Двадцать минут друг для друга

Времени нет. Серьезно?

Это желания нет,

а время есть всегда.

Сергей Есенин

– Оптимус.

      Лидер не обернулся. Его пальцы продолжали быстро скользить по клавиатуре, оптика мигнула раз-два. Как будто Рэтчет мог увидеть это.       – Оптимус, ты не имеешь права меня игнорировать.       Если бы он всё же видел, то обязательно вздохнул: Рэтчет никогда не умел ждать, если очень хотел чего-то добиться. Только вот сегодня лидер не мог позволить себе отвлечься на своего медика. Вина, сидящая где-то в искре и душащая всё больше и больше, не позволяла остановиться.       – Ты не был на перезарядке уже двое земных суток. Если ты не прекратишь это... – голос приблизился медленно, угрозой. Холодный манипулятор лёг на чужой бок, сдавил пластины с непривычной силой. – Я заставлю тебя пойти отдыхать.       Снова нет ответа. Прайм даже не подумал о том, чтобы посмотреть на своего друга, хотя внутри всё сжалось ещё больше. Они оба не особо любят злиться друг на друга. Когда ругается лидер и тот, кто всегда готов починить этого самого лидера... Строчки иаконской базы бегали перед сенсорами, в процессоре всплывали знакомые слова перевода, но всё начало путаться.       Рэтчет ещё какое-то время молчал. Он смотрел то на работу Оптимуса, то на его мелко подрагивающие мани, то пытался заглянуть в напряжённый фейсплейт. Обычно медибот уважал личные границы бывшего архивариуса. По крайней мере, в моменты, когда тот был в здравом уме. Сейчас явно не тот случай.       – Я ведь могу перейти и на более радикальные меры.       Может. Но перейдёт ли? Как бы то ни было, по лицевой пластине скользнула тень улыбки. Светлой, той самой, которой мог улыбаться только лидер автоботов. Док всегда так мило злится, когда хочет добиться своего мирными способами. Но он не прогнулся, не уделил внимание. Только почувствовал, как холодные пальцы нежно скользнули ниже, к поясничному отделу, потом Рэтчет осторожно обнял чужую талию, выдохнул горячий воздух куда-то в бронепластину. Он стоял так долго. Достаточно долго, чтобы успеть забыть о том, что доктор рядом. Хотя слабое тепло его корпуса вынудило искру успокоиться, а процессор немного очиститься. О, он так ещё и гудеть начал. Запрещённая техника.       Может, и неплохо то, что когда-то давно Рэтчет оказался на стороне автоботов, а не повелся на россказни Мегатрона. Может, и хорошо то, что когда-то давно, ещё четыре миллиона лет назад, Рэтчет, тогда ещё относительно недавно начавший заниматься делом медик, зажал своего друга из архивов в тёмном углу за серверами с данными и долго-долго целовал, обнимал, прижимал к себе. Тогда они чуть не расправились от перегрева. Тёплое воспоминание. Такое, какое хочется прижимать к себе и никогда не отпускать. Сейчас они не позволили бы такого. Может, и к лучшему... На войне не до романтики.       Мысли об этом заставили тут же изменить настроение. Стало тошно. Почему он думает об этом, а не о расшифровке данных? От него сейчас зависит жизнь его команды, а он... Весь корпус вздрогнул от того, что горячий воздух опалил низ брюшных панелей, потом паховую пластину. Цепкие пальцы, привыкшие к тонкой работе, сейчас впились в края бёдер, сдавили так, что оставили несколько вмятин. Но Оптимус не опустил оптику, хотя очень хотел. Он знал, что мог бы увидеть невероятное зрелище: его старый доктор сидит перед ним на коленях, держится за тонкие (относительно) сервоприводы, дышит на него. И в этих невероятных голубых линзах сейчас наверняка столько сожаления и любви, что стало бы стыдно.       – Я тебя ненавижу.       «Я тебя тоже, любовь моя», – крутилось на глоссе, но Прайм так и не решился отозваться. Даже не моргнул.       Моя любовь. Он никогда не называл так того, кто сейчас залез пальцами в стык между пластинами, начал беспрецедентно натягивать оголённые провода, из-за чего по корпусу гуляла дрожь и было даже больно, но Оптимус терпел. Позволил себе только сглотнуть энергон, выступивший во рту. Он никогда бы не посмел так «оскорбить», как посчитал бы сам Рэтчет, медика, спасшего искру и актив лидера не раз, и что сейчас проводил пальцами вниз по его бедру, огладил деталь над коленным сочленением, задумался, не прекращая искать нужную комбинацию. Его любовь. Хотелось опустить манипулятор, огладить шлем, заглянуть в оптику, попросить встать с колен. Наконец, уйти от консоли. Закрыться в отсеке и бесконечно долго обнимать Рэтчета, целовать, шептать то, чего он никогда не позволял себе. Но он не может. Он же Прайм. Он останется непоколебим, даже если от этого будет зависеть судьба всего Кибертрона. Хотя...       – Ну поговори со мной... Я так скучаю... – вот оно. Гордый медик, сломанный войной и сотней не спасённых искр, признаётся в самом страшном, что можно вообразить. Только Оптимус молчит. И его слабость показывается исключительно через нервное закусыввние губы. Рэтч, кажется, ещё немного смотрит, потом побеждённо усмехается. – У тебя... Никогда нет времени.       Нервная усмешка, в которой расплывается Рэтчет скорее от бессилия, чем от реального желания посмеяться над ситуацией. Над ними двумя. Ненадолго его пальцы останавливаются, а сам он прислоняется лбом к паховой пластине своего лидера, выдыхает. Наверное, пытается таким образом успокоиться, ведь... Ведь он не такой чёрствый, каким пытается казаться.       Манипулятор резко дёргается, открывая интерфейс-панель с лёгким щелчком. Рэтчет немного отстраняется, чтобы длинный коннектор не хлопнул его по фейсплейту, начал рассматривать его так, будто видел впервые. Правда, без странного, почти влюблённого взгляда. Скорее деловито. Длинный ствол, по бокам украшенный двумя выпирающими кабелями, сегментированный, и между сегментами подсвечивается голубоватым подкладка; скрутка большая, даже слишком, украшенная двумя дугами в середине. Оптимус снова сглатывает энергон, на этот раз более шумно, чем в прошлый, сбивается с ритма печатания. Периферийное зрение всё время цепляется за собственный коннектор, за фейсплейт Рэтчета, за его прекрасные пальцы, цепляющиеся за корпус большего бота.       – Я ненавижу, когда ты меня игнорируешь, – пробормотал, даже больше промурлыкал Рэтчет, провёл глоссой по всему стволу до основания, оставляя сухой след после себя. Прайм сдержался от стона, продолжая вводить новые и новые данные. – Ты ведь это делаешь специально, да? Хочешь доказать мне, что сильный?       Точно в цель. Снайпер, Юникрон бы его разодрал. Оптимус только шумно выдохнул.       – Мне не нужно ничего доказывать. Я и без этого знаю, какой ты, Оптимус Прайм, – медик сдавленно посмеялся, обхватив ладонью ствол и начиная водить вверх-вниз, игрался с пластинками, иногда оставлял короткие поцелуи, от которых процессор взрывался ошибками. – Ты идиот. Самый настоящий идиот, каких только надо поискать. Но ты... Такой искренний и добрый идиот, что я могу только посмеяться над теми, кто от тебя отвернулся.       Поцелуй пришёлся на скрутку. Рэтчет пригнулся ниже, обводя её глоссой, немного подумал, находясь в опасной близости от него.       – Я от тебя никогда не отвернусь. И ты не оставляй меня. Игнорируй, злись, ненавидь за слабость. Но только не оставляй...       