Генотип-средовое взаимодействие

ПРОЛОГ Я рос в детском доме в Репино среди мрачных бетонных пансионатов и осиротелых пионерских лагерей, зарастающих борщевиком. Мы лазили на старые дачи за ягодами, воровали корюшку на рынке и собирали пивные бутылки на пляже, чтобы сдать их около станции и купить мороженое. Раза два-три на моей памяти нас рассаживали на жестких деревянных сиденьях и почти час везли в электричке под монотонное тарахтение коробейников и песни гитаристов в застиранных афганках. Мы ехали в город, в Эрмитаж. Покуда я завороженно разглядывал картины эпохи Возрождения, Олег ждал, когда наконец покажут мумию, и жаловался на сухпаек вместо нормального обеда. После музея я отдавал ему свои бутерброды, чтобы он поменьше ныл и не мешал мне обсуждать живопись с добродушными уличными художниками. Но он все равно ныл: пища духовная всегда интересовала Олега куда меньше заветренной вареной колбасы. Несмотря на разные интересы, мы были не разлей вода. Он был моим первым и единственным другом. Мы дружили пять лет, целую детскую вечность, пока не… У него фамилия была – Волков. Олег Волков. В наш последний день на пляже, перерывая кучу гниющих водорослей в поисках плавника для костра, он нашел кулон в виде оскаленной волчьей головы. Кулон был старый, весь заржавленный, вроде раскручивался, но открыть его мы не смогли даже острием ножика, тогда Олег сказал, что внутри лежит шерсть оборотня, с помощью которой можно превращаться в огромного мускулистого монстра вроде Волка из «Гаргулий». Я сказал, что он дебил, который может превращаться в идиота безо всякой шерсти. Он больно ткнул меня острым локтем под ребра и спрятал кулон в дырку, проковырянную в кармане в подкладку, чтобы не отобрали старшаки. Больше я их не видел – ни кулон, ни Олега. 1 Проснувшись, я не сразу определил себя на временной шкале и в собственном сознании. Постепенно в голове прояснилось. После проблемы Y2K прошло немало лет, я не в Репино. Меня зовут Сергей Разумовский, я основатель самой успешной в России социальной сети («Вместе»! Растопырить указательный и средний пальцы галочкой, смотреть чуть выше камеры, улыбаться, желательно глазами тоже), миллиардер и филантроп. У меня нет ни семьи, ни друзей, зато есть моя соцсеть, ИИ-ассистентка по имени Марго, сверкающий небоскреб и много, много, очень много денег. Иногда я все еще вспоминаю Олега Волкова. Часы показали три утра, определитель не показал номер. Я понятия не имел, кто мог набрать меня по телефону в такое время. Наверное, ошиблись цифрой. Но на всякий случай я ответил. Сперва с той стороны пробилось характерное ритмичное «тук-тук, тук-тук, тук-тук» – стук колес поезда, дошло через секунду, – потом раздался мужской голос: – Здравствуй, Серёж. Встретишь меня? На Московском вокзале, в восемь. Голос был не низкий, но и не высокий, хрипловатый, уверенный, совершенно незнакомый. – Кто вы? – спросил я. – Кому вы звоните? Мало ли в городе моих тезок. В трубке тепло усмехнулись. – Тебе, – ответил голос с мягкой приязнью, от которой заныло в груди. – Это Олег. Олег Волков. Не узнал? Как я мог узнать, когда в последний раз мы видели и слышали друг друга двадцать с лишним лет назад? Я завершил вызов. Ровно в восемь, невыспавшийся и растерянный, я топтался на платформе. Олег вышел из третьего вагона. Я сразу понял, что это он. Не потому, что узнал в лицо, а по тому, как уверенно он направился ко мне. Весь в черном, стильный, с нарочито небрежной укладкой и аккуратно подстриженной бородой, волосок к волоску, будто не в ночном поезде трясся, а час проторчал в барбершопе на Невском. У него были ослепительно белые зубы и пронзительные светлые глаза, заметный розовый шрам на левом виске и кулон с изображением волка на груди. Тот самый кулон, который мы нашли в последний день, начищенный до блеска. Я попытался сообразить, сильно ли Олег изменился, но понял, что почти не помню его детское лицо. Кажется, глаза остались прежними. Он вырос потрясающе красивым. – Рад тебя видеть, – Олег протянул руку. Я ответил на рукопожатие с опаской: почудилось, что пальцы пройдут насквозь. Но нет. Ладонь у него была горячая, твердая и большая, больше моей, хотя в росте и объемах я его чуточку перегнал. По-моему, в детдоме я уже был крупнее. Или нет. Забыл. Все время, пока я копался в голове, Олег не отпускал мою руку. Не отпускал еще две секунды после того, как я очухался и попытался разорвать затянувшееся рукопожатие сам. Потом он поправил на плече видавший виды рюкзак цвета хаки, который абсолютно не подходил к его лощеному облику, и ухмыльнулся углом рта. – Пригласишь на кофе? Я хотел угостить его парижским завтраком в «Дю Норд», но вместо этого повез к себе домой. Олег пил кофе из сирийской кружки. Нет, она была не медная и не стеклянная, а самая обычная, керамическая, но с принтом красно-черно-белого флага с зелеными звездами. Выглядела, откровенно говоря, аляповато и безвкусно, как те, которые тысячами штампуют отнюдь не в Сирии и продают на «Вайлдберриз». Высказывать свое мнение вслух я не стал. После завтрака Олег захотел отдохнуть с дороги и ушел в гостевую спальню. Я открыл посудомойку: не все принты хорошо переносят высокую температуру и чистящие средства – но внутри оказалась только моя чашка с лисичкой. Я оглядел стол, кухонный прилавок, подоконник, заглянул в раковину и даже в холодильник. Я обыскал всю кухню, но кружки не было. Похоже, Олег вознамерился хранить свое имущество при себе. Разумное решение: я со своей «грацией картошки» расколочу её непременно. 