Голубой зал

Библиотека Теодоры фон Валанциус располагалась в кормовом секторе «Буревестника», занимая два смежных отсека, переоборудованных под книгохранилище ещё при прежней Лорд-Капитане. Это было просторное, хорошо освещённое помещение с высокими стеллажами из тёмного дерева, привезённого, по слухам, с какого-то далёкого мира-кузницы, где деревья росли только в герметичных куполах и стоили дороже золота. Здесь не было пыли — сервиторы-уборщики исправно протирали каждый корешок, следуя древним инструкциям, которые никто не удосужился обновить. Не было запустения — архивариус, пожилой мужчина по имени Корвин, служивший ещё при Теодоре, ревностно следил за каталогами и не позволял ни одному фолианту пропасть. Но здесь почти никогда не было читателей. Теодора коллекционировала книги для статуса, а не для чтения, и после её смерти привычка поддерживать библиотеку осталась, а потребности в ней — нет. Абеляр заходил раз в месяц — проверить отчёты. Хейнрикс — раз в два-три, когда требовалось свериться с каким-нибудь древним текстом по ереси. Паскаль — никогда, он предпочитал когитаторы. Рамиэль фон Валанциус забрёл сюда случайно. Он искал старые навигационные карты — те, что составлялись ещё до варп-шторма, когда маршруты через Простор Коронус были стабильнее и предсказуемее. Корвин, польщённый вниманием нового хозяина, лично провёл его в секцию картографии и оставил одного. Карты нашлись быстро, но Рамиэль не торопился уходить. Он медленно шёл вдоль стеллажей, пробегая глазами по корешкам, и вдруг остановился. Книга без названия. Тёмный переплёт из кожи, которую он не смог опознать с первого взгляда — не грогс, не салламиндр, не что-то из имперских бестиариев. Он вытащил её, взвесил в руке. Страницы тонкие, почти невесомые, как крылья насекомых, но при этом не рвутся, не крошатся. Текст — на высоком готике, но не молитвенном, не бюрократическом, а каком-то… разговорном. Будто автор сидел напротив и рассказывал историю. Он открыл наугад: «…и тогда путник спросил: как отличить знание от мудрости? И голос ответил: знание говорит тебе, как разжечь огонь; мудрость спрашивает, зачем тебе огонь…» Рамиэль захлопнул книгу. Потом открыл снова. Потом опустился в ближайшее кресло — массивное, обитое красным бархатом, — и начал читать с первой страницы. Он не заметил, как прошёл час. Потом два. Корвин заглянул было предложить рекаф, но, увидев выражение лица Вольного Торговца, тихо удалился. Рамиэль читал. Книга не была трактатом. Она не была романом. Это было что-то среднее — философский диалог без названных участников, в котором некто, называемый Путником, задавал вопросы, а некто, называемый Голосом, отвечал на них. Вопросы были простыми, ответы — сложными. Или наоборот. Или и то, и другое одновременно. Книга не утверждала ничего конкретного. Она не призывала ни к чему. Она просто… показывала. Как мир мог бы выглядеть, если бы смотреть на него под другим углом. Вечером Рамиэль закрыл книгу, чувствуя странную лёгкость в голове. Он не устал — наоборот, был бодр и свеж, как после хорошего спарринга. Он вернул книгу на полку, запомнив место, и ушёл, не сказав Корвину ни слова. Той ночью ему приснился голубой зал. Высокие колонны из прозрачного камня, пол, отражающий свет, как замёрзшая вода. Ни окон, ни дверей — только пространство, уходящее в бесконечность во все стороны. И фигура в кресле напротив — человеческая, но не совсем. Скорее, силуэт, сотканный из дыма и шёпота. Когда он говорил, его голос звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. — Ты