пред сырком

— Кость, отстань. Игорь стоял у мутноватого, с разводами зеркала в прихожей, в майке-алкоголичке и домашних штанах, уже застиранных давно. Стоял, чуть согнувшись. В правой руке рапира, в левой - старое полотенце. На подоконнике банка с водой, помазок, мыльная пена, расческа, пачка беломора и билет до Новосибирска, придавленный коробком спичек. За окошком темнело рано, по-декабрьски, форточка затянута инеем. В прихожей календарик отрывной, за восемьсят восьмой год. Кузьма сидел на табурете у стены, развалившись, поджав под себя ногу. Наблюдал с таким видом, будто перед ним редчайшее театральное представление. — Не могу отстать, — хмыкнул он. — Ты себя со стороны видел? Стоишь, вон, как барышня перед свиданьем. Намываесся, набриваесся... Игорь осторожно провёл бритвой под подбородком. — Очень смешно. — Да не, правда. Грудь побрил, брюхо побрил… — Не брюхо. — А шо тогда? — Ниже. Костя аж прыснул. — Господи Исусе.... Игорь, не оборачиваясь, — Убью нахуй. — Ну Игорёш… ну так токмо пидорня делает. — А мы кто, по-твоему? Кузя поднял голову и моргнул. На секунду в прихожей стало даже тихо. Относительно. Только вода в трубе шумела где-то у соседей. Потом Рябинов фыркнул в рукав. — Ну… — протянул он. — Когда ты так ставишь вопрос… Игорь все таки повернулся к нему вполоборота, с пеной на щеке и совершенно серьёзным лицом. Кузя встретил его взгляд — и окончательно рассыпался в смехе. — Не ржи, — сказал Игорь, уже тоже еле сдерживаясь, отворачиваясь обратно к зеркалу. — Да не могу я, еб... Ты серьёзный такой. Будто на партсобранье собираесся. — Я на сцену собираюсь. — В Новосибирск ты, родной, собираешься. А там половина публики пьяная будет, вторая половина вообще не заметит, бритый ты или лохматый. — Я замечу. Он снова повернулся к зеркалу и аккуратно снял остаток пены со скулы. Костя покачал головой. — Эстет хуев. — Сам ты эстет. — Не-е, я натуралист. За естественную растительность. — Ага. Особенно на мне. — Тю-ю. У тебя и так три волосинки было, ты их и сбрил. Растительность у него, тьху... Игорь молча усмехнулся себе под нос, стараясь не порезаться рапирой. У двери уже стояли две сумки: одна с проводами, педалями и кассетами; вторая со шмотками, запасными струнами, полотенцем и чёрной сценической рубашкой Игоря, аккуратно сложенной, чтоб уж до конца не дорвать бедную ткань. Сверху лежали черные, слепые очки без футляра. Кузя потянулся, хрустнул спиной, встал, подошёл ближе и прислонился плечом к косяку рядом. Помолчал. Посмотрел, как Игорь тщательно проверяет подбородок пальцами. — Всё? — Почти. — Дай гляну. — Не надо. — Ну Игорь... Летов нехотя повернулся к нему лицом, отводя взгляд в сторону. Ему почему-то всегда было неловко. Костя прищурился, сделал вид знатока, будто оценивает работу ювелира. Провёл большим пальцем по его груди. Там ещё минуту назад была мокрая кожа после бритья. Игорь вздрогнул: — Холодные руки, блядь. — Гладко. — Я знаю. — Как фарфоровый сервиз. — Кузя. — Шо? — Если ещё слово скажешь, я тебя дома оставлю. — Не оставишь. Ты без меня провод от комбика забудешь, и по дороге разосрешься со всеми. Игорь вздохнул, улыбнулся. Ну, что правда - то правда. Сказать нечего. Перевёл взгляд на сумку у двери. Потом обратно. Осознание дошло быстро. — …Провод. — Угу. — Я забыл провод? Кузя уже улыбался во весь рот. — Забыл. — Сука… Игорь бросил полотенце на плечо и пошёл к сумке рыться в карманах. Костя опёрся о стену и смеялся так тихо, что почти беззвучно. — Нашёл? — Нет. — Потому что я его на кухню положил. Игорь выпрямился, раздражённо уходя в комнату, пока Костя заливался смехом. — Костя, ну ёб твою мать, что за юмор у тебя такой...

***

       Через полчаса квартира уже выглядела так, будто её покинули в спешке. Свет горел только на кухне, а в комнате стоял пполумрак. На подоконнике стыл чай в стакане с подстаканником, жестяным, и, походу, спизженным откуда-то Игорем. Из приоткрытого окна тянуло морозом и свежестью. Где-то во дворе хлопнула подъездная дверь. Игорь натянул чёрную водолазку, сверху рубашку черную, шоб теплее было в поезде. Стоял перед зеркалом и застёгивал манжеты. Константин на кухне возился с термосом. Заливал кипяток, матерился на крышку, которая опять заклинила. — Не закрывается, зараза... — Сильней крути. — Сорву резьбу. — Не сорвёшь. Костя вернулся в комнату с термосом под мышкой и поставил его рядом с сумками. Сам уже собран, брюки, свитер, пиджак. Ещё б картуз одеть, вылитый почтальон. — Уже оделси? Игорь уже сидел на краю дивана и зашнуровывал ботинок, низко наклонившись, волосы свисали на лицо. Рябинов прислонился к дверному косяку и молча смотрел на него, скрестив руки на груди. Такие минуты он любил особенно. Перед дорогой всё становилось каким-то подвешенным. Не дома уже, но ещё не в пути. Вещи собраны, билеты есть, времени мало - и оттого каждый пустяк казался важным. Даже про серого Митьку не забыли, остатки супа ему наложили. Летов затянул шнурок ботинка, выпрямился и убрал русую прядь за ухо. Поднял голову. — Чего смотришь? — Да так. — Опять? — Ну. Игорь криво усмехнулся. — Как будто впервые видишь... — Иногда как впервые, действительно. Летов глянул на него чуть дольше обычного. Потом отвёл взгляд, Стал брать в руки сумки, пропустив последнюю Костину фразу. — Замёрзнешь. Пальто надень.