2 Олег неплохо играл на гитаре. Не виртуозно, но и не три блатных аккорда. Исполнив несколько подернувшихся благородной плесенью хитов русского рока, он протянул инструмент мне. – Теперь ты жги. Я неловко рассмеялся, не спеша касаться грифа. – Я не умею. – Разучился? Это ж как на велосипеде кататься: если когда-то умел, то вспомнишь. – Я никогда не умел, – напомнил я. Олег поднял бровь. – Серёж, ты прикалываешься? У тебя была «луначарка», как у Цоя. На третьем курсе мы праздновали Новый год, хватили лишнего, и я нечаянно уронил её с балкона. Хорошо, что по башке никому не прилетело. Я полгода деньги откладывал и купил тебе черную «Ямаху». Неужели не помнишь? – Помню, – кивнул я. Я не соврал. Я помнил черную «Ямаху». Только у меня никогда не было «луначарки», «Ямаху» мне выдали за второе место в одной из олимпиад, и я продал её соседу по комнате, потому что играть не умел и гитара была мне ни к чему. Олег со мной в университете не учился – к третьему курсу его не было рядом уже лет восемь. Олег остался жить у меня. Я не спешил его выпроваживать: места было полно, и мне нравилось, что он снова рядом. Олег ходил в черных костюмах, рассказывал, что устроился телохранителем в агентство. Он упомянул, что служил в Сирии, но наотрез отказался углубляться в подробности. Он ел по часам, много курил, зато не пил ни капли алкоголя. Он избегал смотреть в зеркала. Возможно, именно поэтому он отпустил бороду – чтобы не видеть каждое утро свое отражение. Как-то раз я проснулся от того, что Олег стоял у кровати и смотрел на меня. Я тихо лежал, натянув одеяло до носа, пока он не ушел. Через пару дней я решил поделиться с ним нашим общим прошлым и отвез его в Репино. Поселок окончательно захватили санатории, пансионаты, гостиницы и спа-отели, но я повел Олега не на широкий песчаный пляж, а к лесной речушке за дачами. За годы та окончательно одичала и превратилась в узкий ручей, журчащий между камнями и густой порослью. Много лет назад, коротая время до прихода фотографа, мы привязали к толстой ветви веревку и летали с одного берега на другой с истошными боевыми воплями, изображая Тарзана в джунглях. Веревка, разумеется, оборвалась в самый неподходящий момент. Мы без труда выбрались из неглубокой воды, но наши рубашки, брюки и волосы промокли насквозь. – Переодеваться было некогда и не во что, – вспоминал я, глядя, как прозрачно-голубые глаза c холодным интересом следят за пробирающейся между травинок толстой мышкой со странным вытянутым рыльцем. – Сфоткались в итоге как два чучелка. Это ТатьянСанна в сердцах так воскликнула: «Чучелко». Еще мягко выразилась: обычно в адрес проштрафившихся воспитанников сыпались эпитеты покрепче. Когда детдом отправил меня в вольное плавание, стопку карточек я увез с собой. Хотел оцифровать, но все никак руки не дошли. Конкретно ту я хорошо помню до сих пор: конец пятого класса, все нарядные, надутые от старания получиться на снимке «достойно», а мы с Олегом мокрые и растрепанные, как два дебила. – Я вижу эту речку впервые, – сказал Олег, вдоволь наглядевшись. – Она сильно обмелела… – заикнулся я. – Лично я ни разу в реку не падал, – отрезал Олег и отвернулся. – Пойдем к заливу, а то комары сожрут. Я молча последовал за ним, мы долго сидели на песке, слушая волны, а потом пошли в ресторан есть тройную уху и бутерброды со шпротами. Олег стянул с соседнего столика меню для собак – там было даже специальное пиво – и дурашливо гавкнул. Я рассмеялся. Несмотря ни на что, поездка удалась. После ужина я решил найти альбом с той самой фотографией, но отвлекся на небо за окном. Цифры на часах бежали к двадцати четырем, а небо оставалось розовым, послезакатным, точно на лишний месяц решили задержаться белые ночи. После насыщенного дня не спалось: одолела, как это бывает иногда, иррациональная тревога. Сознание, натянутое струной, ловило движения и звуки на краю поля зрения. Я укутался в одеяло, включил телефон, привычно и спокойно теплящийся синеватым светом, и после непродолжительной борьбы с совестью вывел на экран запись камеры из комнаты Олега. Камеры были установлены по всей квартире, кроме, понятно, ванных комнат и уборных. Мне было страшновато и неуютно, но не пришлепаешь ведь босиком к Олегу жаловаться, как трехлетний карапуз в спальню родителей. Наверное, он уже спит. Я просто быстренько взгляну на него, докажу взвинченному мозгу, что я не один. Олег не спал. Он сидел в кресле лицом к камере, губы его шевелились. Разговаривает по беспроводной гарнитуре? Повторяет аффирмации? Зубрит иностранные слова? Молится? Я преодолел второй укол совести и попросил Марго прочесть по губам. По экрану поползли титры: Я не соврал… помнил черную «Ямаху»… у меня никогда не было «луначарки», «Ямаху» мне выдали за второе место в одной из олимпиад… продал её соседу по комнате, потому что играть не умел… гитара была мне ни к чему По спине острыми жучиными ножками пробежал холодок. Я торопливо выключил телефон, запер дверь, нырнул под одеяло с головой и начал придумывать по пять существительных на каждую букву слова «интерфейс», чтобы скорее уснуть. 3 Я стоял перед комнатой Олега. Кажется, проснулся от света: в коридоре, среагировав на движение, включился ночник. Я не помнил, как сюда пришел, и не знал, зачем пришел, но раз уж очутился здесь, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Из-за городских огней темнота была прозрачной – я отчетливо видел кровать. Олега в ней не было. Его вообще в комнате не было, если, конечно, он не ночевал в шкафу. Я сходил на кухню за водой и вернулся к себе. – Марго, где Олег? – спросил я. – Олег Волков спит в комнате, которую вы ему предоставили, Сергей. Я с внутренней дрожью – словно боялся, что он опять будет сидеть напротив камеры и шевелить губами – проверил запись. Олег лежал на кровати на спине, педантично укрывшись по пояс и вытянув руки вдоль тела. Я тоже лег и попытался вспомнить, на какой букве слова «интерфейс» остановился перед тем, как уснул. На «Й»? Йод, йогурт, йога… Когда я приполз на кухню, Олег пек шарлотку. Пожелав мне доброго утра, он положил на столешницу два одинаковых яблока. Они были такие зеленые, что у меня стала сильнее выделяться слюна. – Смотри, Серёж, одно настоящее, а одно пластиковое, – сказал он. – Как ты думаешь, какое настоящее? Я не выспался и думать было лень, а Олег не ставил никаких условий, поэтому я просто протянул руку и потрогал, уверенный, что на ощупь разберусь в два счета. Но яблоки оставались одинаковыми. Хуже того, я не мог понять, одинаково настоящими или одинаково искусственными. – Не знаю, – признался я. Олег рассмеялся. – Это потому, что они оба настоящие. Или оба нет. С этими словами он взял яблоко справа и с оглушительным хрустом откусил. Я поморщился, представляя сломанные, раскрошенные зубы и стекающую в бороду кровь, но Олег прожевал, подмигнул и улыбнулся своей идеальной белоснежной улыбкой. Я не пошел в офис, решив заниматься делами из спальни. Когда Олег отправился на работу, я бросил электронное письмо на середине и шмыгнул в его комнату. Олег успел обжиться, но вещи по поверхностям не раскладывал, наверное, привык к порядку и минимализму в армии. В шкафу стоял