Кажется, доктору и самому плохо. Либо слишком устал морально, что начал разбиваться, сидя на больных коленях перед своим начальством и по совместительству лучшим другом-тире-партнёром, либо перегрелся. Кажется, где-то тут есть золотая середина. Прайм хотел ответить что-то вроде: «Я ни за что не оставлю» или «Не говори глупостей, мы никуда не денемся», – но раз уж решил играть, так надо играть по-крупному, пока он не сорвётся под напором.       Рэтчет тоже замолчал. Поэтому и не предупредил о том, что будет действовать быстро и болезненно. Не для Оптимуса так точно. Открыв рот, докбот насадил шлем по самое основание с влажным, омерзительным хлопком. Лидер крупно вздрогнул. Неужели из-за резкости лопнула подкладка? А если какая-то из трубок, транспортирующая энергон? Всё же большой мех опустил оптику. Совсем немного, чтобы только слегка видеть Рэтчета. И тут же пожалел, возращая взгляд на экран. Жар внизу стал ещё более диким, желание схватить шлем партнёра зашкаливало.       Кажется, медик даже не замечал всего этого. Он смотрел только на Оптимуса мутно, с омывателем на сенсорах, схватившись за него двумя манипуляторами, будто тот стал спасательным кругом. Слёзы накатились не от обиды, просто от боли и того, что хотелось избавиться от инородного предмета. По губе стекал яркий, тянущий на себя внимание энергон, а лицевая пластина была готова треснуть от того, насколько пришлось растянуть рот.       Секунда другая, и док начал двигаться. Медленными, но чувственными толчками он то вытаскивал из себя чужой коннектор, попутно с этим втягивая и горячий воздух вокруг них двоих, и запах выделяющегося энергона и трансфлюида, и страх лидера. Всё же если Прайм впадает в панику, то он либо действует ужасно безрассудно, либо у него мелко трясется весь корпус. Сейчас Рэтчет видел второе, и ему это нравилось. Потом, отдышавшись, резким движением вгонял в себя обратно коннектор, позволял ему упираться куда-то в выступ голосового модуля, но не морщился и не ныл. Он сам это выбрал, поэтому надо потерпеть.       Толчок, ещё толчок. Оптимус не знает, куда себя деть от распирающего его чувства. От каждого прикосновения его доктора под грудной пластиной что-то тяжёлое пропускает удар. Потом ещё один, и ещё один, и ещё. По крайней мере, так кажется. Увлажняет сухой узкий рот только энергон, продолжающий сочиться из раны на внутренней стороне горла. Сам же медик почти не издает звуков. Только иногда тихо мычит, кряхтит и втягивает вглубь рта жидкость, давится уже не только лидером. И каждая такая попытка сглотнуть энергон приводила к тому, что Прайм был готов разрядиться прямо здесь и сейчас, в меха, которого он просто обожал. От ощущения узкости в процессор лезло всё ужасное, что он мог себе нафантазировать за долгие циклы сдерживания. Лидер не ожидал того, что ему придётся сейчас молиться о том, чтобы... А чтобы что? Момент не заканчивался? Или наоборот, Рэтчет прекратил издеваться? О, так он и не издевается. Пока ещё нет. А если бы дразнил так, как умеет...       Вот ещё несколько движений, после которых Рэтчет выдыхается, он вынужден отстраниться, чтобы немного отдышаться и размять болезненно хрустнувшую шею. Пока доктор отдыхал, Оптимус наконец опустил на него взгляд. Если бы не рамки приличия и уважения, которое испытывал к медику Прайм, можно было бы много чего интересного сказать. Хотя доктор замечает на себе взгляд, поднимает шлем. Друг другу в оптику они смотрят долго, потом меньший мех улыбается, наспех потирается щекой о коннектор, и снова берёт в рот. Теперь смотреть на то, как длинный ствол чуть ли не по основание пропадает в нутре медибота становится даже больно. Либо опыт, либо придурь, за которую надо