. Почти. — Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, на котором трещины складывались в карту неизвестного мира, — иногда мне кажется, что всё это было зря. Шесть тысяч лет. Приказы. Миссии. Великий план. А по факту — сидишь в книжной лавке, смотришь на ангела, который не умеет заваривать чай без трёх ложек сахара, и думаешь: «И ради этого я продал душу?» — Ты не продавал душу. Тебя уволили. — Остроумно. — Я стараюсь. Азирафель встал и ушёл на кухню. Кроули остался сидеть. Он слышал, как звенит чайник, как стучат чашки — ангел всегда ставил их на стол слишком громко, будто извиняясь за то, что вообще существует и занимает место. Кроули думал о том, что последние недели он просыпается в пять утра. Не потому что надо. А потому что не может спать. Ложится — и смотрит в потолок. Потолок в Мэйфэре белый, чистый, скучный. На нём нет трещин, как здесь. На нём нет ничего. Как и в жизни, если честно. Вот что такое быть демоном без работы. Ты не нужен ни там, ни тут. Ад тебя кинул. Рай не принял. Люди? Люди даже не знают, что ты существуешь. А если бы узнали — испугались бы. Или хуже — не испугались бы. Потому что современные люди видели такое в новостях, что какой-то демон в чёрных очках их уже не удивит. «А, ещё один странный тип. Сядьте, пожалуйста, не стойте в проходе». Азирафель вернулся с двумя чашками. Поставил перед Кроули — чай был тёмный, крепкий, с бергамотом. И без сахара. Ангел запомнил. Это почему-то ударило сильнее, чем если бы он сказал что-то хорошее. — Спасибо, — буркнул Кроули, не глядя. — Пожалуйста. Они сидели молча. За окном темнело. Май — месяц, когда даже в Лондоне бывают хорошие вечера. Тёплые. С розовым небом и запахом цветущих деревьев. Кроули ненавидел май. Потому что в мае всё цветёт, всё пахнет, всё обещает. А он не верит в обещания. Он видел слишком много обещаний, которые разбивались о реальность. Как чашка, которую он швырнул в стену три года назад. Азирафель тогда склеил. Аккуратно, почти незаметно. И поставил на полку. Не спросил «зачем». Не упрекнул. Просто склеил. Кроули до сих пор не знал, как на это реагировать. — Я, наверное, пойду, — сказал он, не двигаясь с места. — Конечно, — ответил Азирафель, хотя оба знали, что Кроули не уйдёт. Или уйдёт, но через час. Или через два. Или не уйдёт вообще, уснёт на этом стуле, а Азирафель накроет его пледом и сделает вид, что это просто потому, что в лавке прохладно. Так уже было. Не раз. Кроули отпил чай. Чай был горячий, обжигал губы, но он не чувствовал боли. Демоны вообще не должны чувствовать боль. Но эту — внутри, под рёбрами, там, где когда-то, говорят, у людей находится душа — эту он чувствовал. Постоянно. Тупая, ноющая, как зуб, который давно пора вырвать, но рука не поднимается. Потому что если вырвать — станет пусто. А пустота — это даже не боль. Пустота — это когда ты сидишь в своей квартире, смотришь на лампу, которую починил ангел, и понимаешь, что если её выключить, то ничего не изменится. Ты всё равно останешься один. В темноте. Которая не снаружи. — Азирафель. — Мм? — Ты когда-нибудь думал, что всё это бессмысленно? Ангел замер. Поставил чашку на блюдце — так осторожно, будто боялся разбудить кого-то, кого нет в комнате. Потом посмотрел на Кроули. В его глазах — зелёных, как изумруды, как старые бутылки, как море в непогоду — было что-то, чего Кроули не видел очень давно. Отчаяние. Тихое, воспитанное, ангельское отчаяние. Такое, которое не кричит, не бьёт посуду, а просто сидит внутри и ждёт, когда ты сдашься. — Каждый день, — сказал Азирафель. — Каждый день я думаю об этом. Встаю утром, открываю лавку, расставляю книги. И думаю: зачем? Кому это нужно? Я мог бы быть где угодно. Мог бы делать что угодно. Но я здесь. Потому что когда-то мне сказали «охраняй», а я привык слушаться. Даже после того, как меня перестали звать. — Тебя не звали, потому что ты сам ушёл. — Я ушёл, потому что меня выгнали. Это разные вещи, Кроули. Кроули хотел сказать что-то едкое, но не смог. Потому что в голосе Азирафеля была такая усталость, что любые слова казались пощёчиной. Он просто сидел и смотрел на свои руки — длинные пальцы, бледная кожа, на указательном чернильное пятно, которое не отмывается уже лет сто. Эти руки обнимали книги, гладили по голове напуганных детей, держали чашку с невыносимо сладким чаем. Эти руки никого не убили. Никогда. Даже когда надо было. Даже когда враг стоял в двух шагах и смеялся. Азирафель не умел убивать. Он умел только ждать. Спасать. Светить. И сейчас он светил. Тускло, как старая лампочка перед выключением, но всё ещё светил. Для Кроули. Потому что больше не для кого. — Я не знаю, что делать, — сказал Кроули тихо. Так тихо, что сам себя едва услышал. — Я привык быть нужным хотя бы кому-то. Даже Аду. Даже если они меня ненавидели. Это было... это было что-то. А сейчас — пустота. Я просыпаюсь и не понимаю, зачем открывать глаза. — Затем, — сказал Азирафель, и его голос дрогнул, — затем, что я здесь. Я тоже просыпаюсь. И открываю глаза. И мне тоже тяжело. Но мы вместе. Это что-то значит, правда? Кроули не ответил. Он снял очки. Положил их на стол. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи — смотрели на Азирафеля без защиты. Без притворства. Так, как он не смотрел ни на кого последние сто лет. — Не знаю, — сказал он честно. — Может, значит. Может, нет. Но я всё равно здесь. Сижу. Пью твой ужасный чай. Слушаю, как ты вздыхаешь над книгами. И, наверное, это единственное, что не даёт мне провалиться сквозь землю. В прямом смысле. — Ты хочешь сказать, что я твой якорь? — Азирафель улыбнулся — грустно, одними уголками губ. — Я хочу сказать, что без тебя я бы уже давно улетел. Куда-нибудь. В космос. Или в никуда. И мне было бы всё равно. — А теперь не всё равно? — Теперь не всё равно. Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, липкая, как мёд. За окном окончательно стемнело, и в лавке стало почти совсем темно, если не считать тусклого света от настольной лампы — той самой, которую Азирафель когда-то починил. Лампа мерно гудела, будто успокаивала саму себя. Кроули вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет возвращаться в пустую квартиру, где его ждёт только кран с капающей водой и суккуленты, которые давно привыкли к тому, что их хозяин разговаривает с ними по ночам. Он хотел остаться здесь. В этом старом, пахнущем пылью и бумагой месте. С этим ангелом, который не умеет злиться, но умеет ждать. — Можно я останусь? — спросил Кроули. И сам удивился своему голосу — в нём не было насмешки, не было вызова. Только усталость. И надежда. Та самая, которую он так ненавидел. — Конечно, — ответил Азирафель, как будто только этого и ждал. — Я постелю тебе на диване. И сделаю чай. С сахаром, потому что ты врёшь, что любишь без. Я видел, как ты доедал мои печенья. — Ты невыносим. — Знаю. — Я серьёзно. — Я тоже. Ангел встал и пошёл за пледом. Кроули остался сидеть, глядя в окно. Сквозь мутное стекло были видны звёзды — те самые, которые он когда-то зажигал. Тогда, давно, в другом мире. Он помнил каждую. Их имена, их свет, их холод. Он помнил, каково это — создавать что-то прекрасное, зная, что оно будет существовать вечно. Сейчас он не мог создать даже улыбку. Просто сидел и смотрел, как май медленно стекает в ночь, и чувствовал, что внутри понемногу отпускает. Не потому что стало легче. А потому что рядом кто-то дышал. Тихо, ровно, по-человечески. Кроули закрыл глаза. И впервые за долгое время не провалился в пустоту. --- Они сидели на скамейке в саду. Уже глубокой ночью, когда весь Лондон спал, а звёзды смотрели на них с высоты. Азирафель укутал Кроули в плед — тот делал вид, что не замечает, но не отодвинулся. Плечо к плечу. Как тогда, в Эдеме. Только сейчас никто не гнал их, никто не приказывал. Только они двое и тишина. — Знаешь, — сказал Азирафель, глядя на луну, — иногда мне кажется, что мы единственные, кто остался. Все остальные — и ангелы, и демоны — они как будто застыли в своей ненависти. А мы просто... устали. Я устал ненавидеть. Устал бояться. Устал притворяться, что мне не больно. — А тебе больно? — спросил Кроули, не открывая глаз. — Очень. Каждый день. Каждый раз, когда ты уходишь и не приходишь по три дня. Каждый раз, когда я слышу, как ты разбиваешь что-то у себя дома. Каждый раз, когда ты говоришь «всё нормально», а у самого голос как у покойника. — Я не умею по-другому. — Я знаю. Поэтому я здесь. Кроули открыл глаза. Посмотрел на профиль Азирафеля — острый нос, мягкие губы, седые волосы, которые вечно лезут в глаза. Красивый. Старый. Уставший. Человечный, хотя он не человек. И от этой мысли стало тепло и больно одновременно. — Ты дурак, — сказал Кроули. — Ты тоже. — Я первый. — Спорим? — На что? — На чашку чая. — Идёт. Они замолчали. В небе проплыла звезда — одна из тех, что Кроули когда-то сдвинул с места, просто чтобы посмотреть, как она упадёт. Тогда это казалось важным. Сейчас — не очень. Сейчас важным было только то, что ангел рядом, тёплый, живой, и что завтра будет новый день. И послезавтра. И может быть, через месяц. Май. Пятый месяц. В который раз. Кроули вдруг подумал: а ведь он мог бы быть счастлив. Если бы научился. Если бы позволил себе. Если бы перестал бояться, что счастье — это ловушка. — Азирафель. — Мм? — Спасибо, что не ушёл. Ангел повернулся и посмотрел на него. В его глазах блестели слёзы — не от грусти, а от какой-то странной, необъяснимой нежности. — Куда я уйду? — сказал он. — Мне идти некуда. — Мне тоже. — Значит, мы в одной лодке. — Похоже на то. Азирафель улыбнулся и легонько толкнул Кроули плечом. Тот не ответил, но уголки его губ чуть-чуть приподнялись. Почти улыбка. За окном лавки, на старой скамейке, два существа, которым было не место ни в раю, ни в аду, просто сидели и смотрели на звёзды. И звёзды смотрели на них. И май медленно, нехотя уступал место июню. И впервые за долгое время Кроули подумал: а может, не всё так безнадёжно. Может, есть смысл. Просто в том, чтобы быть рядом. Больше ничего.