сильно похудевший рюкзак цвета хаки, из которого торчал ярко-синий книжный уголок. Я потянул за угол и понял, что это не книга, а альбом. В прозрачных кармашках лежали фотографии из детдома, такие же, как у меня. На последних Олегу было лет двенадцать на вид. Может, больше – он был маленьким и худеньким, мог показаться младше своего возраста. Нет, не больше. Кому как не мне знать, что не больше. Некоторые фотографии были подписаны черным фломастером на углах, но таким ужасным почерком, что я не смог ничего разобрать. После ужина я сделал кофе в двух чашках – себе с лисичкой, Олегу с мемным волком – подумав, что будет интересно посмотреть на его лицо. Достал из холодильника взбитые сливки к шарлотке. Когда я сел за стол перед своей чашкой, Олег пил кофе из сирийской кружки с принтом красно-черно-белого флага с зелеными звездами. Я пошарил взглядом по столу и кухонному прилавку. – Где ты взял эту кружку? Олег вскинул густые брови. – Ты мне дал. Я заглянул в буфет и в посудомойку: чашки с мемным волком там не было. Я зачем-то снова открыл холодильник, потом вернулся и проверил шкаф и машину еще раз – чашки с волком не было. Олег с видимым удовольствием откусил от ломтика пирога и сделал глоток из сирийской кружки. Я несколько секунд смотрел на его руки, в третий раз окинул взглядом полки и моечную камеру. – Кофе стынет, Серёж, – сказал Олег, потянувшись за следующим куском. Я молча вернулся за стол к своей чашке с лисичкой. Шарлотка была очень вкусная. 4 Я заметил, что Олег повторяет мои жесты и позы: садится на стул, подогнув под себя ноги, резко склоняет голову к плечу, вертит в руках вещи. Ему – строгому, аккуратному – не шло. В какой-то околопсихологической статье писали, что отзеркаливание позы собеседника помогает расположить его к себе. Олегу не нужно было вызывать мое расположение, я и так хорошо к нему относился, но, может, он заметил, что я нервничаю? Если так, стратегия была скверная: я занервничал только сильнее. Особенно после того, как попросил Марго проанализировать записи и найти совпадения. Олег копировал мои движения даже тогда, когда меня не было рядом – совпадений набралось свыше семидесяти процентов. Для случайности статистически невероятно. Ночью я проснулся от сильного яблочного запаха, от которого першило в носоглотке. Олег сидел на краю кровати и держал меня за запястье, словно считал пульс. Я попытался освободиться, но он не пустил, тогда я рывком сел и неловко ударил его в челюсть свободной рукой. Олег оставил мое запястье в покое, поднялся и молча ушел. Приторный химический запах исчез вместе с ним. Утром рука выглядела неважно: тыльная сторона ладони пониже мизинца побагровела и опухла, а попытавшись сжать пальцы в кулак, я едва не вскрикнул от боли. Насколько же сильно я его ударил? Но лицо Олега выглядело целым и невредимым: ни синяка, ни красного пятна. Более того, он вел себя так, будто ночью ровным счетом ничего не произошло. Увидев мою руку, Олег осуждающе покачал головой. – Ты с бабайкой воевал, что ли? Поехали в травму. Не желая мариноваться в государственной травматологии, я предпочел частную клинику. Олег вызвался меня подбросить, хотя я думал взять такси. Почти вся дорога прошла в молчании, но, проезжая мимо «Атмосферы», Олег ухмыльнулся. – Я немного нервничаю. По нему видно не было: он выглядел собранным и спокойным, как всегда. Я издал неопределенный вопросительный звук. – Из-за той аварии, – пояснил Олег. Понятнее не стало. Он попал в аварию, когда вез клиента? Или раньше, в Сирии? Не дождавшись ответа, Олег сообразил, что я не в курсе, о чем речь. – Память у тебя как у золотой рыбки, – беззлобно вздохнул он. – А ведь тогда ты повредил ребра, а не голову. Вообще не понимая, о каком «тогда» он говорит, я снова вопросительно хмыкнул. – Ну, классе в десятом это было, кажется? Нас кинули с экскурсией в твой разлюбимый Эрмитаж, повезли мелких. Мне было все равно, я даже обрадовался, что не придется весь день на двух бутерах сидеть, а ты жутко расстроился. Тогда мы позаимствовали на дачах развалюшку и решили метнуться в город самостоятельно. Правда, – Олег вздохнул, – далеко не уехали. Не до первого столба, но типа того: на шоссе под колеса выскочил заяц, я вывернул руль и вмазал нас в столб. Удар пришелся на твою сторону, мне хоть бы хны, а ты сильно ушиб бок. Ну и влетело же нам… Я помолчал. Потом спросил: – А что стало с зайцем? – Удрал, – пожал плечами Олег. Я безотчетно потер согнутой рукой правый бок. Ушибленные ребра – были. Вот только… Если бы я и хотел отпустить на этот счет комментарий, то не успел бы: Олег сменил тему и принялся ворчать на неудобную парковку. В кабинете врач ощупала руку и направила меня на рентген. Выяснилось, что кость в самом деле треснула, но без смещения, так что вместо гипса я попросил ортез. – Со стеной подрались? – поинтересовалась доктор, ловко сгибая металлические пластины. Ортез был черный, смотрелся на удивление стильно и жестко фиксировал два пальца, так что из-под ткани выглядывали средний, указательный и большой. Вопрос прозвучал благодушно, но показался чисто риторическим. И хорошо: что ответить я не знал. 5 С ортезом я мог печатать одной рукой, кое-как помогая себе свободными пальцами поврежденной. Ортез бился о корпус ноутбука. Голосовой ввод и Марго помогали, но не со всеми задачами. Ортез предстояло носить три недели, а потом разрабатывать кисть, поэтому я ушел на больничный, велев сотрудникам кричать, если что. Я не помнил, когда в последний раз брал отпуск, и думал, что хорошо отдохну, однако резкое сокращение рабочих часов не пошло на пользу: я плохо спал, терялся во времени, дергался от малейших звуков, безуспешно гнал навязчивые мысли. Олег больше не приходил по ночам, но находиться рядом с ним стало некомфортно. Иногда он снился мне в расплывчатых муторных кошмарах, которые оставляли после себя вонь гари, выхлопов дизельного топлива и химической сладости. Короче говоря, по прошествии месяца моя левая рука работала так же хорошо, как прежде, чего нельзя было сказать о голове. В конце концов я решил доверить свои проблемы специалисту. Изучив регалии и отзывы, Марго посоветовала в частном порядке обратиться к психиатру Вениамину Самуиловичу Рубинштейну, светилу науки и заведующему собственной клиникой. Мы немного поговорили, сперва о бессоннице и тревоге, а затем я упомянул