читал, — произнёс он. Не спросил — констатировал. — Да, — ответил Рамиэль, хотя не был уверен, говорит ли он вслух или это тоже часть сна. — И что ты понял? — Что знание — это инструмент. Что изменение — единственная константа. Что застой — это смерть. — Он помедлил. — Что Перемены могут быть благом, если их направлять. А если не направлять, то они всё равно свершаться рано или поздно, но уже без учета тебя и твоих желаний. Интуитивно я чувствовал это давно, просто не находил подтверждения своим мыслям где-то ещё. Силуэт издал звук, похожий на смех — но не насмешливый, а почти одобрительный. — Ты понял больше, чем многие. Приходи ещё. Мы поговорим. Рамиэль проснулся с ощущением, что узнал что-то важное. Весь день он ловил себя на том, что прокручивает в голове фрагменты сна. Вечером он вернулся в библиотеку. На этот раз он просидел до полуночи. Корвин ушёл, оставив ему ключ. Рамиэль читал, делал заметки в инфопланшете, перечитывал особенно зацепившие фрагменты. Голубой зал приснился ему снова — и на этот раз он был ярче. Колонны переливались, как жидкое стекло. Мудрец говорил о природе времени — о том, что прошлое и будущее — это нити в гобелене, и тот, кто научится их различать, сможет не просто видеть, но направлять. — Ты хочешь направлять, — сказал Мудрец. — Я хочу понимать, — ответил Рамиэль. — Понимание — первый шаг. Второй — принятие. Третий — действие. Ты пока на первом. Но прогресс есть. Рамиэль проснулся и записал всё, что помнил. А помнил он всё. Сон был мало отличим от яви. Это повторялось. День за днём. Неделю. Может быть, две — он потерял счёт. Он приходил в библиотеку сразу после мостика. Иногда — вместо мостика. Корвин носил ему рекаф и еду, но он едва притрагивался. Книга увлекала его всё глубже, и с каждым прочитанным разделом сны становились длиннее, ярче, реальнее. Мудрец говорил о Переменах — не о хаосе, нет, никогда. Он не требовал поклонения. Не просил клятв. Не упоминал никаких богов, ни имён, ни символов. Он просто делился знанием. И знание это было прекрасным. Ирлиэт заметила первой. Она вообще всегда замечала его состояние раньше других — даже раньше Кибеллы, которая была обучена читать малейшие изменения в дыхании и пульсе. Эльдарка пришла к нему в кабинет спустя неделю его читательского запоя и остановилась на пороге. — Ты не приходил, — сказала она. — Мы договаривались провести медитацию., — сказала она. Без упрёка, но с той особой интонацией, которую он научился распознавать: она была… обеспокоена. На свой, эльдарский, глубоко запрятанный лад. — Мы договаривались. Он поднял взгляд от книги — не сразу, не мгновенно, а с задержкой, которая сказала ей больше, чем любые слова. — Заработался, — ответил он. — Прости. Давай на следующей неделе. Она помолчала, глядя не на него, а на книгу в его руках. Её ноздри едва заметно дрогнули — она принюхивалась, как всегда делала, когда чуяла что-то, связанное с варпом. — Что ты читаешь? — спросила она. — Старый философский текст. Ничего особенного. — От тебя пахнет… изменениями, — сказала она. — Это не опасно? — Всё когда-нибудь хоть чуть-чуть но меняется, — пространно ответил он. Она кивнула и ушла. Но её взгляд — долгий, изучающий — остался с ним до вечера. На следующей неделе он снова не пришёл. Кибелла проводила спарринг в одиночестве, отрабатывая удары по манекену с такой яростью, что к концу тренировки манекен пришлось заменить. Хейнрикс трижды переносил партию в регицид и в конце концов явился лично. Рамиэль сидел в библиотеке, обложившись книгами — он