будет отругать. Хотя он не может не согласиться, что это приятно. Настолько, что в какой-то момент он весь замирает, кажется, на секунду-две отключается, и только потом смотрит вниз снова. Доктор уже спокойно отстранился, внешней стороной ладони утирая трансфлюид, смешивающийся с энергоном, шумно сглатывает, потом фыркает и уже привычно его фейсплейт принимает недовольное выражение. Он ничего не сделал для того, чтобы закрыть панель, поднялся на сервоприводы, из-за чего чуть ли не оказывается зажат между сильными манипуляторами своего друга.       – Я жду тебя в медотсеке через пять минут. Если не придёшь, – он немного склонил шлем вбок, глядя прямо в ошарашенную оптику, – я буду зол. А ты мне и без этого теперь будешь должен за больные колени.       Рэтчет наконец улыбается. Искренне, широко, немного заигрывающе. Потом лениво похлопывает по предплечью, ибо выше не дотягивается, и выскальзывает из-под Оптимуса, уходя к медотсеку. Оптимус ещё несколько секунд стоит и думает. И что это сейчас было? Внезапное «хочу» или попытка отрезвить, показать, что постоянная расшифровка базы данных легче ситуацию не сделает? Из размышлений выбила капля флюида, упавшая на пол с гулким хлюпаньем. Точно. Надо бы убрать за собой. Потому с быстрым щелчком коннектор возвращается в свой паз, и интерфейс-панель захлопывается. Оптимус не спешит к доктору. Наверное, ему даже страшно. Страшно пытаться сунуться к тому, кто даже если и такими грубыми, но довольно эффективными методами пытается хоть как-то заботиться о «глупом» лидере       Оптимус заходит в небольшое помещение рядом с основным тихо, стараясь не шуметь. Однако на него сразу же обращают внимание.       – Ты долго. Прошло уже семь минут, – доктор скосил взгляд в сторону, явно на внутренний хронометр. – Садись. Тебя надо осмотреть.       Лидер автоботов только сдержанно кивает и осторожно устраивается возле платформы, находясь теперь даже ниже уровня Рэтчета. Голубая оптика бегает вслед за несуетливым мехом.       – Я не знаю, почему ты сегодня не хочешь говорить, – в лоб продолжил доктор, беря сканер и подходя ближе. Потом нагнулся, чтобы быть лицевой к лицевой с Оптимусом, – но я очень надеюсь, что ты ни на что не обижен. А то было бы забавно, – короткий смешок, сменившийся простой грустной улыбкой. – Можно я тебя поцелую? Оптимус, я скучаю. Я знаю, что это неприемлемо, я не имею права, но изволь, я тоже хочу что-то чувствовать.       Если бы кто-то из ушедших полубогов сейчас это видел, Оптимуса бы точно освистали и сказали, что что он слишком низко пал, раз целуется с каким-то простым полевым доктором, напористо, инициативно. Как тогда, в архиве, за тёмными суперкомпьютерами. Его даже тряхнуло, когда дрожащие манипуляторы Рэтчета легли на плечи, сжимая их, а сам док вжался в своего лидера как в последнее спасение.       Долго это не продлилось. У главного въезда зашумели двигатели, скрипнули колёса и в восторге заверещала Мико. От этой внезапной какофонии Рэтчет почти что упал на Прайма, но лидер успел поймать его за плечи и поставить ровно. Обойдясь загадочной улыбкой, он поднялся на сервоприводы, оперевшись на платформу, и вышел из закутка медотсека, слыша злое ворчание себе вслед.       – Как прошла разведка? – спокойно поинтересовался мех, подходя ближе к вернувшейся команде. И он даже удивился, когда ему весело отсалютовал Уилджек.       – Всё спокойно, – покосилась на команду Си, потом выдохнула, – никакой десептиконской активности. Старскрима тоже не нашли.       Оптимус обошёлся кивком. А ведь по нему и не скажешь, что двадцать минут назад ему сосал самый злой член их команды.