Олега, и он живо заинтересовался, долго выпытывал детали и внезапно предложил лечь в стационар. Сказал, мол, перед тем, как делать выводы, нужно полное обследование – МРТ, анализы крови, скрининг, что-то еще. Я едва сдержал улыбку. Все стало предельно ясно, лишь бы деньги тянуть, светила науки тоже хотят кушать, желательно с золотого блюда. Деньги у меня были, а вот желания заниматься ерундой за много тысяч рублей не было. Я отказался от госпитализации, но согласился пройти пару тестов. Начал, впрочем, доктор Рубинштейн не с тестов, а с совершенно не относящихся к делу вопросов и заданий. – Как вы считаете, сколько сейчас времени? Моя рука на автомате метнулась к карману, но я вспомнил, что оставил вещи в ячейке на ресепшн. В кабинете часов не было. Я прикинул по ощущениям. – Двадцать ноль ноль? Рубинштейн опустил взгляд к ящику стола: наверное, там лежали часы. – Очень хорошо. Теперь вспомните, что ели на обед. Это было легко, потому что от волнения я не обедал – мой борщ съел Олег. Наверстаю после приема. Побалую себя большой порцией фастфуда. Олег будет смотреть с таким возмущением, что аж смешно. Задумавшись, я чуть не прослушал третье задание: написать свои имя и фамилию правой и левой рукой. М-да. То ли я окончательно разучился писать, то ли рука восстановилась хуже, чем мне казалось, но если надпись правой рукой получилась как курица лапой, однако при этом разборчиво, то закорючки, вышедшие из-под левой, не разобрал бы даже почерковед. Я сам толком не понял, что написал. Тем не менее доктора результат вроде бы удовлетворил. Он еще раз взглянул на невидимые часы. – У нас не так много времени. Обычно я не вмещаю столько всего в один прием – пациенты устают, результаты плывут – но вы, Серёжа… Могу я вас так называть? Спасибо. Вы, Серёжа, производите впечатление человека, который записываться на повторный прием не планирует. Я прав? Я промолчал, а он кивнул, словно услышал или увидел согласие. – Тогда продолжим. Сперва карточки, после поглядим, останутся ли силы на компьютер. «Карточки» оказались тестом Роршаха. Прямо как в кино. На первой картинке ушастые монстры пытались растащить в разные стороны двоих людей, почти слившихся воедино. На второй – два человека одновременно наступили на мину: их ноги превратились в облака кровавой взвеси. На третьей – две гротескные фигуры, смахивающие на гермафродитов, лупили младенцев об стены и пол, оставляя красные отпечатки. Четвертая представляла собой просто большое выжженное пятно неясной формы. На девятой бушевало пламя. К десятой я устал так, что видел бесцельно разбросанные разноцветные пятна, от которых начиналась мигрень. Я с силой потер лоб. Пальцы неприятно скользили по потной коже. Рубинштейн пытался заставить меня объяснить, почему я интерпретировал его карточки именно так, но я страшно вымотался и не мог думать. Он был прав: не стоило утрамбовывать все это в один прием. Сообразив, что ничего путного не добьется, он сказал, что наша встреча окончена. И очень просил зайти хотя бы еще один разок. А в качестве домашнего задания попросил сфотографировать те подписанные снимки из Олегова альбома. Из клиники я вывалился еле живой. Да, заведение частное и Рубинштейн со всех сторон заинтересован, но разве профессионально держать клиента часами? На поздний вечер у меня был запланирован митинг с австралийцами, и я боялся не успеть. Вынув телефон, чтобы вызвать такси, я увидел время: восемнадцать ноль ноль. На улице было светло и солнечно. Ночью Олег снова стоял над моей кроватью. Меня он не трогал, но этот эпизод стал последней каплей. Я понял, что это не тот Олег, которого я знал в детстве. Улучив момент, когда он ушел в свою комнату одеваться на работу, я велел Марго заблокировать дверь. Олег начал стучать, без паники, но настойчиво, а я крикнул из коридора: – Кто ты такой? Через несколько мгновений тревожной тишины он рассмеялся. – Хочешь знать, кто я? Я тот, кто постоянно рядом. Ты никогда не умел быть один. В детдоме, в Сирии, здесь – я был с тобой всегда. Всю. Твою. Жизнь. В Сирию я даже одним глазком не заглядывал. Не то место, где хочется провести отпуск. После этого Олег затих. Я не знал, как толковать его слова, не знал, что делать, не замуровывать же его там, поэтому попросил Марго открыть дверь. Но из комнаты никто не вышел. Спустя какое-то время я не выдержал и осторожно заглянул внутрь. Комната была пуста. На обоях темнели большие буквы: «Я дома». Почерк был ужасным, надпись – едва читабельной, но я её разобрал. Убедившись, что Олега нет, я пошел на кухню. Олег сидел за столом и пил кофе. – Как ты выбрался? – резко спросил я, застыв в дверях. – Я не выбирался, – спокойно парировал он. – Ты заперся, тебе и выбираться. Он не казался агрессивным или хотя бы недовольным, поэтому я налил кофе в чашку с лисичкой и сел напротив. Олег пил кофе из сирийской кружки с принтом красно-черно-белого флага с зелеными звездами. – Откуда ты её взял? – Всегда оттуда же. Я отпил кофе. Посмотрел на Олега: он пил кофе из чашки с лисичкой, такой же, как у меня. Допив, поставил её в центр стола. Сирийской кружки не было. У меня второй чашки с лисичкой не было. Чашка с лисичкой стояла в середине стола. Одна. – Что ты такое? – повторил я. – Ты прекрасно знаешь. Я вскочил со стула и ушел к себе – договариваться с доктором Рубинштейном о втором визите. Олег остался сидеть за столом. 6 Выслушав мой рассказ, Рубинштейн начал с дотошных расспросов, почему у меня перевязана рука (чертова треснутая кость снова разнылась, а ведь вроде зажило все), после чего опять предложил лечь в клинику на обследование. Я наотрез отказался. Это навязчивое предложение, почти требование, стало всерьез раздражать. Мне вручили планшет и попросили пройти нечто под названием «нейротест». Нейротест оказался четырьмя разными тестами. Сперва на экране появлялись символы и надо было жать пробел всякий раз, когда возникал один определенный. После этого загоралась несложная последовательность квадратов, которую требовалось повторить. Затем уйма слов были написаны разными цветами и полагалось не читать слова, а называть цвета. Наконец следовало жать клавишу через указанное количество секунд после сигнала и сравнивать временные интервалы. – Результаты весьма говорящие, – заключил Рубинштейн. – Первый тест – устойчивость внимания. Скорость вашей реакции в