уже не ограничивался той первой, он искал что-то ещё, что-то, что могло бы дополнить картину. — Ты пропустил игру, — сказал Хейнрикс, останавливаясь у стола. — Я занят. — Я вижу. — Инквизитор обвёл взглядом разбросанные фолианты. — Ты занят уже пару недель. Даже Кибелла заметила, а она, знаешь ли, не склонна к праздному любопытству. — Кибелла заметила? — Она сказала: «Домин’Рамиэль изменился. Его обычная боль стала тише». — Хейнрикс помолчал. — Если уж убийца из Культа Смерти замечает, что ты стал меньше страдать, это тревожный знак. — Я в порядке, — отрезал Рамиэль. Хейнрикс ничего не ответил. Только посмотрел на книгу, лежавшую перед Рамиэлем, и его ноздри — совсем как у Ирлиэт — едва заметно дрогнули. — Я зайду через три дня, — сказал он. — Если ты всё ещё будешь сидеть здесь, я начну задавать вопросы. Он ушёл. Рамиэль вернулся к чтению. Через три дня он сам пришёл к Хейнриксу. Вошёл в кабинет без стука, положил книгу на стол и сел напротив. — Возможно, ты был прав, — сказал он. Хейнрикс поднял бровь. — В чём именно? — Книга странная. Я это понял. Но понял я это, — Рамиэль запнулся, подбирая слова, — не потому, что она заставляла меня делать что-то плохое. Она вообще ничего не заставляла. Просто… я стал меньше общаться с Ирлиэт. Перестал тренироваться с Кибеллой. Пропустил три партии с тобой. Абеляр докладывал мне дела, а я кивал, не вникая. Джай прислала мне пять сообщений — я не ответил ни на одно. Хейнрикс слушал, не перебивая. — Когда я это осознал, — продолжил Рамиэль, — я попытался остановиться. Просто закрыть книгу и не открывать. Не смог. Тогда я пришёл к тебе. Дознаватель взял книгу. Она была тяжёлой, но не физически — по-другому. От неё веяло чем-то, что заставляло волосы на руках шевелиться. Он не стал читать — просто закрыл глаза и положил на страницы ладонь. Псайкана — тонкая, как игла, — проникла в переплёт, в волокна бумаги, в чернила. Прошла минута. Две. Три. Хейнрикс открыл глаза. Его лицо, обычно бледное, стало белым как мел. Затем на скулах проступили красные пятна — верный признак того, что дознаватель только что столкнулся с чем-то, что его глубоко встревожило и одновременно разозлило. Он сглотнул. — То есть, — произнёс он голосом, который пытался быть спокойным, но дрожал на краях, — тебя действительно смутило только то, что ты стал реже тренироваться с Кибеллой, играть со мной в регицид и страдать хернёй с Ирлиэт? Рамиэль пожал плечами. — Если бы эти твои активности остались на прежнем уровне, или если бы их изначально не было, то для тебя всё было бы прекрасно? — Стало бы слишком прекрасно, — ответил Рамиэль, и его голос был сух, как пепел. — Что тоже было бы подозрительно. Хейнрикс выдохнул — длинно, с присвистом, как выпускают пар из перегретого клапана. Затем неожиданно издал короткий, нервный смешок. — Ну, тогда я узнаю перед собой комиссара. И это немного радует. Он взял книгу, взвесил в руке. — Ты понимаешь, что это? — спросил он. — Догадываюсь. Артефакт. Тзинч? Или кто-то из его свиты? — Ни то, ни другое. Во всяком случае, не напрямую. Это философский трактат, написанный кем-то, кто достиг такого уровня понимания Перемен, что его текст сам стал… проводником. Не демоническим, нет. Но достаточно близким, чтобы сны начали приходить. — Он помолчал. — Голубой зал, да? Рамиэль кивнул. — Мудрец? Снова кивок. — Классика, — Хейнрикс покачал головой. — Мягкое введение, никакой явной угрозы, только чистое знание. Ты бы читал это ещё месяц и стал бы адептом, не заметив перехода. А потом бы начал вносить Изменения