Арена сломаных масок

Обоз «Хрустальной петли» покинул Бренту на рассвете. Сборы прошли в тишине — той особенной, утренней тишине, когда никто ещё не проснулся до конца, и слова заменяются кивками, а приказы — жестами. Грумм сворачивал шатёр в одиночку, и ткань, ещё вчера алевшая под куполом, теперь лежала на земле огромной грудой — бесформенной, серой, почти мёртвой. Без корней, без огней, без пульсирующих алых полос это было просто полотно. Просто материя. Просто вещь. Зорг стоял на краю площади и смотрел, как его цирк исчезает. Когда шатёр вырастал из земли, пуская корни в булыжник, Зорг чувствовал, как эти корни соединяются с его собственными нервами. Когда представление заканчивалось, он чувствовал, как энергия покидает его, оставляя только голод. А когда шатёр сворачивали — словно снова терял крылья. Но он никому об этом не говорил. Во-первых, это было бы проявлением слабости. Во-вторых, это было слишком личным. А личное для Зорга было синонимом уязвимого. — Господин Зорг. Он обернулся. Элли стояла в двух шагах, держа в руках неизменную папку. Утренний свет делал её кожу теплее, а тени под глазами — глубже. Она не спала эту ночь. — Всё погружено, — сказала она. — Лот в своей повозке, вода закреплена. Орион в библиотечной. Арлекино и Пьеро в своей. Грумм на козлах первой телеги. Мы готовы. — Хорошо. — Зорг поправил монокль. — Тогда выезжаем. — Куда? — На юг. В сторону Фейрина. Элли моргнула. — Фейрин? Это же... — Да. Крупный город. Порт. Там много зрителей. Много историй. Много... — он сделал паузу, — ...всего. Он не сказал, чего именно «всего». Элли не спросила. Она знала, что ответ ей не понравится. Через полчаса обоз тронулся. Дюжина повозок, гружённых реквизитом, костюмами, книгами и одним бассейном с абиссоидом, выползла с рыночной площади и потянулась по Главной улице. Брента провожала их молча. Только мальчишка, которому Арлекино показывал фокус с монеткой, стоял у дороги и смотрел, как цирк исчезает в сером утреннем тумане. Кот заметил его, высунувшись из повозки, и помахал хвостом. Мальчишка улыбнулся — робко, неуверенно, — и тоже поднял руку. Арлекино запомнил это. Он вообще запоминал всё хорошее. Не потому что был сентиментальным — хотя он был, конечно, — а потому что хорошего в его жизни было не так много, чтобы разбрасываться воспоминаниями. Дорога на Фейрин занимала около трёх дней. Три дня пути через серые поля, заброшенные деревни и леса, в которых, по слухам, ещё водились одичавшие люди. Впрочем, на целый обоз они вряд ли решатся. А если и решатся — Зорг почти надеялся на это. Ему давно не доводилось охотиться на людей. Это была... особенная охота. Но это будет потом. А пока — дорога. Три дня тряски, пыли и разговоров, которых никто не хотел начинать. К полудню первого дня обоз остановился на привал у старой, заброшенной мельницы. Каменные стены ещё держались, крыша провалилась, но от ветра защищали. Лошадей распрягли, повозки поставили кругом. Цирк, даже в дороге, оставался цирком: маленьким кочевым государством со своими законами и границами. Грумм развёл костёр. Орион полез в библиотечную повозку за книгой. Лот наполовину высунулся из бассейна и грелся на солнце — его чешуя переливалась бирюзовым. Арлекино, размяв лапы, принялся ходить на руках вокруг костра. Пьеро сидела на камне у пересохшего ручья. Её блокнот лежал на коленях, но она не писала. Её правая рука свободно свисала вдоль тела, и только очень внимательный наблюдатель заметил бы, что она слегка отставлена — так, чтобы не касаться ткани. Элли была очень внимательным наблюдателем. — Как плечо? — спросила она, садясь рядом. Пьеро не обернулась. — Заживает. — Покажи. Пьеро наконец повернула голову. Её красные глаза смотрели без враждебности, но и без тепла. — Ты не веришь мне. — Я не верю никому в этом цирке, — спокойно ответила Элли. — Вы все лжёте. Ты — меньше всех. Но всё равно лжёшь. Пьеро помолчала. Потом медленно спустила ткань с плеча. Синяк почти рассосался — остались только желтоватые разводы и три бледных пятна от когтей. Элли осмотрела их, не прикасаясь. — Уже лучше, — признала она. — Я же сказала. — Ты сказала «заживает». А могло быть хуже. Он мог сломать тебе ключицу. — Не сломал. — В этот раз. — Элли поднялась. — Пьеро, я не лезу в твои дела. Но если он сделает что-то по-настоящему плохое — расскажи мне. Или Арли. Пьеро долго смотрела на неё. Потом опустила взгляд к блокноту. — Кому? — спросила