норме, но имеется огромное количество ложных тревог. Вы реагируете на пустоту, Серёжа, ваш мозг видит сигналы там, где их нет. Второй тест – рабочая память. Вы воспроизводите не ту последовательность, которая на экране, а ту, которая, по вашему мнению, логичнее. Ваша память дописывает порядок там, где его нет, подменяя реальную случайность выдуманной структурой. Третий тест – на подавление автоматических реакций. На нейтральных словах вы показали отличный результат, но, похоже, слова типа «разведка», «сапер», «автомат», «засада», «огонь» и «бронежилет» не просто тормозят ваш мозг, а захватывают его целиком. В эти моменты вы словно переставали видеть экран. Что вы чувствовали? Какие-то запахи? Звуки? Едкая гарь. Выхлопные газы. Резкий запах яблок. Грохот. Крики. Нарастающий шуршаще-металлический свист. Сейчас… Сейчас… В реальность меня вернул Рубинштейн, настойчиво предлагающий стакан воды. Я отказался, хотя угасающая мешанина запахов оставила после себя резь в носоглотке и сухость во рту. Бросив попытки всучить мне воду, он продолжил: – Наконец, четвертый тест – временная перцепция. Ваши внутренние часы взбесились, Серёжа. Время сильно замедлено, точно вы пытаетесь вместить в свою жизнь чью-то еще. Рубинштейн сделал красноречивую паузу, будто ждал ответа, но я промолчал. Спасибо, кэп. Я сам понял, что что-то не так, иначе меня бы здесь не было. Предложения, как исправить ситуацию, имеются? Из нас двоих не я доктор. Не дождавшись ответа, Рубинштейн вздохнул. – Возвращаясь к нашей маленькой разминке в начале прошлого визита. В определении времени вы промахнулись почти на четыре часа. Далее вы сказали, что не обедали, поэтому Олег съел весь борщ сам. При этом добавили, что борщ тяжеловат, до сих пор комом в желудке стоит. Что касается почерка… Вы сфотографировали те детские снимки? Я пристыженно мотнул головой. Напрочь забыл. Опять-таки, я не собирался возвращаться. – У меня есть гипотеза, но проверку её в таком случае придется отложить. – Хорошо, – сдался я, когда стало ясно, что больше ничего рассказывать Рубинштейн не намерен. – Вы мне кучу всего наговорили, как я все неправильно сделал. И что? Что это значит? Рубинштейн снова вздохнул. – Вы пока не в состоянии адекватно воспринимать информацию такого рода. Давайте я определю вас в стационар, назначу исследования, составлю полную картину и тогда все расскажу. Хитренький какой. Это, знаете ли, типа тестов на сайтах, которые вроде бесплатны, но результат получишь лишь в том случае, если введешь свои личные данные вооот в это поле. Желательно сразу вместе с номером карты. Исключительно в целях безопасности, конечно же, не ради денег, совсем нет. Я отказался. Обойдусь как-нибудь без толкования «говорящих» результатов. Просто попрошу Марго найти другого врача. Когда я пришел домой, Олега не было. Хорошо. Я вспомнил о просьбе сфотографировать карточки и, хотя не намеревался возвращаться в клинику, все же залез в Олегов рюкзак и вынул альбом. Открыл наугад и попал на тот самый снимок, сделанный после нашего с ним невольного купания. Странно. На фото все мы были куда старше, чем мне казалось. Я стоял около Лены Синицыной, которая выглядела так, словно готова была вот-вот рассмеяться, встрепанный и мокрый, впрямь вылитое «чучелко». Но Олега – ни рядом, ни вообще на фотографии – не было. Я вернулся к поиску подписанных углов, но тут заметил, что альбом плохо закрывается: в последнем карманчике вместо фото лежала флешка. Я унес её к себе и вставил в ноутбук. Кажется, это был обзор для потенциальных усыновителей или, быть может, отчет для спонсоров. В кадре мельком появился я – лет четырнадцати на вид. Я сидел на асфальте и играл сам с собой в шахматы. Донесся едва слышный голос невидимой воспитательницы: «Серёжа, перестань с ним играть, он ненастоящий». Что? Я хотел перемотать эту сцену пару раз, но вдруг потянуло отвратительной смесью гари и сладкой химозы, вслед за чем в комнату вошел Олег. Я выронил ноут на диван и забился к подлокотнику. Он сел на другой конец дивана. Воняло так, что слезились глаза. – Ладно, Серёж, – сказал Олег, расслабленно откинувшись на спинку дивана. – Ты запутался. Слушай, как все было на самом деле. Мы оба закончили школу, вместе отслужили в армии, вместе ездили по контрактам, пока не попали в Сирию. Я работал в составе штурмовой группы, ты стал оператором ударных дронов. Но однажды из-за допущенной тобой неточности моя группа угодила под дружественный огонь. Пум! – Олег прищелкнул языком. – И я погиб. – Неправда! – возмутился я. – Я ничего… – Не знаю уж, как ты отмазался, – продолжал он, не дав мне вставить слово, – но сбежал на гражданку, выбросил меня из головы и построил новую жизнь, – он обвел рукой комнату и улыбнулся со смесью жалости и презрения. – Но я знал, что ты не умеешь быть один. Поэтому я вернулся, Серёж. Я дома. – Нет! – снова воскликнул я. – Что за чушь? Я и в армии-то не служил! Какая Сирия? Я её только в новостях видел! – Нет? – переспросил Олег. – А ты вспомни. Запахи? Ощущения? Их-то по новостям передавать еще не научились. Я невольно полез глубоко в память и – провалился. Хриплые лающие голоса, выкашливающие чужие слова. Вибрация бетона под ногами. Удушливый запах пыли и пластика. Тошнотворный свист, а спустя бесконечно долгие секунды – оглушительный грохот, бьющий в уши и ребра. Вонь дешевого табака. Вонь прогорклого масла. Металлический вкус воды. Туман, пахнущий спелыми яблоками и несущий смерть. Я вынырнул из воспоминаний, пряча мокрое лицо в ладонях. – Прости-прости-прости, – шептал я. – Прости-прости… Когда я осмелился убрать от лица руки, Олега рядом не было. За окнами темнело. Во рту стояла пустынная (не думать!) сушь. Я поковылял на кухню за водой. Утолив жажду, я понял, что в комнату струятся яркие солнечные лучи. Часы на микроволновке показывали четырнадцать ноль ноль. Я вернулся к себе за телефоном. Цифры на экране сообщали: двадцать три ноль ноль. По ту сторону стекла перемигивались огни вечно бодрствующего города. Я осторожно, на цыпочках, прокрался в спальню Олега. Часы на стене показывали пятнадцать двадцать шесть, но комнату окрашивал мрачный закатный свет, за окном огромный багровый диск солнца тонул в тяжелом мареве над дрожащим горизонтом, а под ним расстилалась плоская выжженная равнина густого кирпично-красного цвета. – Марго, – прошептал