в жизнь окружающих. Из лучших побуждений, разумеется. — Я заметил, — сказал Рамиэль. — Да, — согласился Хейнрикс. — Ты заметил. В этом ты весь. Другой бы просто наслаждался. А ты заметил, потому что нарушилась рутина. — Он снова нервно хохотнул. — Знаешь, что самое страшное? Это сработало бы. С кем угодно другим. Но ты, Рамиэль, пока что слишком скучный, пока что слишком дисциплинированный, пока что слишком… комиссар, чтобы поддаться. Пока что. Тебя хранят рефлексы, полученные на службе, которая никогда не была тебе близка. Ты заметил не потому, что книга стала тебе противна. А потому, что ты пропустил тренировку. — И партию в регицид. — И партию в регицид, — согласился Хейнрикс. Он поднялся, держа книгу на вытянутой руке, как дохлую крысу. — Я выброшу это в шлюз. В огне сие не сгорит. Заклинаниями высокого эпсилона не разрушится. А вот прямой контакт с Имматериумом за бортом, без защитного поля… это, знаешь ли, вполне себе метод. Варп просто впитает её как свое родное. Рамиэль поднял бровь. — На этом всё? — Мои текущие полномочия — на этом всё. — Хейнрикс помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сдерживаемую ярость. — Можешь их расширить, и тогда я съезжу по одной ушастой морде лица, дабы настроила свои локаторы не только на запах Той-Что-Жаждет, но и на распознавание Нитей Судьбы. — Этого уже не надо, — ответил Рамиэль. — Она пыталась предупредить. Сказала, что от меня пахнет изменениями. Хейнрикс фыркнул. — Ну, я так и думал. Он вышел, и книга отправилась в шлюз тем же вечером. Рамиэль не пошёл смотреть — он доверял дознавателю в таких вопросах. В ту ночь ему ничего не приснилось. Голубой зал исчез. Мудрец не пришёл. И Рамиэль, лёжа в темноте и глядя в потолок, чувствовал странную смесь облегчения и… чего-то ещё. Потери? Нет. Скорее — сожаления, что знание, которое казалось таким полезным, оказалось отравленным. На следующее утро он пришёл в тренировочную клетку. Кибелла ждала его — без упрёка, без вопроса, просто стояла в центре, босиком, в сером комбинезоне, готовая начать. — Прости, — сказал он, закатывая рукава. — Я… — Ты вернулся, — перебила она. — Это всё, что имеет значение. Они провели три раунда, и к концу третьего он выдохся так, что едва стоял на ногах. Она не поддавалась. Он и не хотел. Затем он сыграл с Хейнриксом в регицид и проиграл — дознаватель был безжалостен. А вечером пришёл в их место — ту самую тихую кают-компанию, которую они в шутку называли «филиалом храма Когнация». Ирлиэт ждала его там. — Ты вернулся, — сказала она. Те же слова, что и Кибелла. — Ты пыталась предупредить, — ответил он. — Я не послушал. Прости. Она помолчала, потом чуть заметно пожала плечами — жест, который у любого другого означал бы «ничего страшного», а у неё означал «я принимаю твои слова, но не буду тебя жалеть». — Это очень по-человечески, — она позволила себе тень улыбки. — И очень по-твоему. Мудрец просчитался. Он думал, что ты захочешь знания ради знания. А ты захотел знания только до тех пор, пока оно не начало мешать твоему расписанию. — Я скучный, — согласился Рамиэль, — пока ещё. — Ты надёжный, — поправила она. — В мире, где всё рассыпается, это редкое качество. Не теряй его. Он не ответил. Просто сел рядом с ней на ступени. Завтра будут новые дела. Новая книга — на этот раз, он точно проверит её у Хейнрикса прежде, чем открыть. Новая тренировка. Новая партия в регицид. И, возможно, новые сны. Но теперь он знал, как отличить знание от ловушки. И это было самое важное из всего, что он вынес из голубого зала.