она тихо. — Кто пойдёт против него? Элли не нашлась с ответом. Никто не пошёл бы против Зорга — не из страха, не из любви, а потому что он был центром их мира. Солнцем, вокруг которого они вращались. А против солнца не идут — от солнца просто прячутся. Но от этого солнца не спрячешься. Оно въелось в кожу, как запах карамели. Оно звучало в голове голосом, который говорил: «Ты был никем, а я сделал тебя кем-то». И против этого голоса не было аргументов. Была только удушающая благодарность. Вечером, у костра, Зорг был почти... нормальным. Он сидел на ящике, вытянув волчьи лапы к огню, и молчал. Труппа, устроившаяся вокруг, постепенно затихла, чувствуя, что сейчас — не время для шума. И тогда Зорг заговорил. Сам. Без вопроса, без повода. — Когда я только попал в этот мир, — начал он, и его голос был другим: не резким, усталым, — я не понимал, что такое смерть. В Эмпиреях есть только существование. Вечное, неизменное. Мысль «меня не будет» для нас лишена смысла. Это как представить себе цвет, которого не существует. А здесь... Здесь всё умирает. Я увидел это в первые же дни. Шёл через человеческую деревню и увидел старуху. Она сидела у дома и смотрела на дорогу. Я спросил: «Чего ты ждёшь?» Она ответила: «Смерти». Я подумал, что она шутит. Но она не шутила. Она умерла через три дня. Просто перестала дышать. И всё, что было в ней — голос, запах, воспоминания, — всё исчезло. Я стоял над её телом и не мог понять: куда? Куда всё это делось? Он помолчал, глядя в огонь. — Потом я увидел, как умирают молодые. От болезней. От голода. Я видел, как целые семьи стираются из реальности — вот они были, а вот их нет. И никто не помнит их через сто лет. Он наклонился вперёд, и пламя отразилось в его глазах — голубом и золотом. — Однажды я наткнулся на заброшенный дом. Внутри была книга — дневник девушки. Она писала о своей любви, о страхах. Она была живой — в каждой букве. Я подумал: вот оно. Она оставила след. Но потом я вышел из дома и спросил первого встречного: «Кто жил здесь?» Он не знал. Книга осталась, читатель исчез. А без читателя любая книга — просто бумага. И тогда я впервые испугался. Не за смертных. За себя. Я бессмертен, но я здесь. И всё, что я создаю, — оно тоже исчезнет. Не через сто лет, так через десять тысяч. Потому что этот мир не вечен. Он — временная декорация. Он поднял голову и обвёл труппу взглядом. — «Хрустальная петля» — это мой дневник. И пока жив хоть один зритель, который видел наше шоу, пока жив хоть один артист, который выходил на эту сцену, — я существую. Не как демон. Как память. Молчание длилось долго. — А что будет, когда все зрители умрут? — спросил Арлекино. Его голос был тихим, почти детским. Зорг посмотрел на него. Долго. Странно. — Тогда я тоже исчезну. Не физически. Но всё, что делало меня мной, — сотрётся. И останется только демон. Голодный, злой, бессмысленный. Вот что такое смерть для нас, Арлекино. Не конец тела. Конец памяти. Элли смотрела на Зорга. И впервые за долгое время не видела в нём мучителя. Она видела того, кто боится. Но она не знала, что делать с этой жалостью. Жалость к демону — опасная вещь. С неё начинается прощение. А с прощения начинается всё то, что она видела в глазах остальных. Слепая преданность, позволяющая терпеть боль и превращающая синяки в плату за слово «хороша». Элли не хотела этого. Но что-то тёплое и предательское уже шевелилось в груди. И это пугало её больше, чем сам Зорг. Ночью, когда костёр прогорел, Зорг остался один. Он сидел на том же ящике, глядя на угли. Он думал о том, чего не рассказал. О том, что та девушка, чей дневник он нашёл, была первой смертной, которую он сломал. Не убил — именно сломал. Довёл до отчаяния, до безумия, а потом она умерла сама, оставив только дневник. И он хранил его. До сих пор. Где-то в глубине библиотечной повозки лежала потрёпанная тетрадь. Он перечитывал её иногда. Не потому что сожалел, а потому что боялся забыть её имя, её смех, её слёзы. Потому что если он забудет — кто тогда вспомнит? Если он позволит себе забыть её, он позволит забыть и других. Всех, кого он мучил, всех, кто стал его... коллекцией. И тогда останется только голод. Чистый, бессмысленный голод. Он поднял руку, посмотрел на белую перчатку. — Я помню, — прошептал он. — Я помню вас всех. Угли треснули, рассыпавшись искрами. Искры поднялись в серое беззвёздное небо и погасли. Сзади, в тени мельницы, что-то шевельнулось. Плоский