я. – Сколько времени? Молчание. Я не хотел возвращаться к Рубинштейну. Но мысль о том, что другой доктор заново начнет все расспросы и тесты, заставила меня переменить мнение. Рубинштейн уже более или менее в курсе происходящего, пускай даст какие-нибудь таблетки, чтобы выключить всю эту фигню, и тогда я смогу спокойно искать другого врача. Выслушав меня, доктор Рубинштейн посерьезнел и сложил руки на животе. – Я рекомендую госпитализацию, Серёжа, – сказал он. – Нет, я решительно настаиваю… И тут застилающая глаза пелена спала. Деньги были ни при чем. То есть как раз-таки при чем, но в куда более катастрофических масштабах, чем я по глупости предполагал. Он хочет запереть меня в психушке – обманом или силой – присвоить мои счета и соцсеть, отобрать мой дом, Марго, все, что у меня есть, а меня самого сгноить в палате с мягкими стенами. Сперва я хотел выскочить за дверь, но та стала прозрачной как стекло, и я увидел за ней с полдесятка плечистых санитаров, вооруженных шокерами и длинными полосами белой ткани. Мой взгляд метнулся за спину доктора. Бинго! Четвертый этаж – решеток нет. Я сорвался с кресла и припустил к подоконнику. 7 После череды полевых госпиталей частная клиника напоминала роскошный особняк. Доктор Вениамин Самуилович Рубинштейн, холеный, интеллигентный, в коричневом твидовом пиджаке, при галстуке и круглых очках, тоже сильно отличался от усталых, отчаянно матерящихся докторов в перепачканных мятых халатах. Олег с удовольствием пристроил зад в большое кожаное кресло. Ни стонов, ни далеких взрывов, ни вони спирта и хлорки – только шуршание листьев в больничном парке, шелест кондиционера и слабый запах кофе. Помощница доктора – медсестра? Секретарша? – процокала каблучками по паркету и поставила перед Олегом изящную чашечку. – Ну что ж, Сергей Викторович дал согласие на ваш визит и раскрытие деталей истории болезни, – доктор Рубинштейн выложил на стол пухлую папку. – Начнем? Олег уставился на папку с удивлением: он-то думал, что в таких статусных местах все уже давным-давно в цифре, но доктор истолковал выражение его лица по-своему. – Понимаю ваше удивление, Олег Давидович, материалов немало, но после того, как удалось купировать острое состояние, мы с Сергеем очень много и крайне плодотворно беседовали. – То есть сейчас он в норме? – не выдержал Олег. – Относительно. Перед госпитализацией его пришлось снимать с подоконника, но на сегодняшний день острые проявления психоза позади, бред и галлюцинации отступили, состояние стабильное. Вот здесь, – он хлопнул по обложке, – содержится вся история с начала до конца. Вы, вероятно, помните, что произошло с вами в возрасте двенадцати лет, перед тем, как ваши с Сергеем дорожки разбежались? Как же, забудешь такое. Эта история в третий раз (первым была смерть родителей, вторым – бабушки) перевернула всю Олегову жизнь. К счастью, вопрос оказался риторическим. – Сергея избили старшие дети, нередкая, к сожалению, история в подобных заведениях. Сами по себе побои не несли серьезной угрозы, но во время драки он оступился, упал и ударился головой о бетонный бордюр, как результат – ЧМТ, около недели в медикаментозной коме. Пока он лежал в больнице, вы… – доктор Рубинштейн заглянул в папку. Олег был кристально уверен, что без нужды, – вы самостоятельно расправились с его обидчиками. На его лице не дрогнул ни один мускул, а голос оставался ровным и мягким. Впрочем, он же психиатр, небось и не такое видел. Когда Олег рассказывал о своем детском «подвиге» простым смертным, неизменно следовал обширный разброс реакций – от недоверия к презрению и страху, от изумления к опасливому уважению. Под официозным «расправились» таилось вот что: Олег заманил троих ублюдков в рыбацкий сарай у залива, запер дверь, облил стены бензином, поджег со всех сторон и подождал, когда хорошенько разгорится пламя. Он задержался, чтобы убедиться, что изнутри никто не выберется живым, а не ради мучений сгорающих заживо ушлепков, но истошные вопли стали приятным бонусом. Возмездие настигло Олега быстро, да он особо и не скрывался. Не бегал, понятно, по двору с самодельным плакатом «Это я виноват!», но в ходе опроса врать не стал. Примерно месяц он провел в центре временного содержания, отвечая на бесконечные вопросы психологов и оперативников, потом оттрубил максимальный срок в специнтернате, а оттуда загремел в специализированный детский дом, чтобы добрать базовое образование, поскольку давно и неправда оставался на второй год. По сравнению с железной дисциплиной интерната в новом детдоме – среди воров, хулиганов и нюхачей – царил натуральный ад, но сработала репутация: местные бандюганы мигом прознали причину «отсидки» и дико Олега зауважали. Всего через год его с облегчением сплавили на волю, в ПТУ. Олег отучился на сварщика и – судебная экспертиза в свое время признала его абсолютно здоровым психически – пошел в армию. Через шесть месяцев срочки он подписал контракт на три года, потом еще на три, и еще, и в рамках этого третьего контракта отправился в Сирию. Серёжу Олег со временем нашел, зарегистрировался во «Вместе» под чужой фамилией, подписался на его аккаунт и посматривал, как он поживает, однако встречи не искал. У того давным-давно была своя жизнь. А потом Серёжа попал в больницу. И пофиг, что в частную, где наверняка полагалось строго хранить врачебную тайну. Сперва слухи просочились в соцсети, затем официальные СМИ сообщили новость о госпитализации без подробностей, позже пресс-служба написала, что Сергей Разумовский проходит медицинское обследование в связи с сильным хроническим переутомлением, но этому, ясное дело, никто не поверил. В итоге Олег подергал связи и получил реальную информацию, хотя опять-таки без деталей. К счастью, к тому времени, как удалось вырваться в Россию, Серёжа успел немного очухаться, Олега помнил и дал разрешение на посещение и беседу с доктором. И вот они здесь. – Сергей выздоравливал долго. К тому времени, как он вернулся в детский дом, директора и часть персонала уволили за халатность, вас пытались не вспоминать. Когда Сергей спрашивал где вы, ему отвечали, цитирую, «Олега больше нет, не жди». Суки. Серёжа всегда был такой ранимый, такой впечатлительный. – Он и не ждал. Более того, он вас буквально похоронил – вбил себе в голову, что именно он устроил пожар и вы сгорели с теми ребятами. Он был уверен, что убил вас. Неподъемный груз вины для двенадцатилетнего ребенка. Так, стоп. Серёжа был впечатлительный, да, но чтобы настолько впечатлительный? Головой слишком сильно шандарахнулся, что ли? А, точно. – Он продолжал носить ваш образ с собой. Во время обучения в университете ему диагностировали параноидную шизофрению… Олег взвился в кресле. – Что??? – Спокойнее, Олег Давидович, – доктор Рубинштейн вздрогнул, но еле заметно, Олег разглядел лишь потому, что привык ловить малейшие перемены в мимике и языке тела пленных. – Диагноз поставили ошибочно после единичного психотического эпизода и через год сняли. Тем не менее Сергей был не в порядке, поэтому продолжил принимать небольшие дозы препаратов в рамках поддерживающей терапии. Далее начался путь к вершине: учеба, олимпиады, собственный бизнес, становление медиагиганта. А потом случилась Сирия. – Да, я видел в новостях, – подтвердил Олег. – Гуманитарная миссия. Как по мне, решение… неразумное. Он бы сказал, что решение идиотское. То есть гуманитарка сама по себе – это хорошо, это супер. Но переться с ней лично? Его же могли… – Но о том, что его взяли в заложники, в новостях не рассказывали. Олег повторил трюк с подскакиванием в кресле. – Блядь, скажите, что вы пошутили! – Олег Давидович, я согласен, что у психиатров бывает специфический юмор, но это не мой случай. Олег растерянно нащупал чашку и залпом допил остывший кофе. – Еще? Я попрошу Софочку… – Нет! – почти выкрикнул Олег. – Рассказывайте дальше. – Хорошо, – кротко согласился доктор Рубинштейн. – Как мы с вами уже выяснили, он отправился в Сирию. Отчасти потому, что иррационально надеялся что-то узнать о вас. Спросите, почему? К тому времени его психика проделала именно то, что всегда делает для выживания, – придумала вас заново. Вы не умерли. Вы вместе с ним закончили школу, но, пока сам Сергей учился в вузе, вы якобы отправились в армию, а оттуда – в Сирию. Прикольное совпадение, учитывая, что Олег вправду улетел в Сирию. Прикольное, но не особо поразительное: начиная с пятнадцатого года раздираемую гражданской войной страну для контрактников как медом намазали. – Иронично, да? Вы ведь были в это время где-то там. Итак, Сергей угодил в заложники. Надо отметить, сравнительно легко отделался. Он пробыл в плену совсем недолго, но его поколачивали для острастки, держали в полутьме, плохо кормили, неподалеку рвались снаряды. Один из охранников говорил по-русски и развлекался тем, что запугивал его описанием действия зарина: рассказывал, например, как дети после химической атаки выбегали на улицу, думая, что привезли фрукты, и умирали. Комбинация старого бреда, новой травмы и самовольной отмены лекарств дала тот коктейль, который привел к нему домой вас. Он создал вас нового, взрослого. Вы – брутальный, красивый, с единственным броским шрамом, элегантными костюмами и волчьим кулоном. Он выдумал вам личную чашку, подписывал фотографии в своем альбоме чужим почерком – левой рукой, ею же писал кровью на стене послания от вашего имени. Говорил о вас с искином, видел вас наяву и на камерах, хотя на самом деле все это было им же отключено. Он даже выделил вам рюкзак, тот самый, с которым летал на ту злосчастную миссию. Он буквально разделил свою травму с вами, сделал вас участником травмирующих событий, чтобы не сойти с ума от страха в одиночестве. Позже Сергей вписал происшествие в Сирии в новый виток своего расстройства: теперь якобы вы служили вместе и он непреднамеренно стал причиной вашей гибели на задании. Как видите, вернулось детское заблуждение о вашей смерти, просто обстоятельства перестроились под свежую травму. Олега натурально мутило. Получается, это он виноват? Неужели он стал причиной Сережиной болезни? Один жестокий поступок по малолетке – и он сломал психику своему лучшему другу, которого всей душой хотел защитить? – И… и это все случилось из-за… поджога? – он в последний момент проглотил слово «меня». – Нет, конечно, нет, – доктор Рубинштейн смотрел пристально, будто видел насквозь. – У Сергея отягощенная наследственность, его мать страдала эндогенным заболеванием. Собственно, из-за болезни её лишили родительских прав, и Сергей попал в детский дом. У него с рождения крайне хрупкая, уязвимая психика и генетическая предрасположенность к психическим расстройствам. Другой ребенок на его месте выдал бы обычный невроз, но Сергей, о нет, Сергей использовал свой генетический арсенал на полную катушку. Ой как смешно. А говорил, что специфическим юмором не страдает, шутник. – Это называется «генотип-средовое взаимодействие», – продолжал доктор. – Если есть и наследственность, и травма, риск сбоя в психике возрастает в два раза, а у Сергея было и то, и другое. Плюс чувство вины. Плюс рабочие стрессы. А сверху еще и Сирия. Каждый последующий удар словно новая порция горючей жидкости в костер. Олег поежился, невольно вспомнив, как поливал стены сарая из тяжеленной грязной канистры, добытой в брошенной под навесом моторке. Блядь. Надо Серёжу вытаскивать. Эти психиатры кого угодно до ручки доведут. – В итоге Сергей диссоциировал… – То есть у него не шизофрения? – перебил Олег. – Нет, я же сказал, что первый диагноз не подтвердился. Полное название его истинного диагноза – комплексное посттравматическое стрессовое расстройство с диссоциативными симптомами и психотическими эпизодами. О как. Ну, допустим, про ПТСР Олег знал не понаслышке. Просто не подозревал, что вокруг него можно столько всякой дичи накрутить. – Полноценные психозы вызывает не исключительно шизофрения. У Сергея в его состоянии ядро личности остается сохранным, интеллект и эмоции не страдают, именно поэтому у нас есть огромные шансы относительно быстро вернуть его к нормальной жизни. Собственно, он может выписываться уже через неделю, хотя я буду рекомендовать ему остаться в клинике на месяц для отдыха и прохождения интенсивной психотерапии. Красиво поет, восхитился Олег, бабок побольше хочет вытянуть, вот и все. Но Серёжа, ясно, решит сам: не Олегу чужие деньги считать. – Спасибо, что просветили, док. Я все понял. Могу я увидеться с Сергеем? – Безусловно, – доктор Рубинштейн закрыл папку аккуратно, но весомо, как дверь в прошлое захлопнул. – Он ждет вас с нетерпением. 