силуэт, белое лицо, тонкая улыбка. Теневой шут стоял и смотрел. Он слышал каждое слово. И когда-нибудь — не сегодня — он передаст это всё Тому, Кто его послал. Но Зорг этого не знал. Или знал, но ему было всё равно. Потому что сегодня он сказал правду. И правда эта была тяжелее любой лжи, которую он когда-либо произносил. Следующий день пути прошёл без происшествий. Дорога петляла между холмами, серыми и пологими, как спины спящих зверей. Арлекино, сидя на козлах, думал о вчерашнем рассказе босса. О смерти. О памяти. О том, что остаётся после. Они с Пьеро родились в мокрой картонной коробке под дождём. Если бы Зорг не прошёл мимо, они бы умерли. И никто бы не запомнил. Но Зорг прошёл. И пока они выходят на сцену, пока зрители аплодируют, — они существуют. Их помнят. Может быть, в этом и был смысл. Не в боли. Не в синяках. А в том, чтобы твоя жизнь оставила след в чьей-то памяти. Орион, ехавший в библиотечной повозке, думал о том же. Его родители бросили его, потому что он был уродом. Они хотели, чтобы он исчез. Но Зорг подобрал его. Дал ему сцену, магию, возможность оставлять след. И если теперь директор требует больше — значит, этого следа недостаточно. Где-то в глубине сознания звучал тихий, предательский голос: «Ты никогда не оставишь достаточно большой след. Ему не нужен твой след. Ему нужна твоя боль». Орион задавил этот голос. Как всегда. Слушать его было слишком страшно. К исходу третьего дня погода испортилась. Небо затянуло чёрными, низкими тучами. В воздухе запахло грозой. Где-то вдалеке громыхнуло. Лошади занервничали, а Лот проснулся — его чешуя потемнела до тревожного болотного оттенка. — Будет ливень, — сказал Грумм. — До Фейрина ещё полдня пути. Нужно укрытие. Укрытие нашли через час — старый постоялый двор. Повозки загнали во внутренний двор, лошадей привязали под навесом, а Грумм растопил печь в общем зале. Труппа разместилась на плащах и сене. Орион, дрожа, уснул почти мгновенно. Арлекино и Пьеро устроились рядом, прижавшись друг к другу, как в детстве. Лот остался в повозке — бассейн было не вытащить. Элли сидела у печи, проверяя счета. Зорг стоял у окна и смотрел на грозу. Небо расколола молния — белая, ветвистая, — и через секунду грянул гром. Дождь обрушился на крышу сплошным потоком, заглушая все остальные звуки. — Господин Зорг, — Элли отложила счета. — Можно вопрос? — Задавай. — Вчера, у костра... Вы говорили о дневнике. О девушке. А то, что вы не рассказали, — тоже правда? Он помолчал. — Ты всегда была умной, Элли. Да. Это тоже правда. — Что вы с ней сделали? — Ты действительно хочешь знать? Она смотрела на него долго. Потом опустила взгляд. — Нет. Наверное, нет. — Вот и правильно. — Он отвернулся к окну. — Некоторых знаний лучше не иметь. Они не делают жизнь лучше. Они просто... есть. Как я. Элли ничего не ответила. Но она запомнила этот разговор. Когда-нибудь — не сегодня — она скажет то, что знает. И тогда маски упадут. Гроза кончилась к утру. Обоз «Хрустальной петли» покинул постоялый двор и двинулся к Фейрину. Зорг сидел на козлах и смотрел на дорогу. Его лицо ничего не выражало. Но внутри, под слоями масок и голода, что-то дрожало. Предчувствие. Фейрин был большим городом. Много зрителей. Много историй. Много... всего. И где-то в тени придорожного леса, куда не доставало солнце, тёмный силуэт с белым лицом провожал обоз взглядом. Теневой шут стоял неподвижно, и его улыбка была чуть шире, чем обычно. Спектакль продолжался. Но что такое спектакль без зрителя? Можно создать величайшее представление в истории миров, но если никто не увидит, если никто не запомнит — всё это ничто. Зорг знал это. Он смотрел на свою труппу — и в их глазах отражался не он сам. Отражался тот, кого они любили. Тот, кто их спас. И он знал, что это отражение — ложь. Но оно было единственным, что у него осталось. Когда-нибудь они увидят его настоящего — не спасителя, а мучителя. И тогда они уйдут. И зеркало разобьётся. Это была единственная смерть, которой он боялся. Смерть следа. Так думал демон, пока обоз катился через серые поля. И может быть, так думал не только он. Может быть, так думал и тот, кто смотрел на него со стороны. Потому что даже у тени есть зритель. Даже у посланника есть тот, кто ждёт его доклада. Всеотец — величайший творец. Но и творцу нужен зритель. Без зрителя его миры — просто атомы в пустоте. Пока Он смотрит — всё существует. И Он не отворачивался. Пока.