8 За окном лил затяжной сентябрьский дождь. Не знай я точно, где нахожусь, решил бы, что сижу в номере премиального санатория, а не в больничной палате: стены теплых пастельных тонов, толстый ковер, мягкая мебель, плотные шторы, огромная ортопедическая кровать, ванная комната, отделанная под мрамор. Обильную вкусную еду приносил на подносе санитар с замашками вышколенного официанта. За окном раскинулся парк с газонами, фонтанами и уютными дорожками, по которым я мог гулять в сопровождении плечистого типа, похожего скорее на телохранителя, чем на персонал психушки. Помимо лекарств мне полагались массаж, бассейн, физио- и светотерапия. Но под маской пятизвездочного отеля пряталась золотая клетка. Панорамное окно открывалось на пару сантиметров для проветривания и спокойно выдерживало удар стулом. А я пытался разбить его стулом, мне рассказывали. Мебель была тяжелая, со сглаженными углами, зеркало в ванной – из небьющегося полированного пластика. Никаких шнуров – ни в интерьере, ни на одежде, все розетки были закрыты защитными коробами, а светильники намертво вмонтированы в потолок и стены. Столовые приборы тоже были пластиковыми, а после того, как я сыпал в рот таблетки из красивой пиалки, медсестра вежливо, но твердо просила показать, что я ничего не прячу за щекой или под языком. Стоит ли упоминать, что гаджеты мне не разрешали, хотя доктор Рубинштейн обещал через пару дней велеть санитару на час-два выдавать мне планшет с фильмами. Из угла комнаты следил почти незаметный глазок камеры. И вот, за окном лило, я сидел на своей просторной кровати, одетый в мягкий спортивный костюм и пушистые носки, и смотрел на дождь, а камера смотрела на меня. Таблетки с капельницами убрали и резкие запахи, и пугающие звуки, и головокружительную мешанину цифр на часах, позволили мне восстановить события июля и августа. Я вспоминал офис, кухню, кружку с лисичкой, альбом – мой, рюкзак – тоже мой. Олега. Олега, которого не было. Мозг, заботливо подсаженный на атипичные антипсихотики, с безжалостной прямотой твердил: «Ты придумал его, Серёжа. От начала и до конца. Ты поселил в своей квартире мертвеца из детдомовского прошлого, потому что твоя хваленая айти-империя, кучка травм и мамочкины гены отправили твою кукуху в затяжной полет». Вид за окном из-за густой завесы мелких капель расплывался в серо-коричневое акварельное пятно. Мой бред расцвел ярким цветом в солнечном июле, а осознание горькой реальности пришло в ненастном сентябре. Какая ирония. За спиной тихо щелкнул замок массивной дубовой двери. Я не стал оглядываться. – Серёжа, к вам посетитель, – раздался приветливый голос доктора Рубинштейна. – Мы говорили об этом утром. Вы готовы? А я уже и забыл, о чем мы с ним говорили утром. Доктор утверждал, что я уверенно встал на путь к выздоровлению, но, пожалуй, до нормы было далеко. – Привет, Серый. У меня перехватило дыхание, и я так резко обернулся всем телом, что прострелило бок. – Я понимаю, что мы толком не знакомы, но… Вот, я приехал, потому что… Ну, ты единственный, кто вообще меня помнит, наверное… Жаль, что не совсем правильно. Но это ничего, да? Олег. Олег Волков. Настоящий. Живой. Вот о чем мы разговаривали с доктором утром. О том, что Олег жив. Олег жив и придет меня навестить. Я весь извертелся в ожидании, а потом… Просто взял и забыл. Он выглядел абсолютно не так, каким я его видел… Каким его представлял. Диковатый, неопрятный, с обветренным обожженным солнцем лицом, наполовину заросшим густой бородой, в полувоенной одежде и грубых армейских ботинках, оставивших влажные следы на начищенном паркете. – Можно, я… – Олег шагнул вперед, но остановился у края ковра. – Наслежу у вас тут. Мне разуться? – Не надо, – отмахнулся Рубинштейн. – Проходите, беседуйте. С ковром разберется клининг. И он вышел в коридор, оставив в палате меня и Олега. Меня, Олега и всевидящую камеру в углу. Я смотрел на Олега во все глаза, а он шагал ко мне с забавной гримасой, будто ковер колол ему пятки. – Непривычно в берцах по мягкому, – объяснил он и осторожно опустился на край кровати. Вместо кулона между полами распахнутой штормовки лежали металлические жетоны. Олег несмело улыбнулся, и стало видно, что зубы у него неровные, желтоватые, минимум с одной прорехой. Ненадолго заглянула медсестра – принесла нам какао в веселеньких пластиковых кружках и тарелку пирожных. Олег сразу набил рот, наверное, чтобы не разговаривать. Я бы с удовольствием последовал его примеру, но не было аппетита. Однако пирожные скоро кончились, и пришлось общаться. Совместными усилиями нам удалось наскрести пару тем для беседы, старательно обходя все, что случилось после того, как я попал в больницу с разбитой головой. Первая эйфория схлынула, и мне стало грустно. Грустно оттого, что мы с Олегом знали друг друга в детстве, а теперь передо мной сидел чужой потрепанный мужчина, которого со мной мало что связывало и который уж точно не обязан со мной возиться. «Олег» из моих глюков был прав: я совершенно не умел быть один. Может, лучше бы не было ни августа, ни сентября? Может, лучше бы я остался в солнечном июле с Олегом, который ко мне вернулся? На плечо легла твердая ладонь. Я вздрогнул и вскинул глаза. – Эй, – позвал Олег. – Ты чего захандрил? Я молча сморгнул слезы. Рука переползла мне на шею, успокаивающе похлопала – тяжелое, надежное, настоящее прикосновение – а затем спустилась и накрыла мою ладонь. Я был немного крупнее Олега – как в детстве, сейчас я это отчетливо вспомнил – но его ладонь закрывала мою целиком и с запасом. – Я послезавтра приду, хорошо? И телефон свой оставлю. А как добрый док тебя отсюда выпнет, познакомимся заново нормально, окей? Я кивнул и неожиданно для себя самого шатнулся вперед. Он осторожно обнял меня в ответ. От него пахло не гарью, не отравленными плодами, а терпким одеколоном, потом и осенним дождем. ЭПИЛОГ Оставшись в одиночестве, я взял бумажку с номером телефона – неаккуратно оторванный лист из тетради в большую клетку, как в младшей школе. Бумажка не исчезла, цифры не менялись. Я перевернул лист и, вооружившись мелком, левой рукой вывел: «Я – Сергей Разумовский», а потом еще: «Он дома». Почерк был паршивый, но вполне читабельный, примерно такой же, как правой рукой, только корявее. Когда санитар принес ужин и таблетки, я спросил у него, который час, и сверился с циферблатом на ночнике – все сходилось. Я спрятал листок с номером телефона в тумбочку и улыбнулся. За подсохшим стеклом золотился закат.

КОНЕЦ