Домовёнок

Плеск и прохлада, тут же проникающая в правую кроссовку заставили наконец остановиться. Твою мать. И не заметил, что от злости перешёл почти на бег, даже не пытаясь высматривать на дороге лужи. Один хрен темно хоть глаз выколи, ни один фонарь на квартал не работает. В нашем дворе после только-только закончившегося дождя лужи искать только так, на ощупь. Шагаю уже тише, не так будто с пожара бегу, на ходу матеря всё и всех: и проклятый весенний дождь, и коммунальщиков вместе с электриками, так и не разобравшись, кто отвечает за освещение нашего расчудесного нового района, и ебучее молоко, за которым меня погнал во втором часу ночи разбуженный и перепуганный Женёк. И его самого. С особой любовью. И бабку его, земля ей пухом, поселившую давным давно в его тогда ещё детской головёшке мысли о домашней нечисти. Началась у нас вся эта свистопляска почти неделю назад, сразу на вторую ночь после переезда в новую квартиру. По началу его эти заскоки казались смешными и даже малость милыми, счастье от первой, пусть и снимаемой, но общей с ним квартиры затапливало, сводя на ноль все намеки на ссоры. Но сегодня была последняя капля. Выдыхаю, обнаружив почти сразу за углом вывеску круглосуточного, хоть тащиться по этой сырости недолго пришлось. Так, молоко. За которым меня отправили, перед этим буквально скинув с себя, спасибо хоть штаны дал натянуть перед тем как за дверь выпихивать. Ей богу, мы с такой скоростью с кровати не слетали даже когда в общаге соседи внезапно возвращались. Расплачиваюсь под откровенно заебанным взглядом кассира, понимая, что уже и не бешусь почти. Правда же, верит в свою херню и боится. И как только за мной не увязался, не зассав одному в квартире оставаться. Оно и к лучшему, не факт, что не утопил бы его в той же луже. Хотя он уже и не прям боится, откровенно говоря, с тех пор как откинул идею с приведениями, прости господи. На какие его только мысли не наталкивали все эти шебуршания по ночам, пока носки с наушниками теряться не начали, да браслеты его любимые. Теперь у нас вот, домовой. Которого обязательно нужно накормить молоком, и обязательно среди ночи. Ещё и на таком моменте прервал. После общажных тисканий во всевозможных темных углах и пустой комнаты только на выходных, и то не каждых, блин, дрочки едва ли не по таймеру и украденных на ночь поцелуях под лестницей, мы, дорвавшись до собственных квадратных метров, распределенных только на нас двоих, из постели несколько дней вообще должны были не вылезать. И в моих влажных фантазиях накануне переезда так и было. А в реальности вот. Домовой, вашу мать. У нас же в апреле ещё смены сбились, когда на последнем издыхании и почти собранной на съём суммой оба пахали без выходных. Так и виделись только по дороге на пары с ещё полузакрытыми глазами и перед сном уже полумертвые. Да и сейчас не лучше, сил хватает только на ленивые поцелуи перед сном, иногда он даже так отрубиться может. Первый вечер вот дорвались, с чистой совесть оставив последнююю неразобраную коробку с его зимними шмотками на завтра. Всю прошлую неделю и начало этой по вечерам в нажитом барахле копались, лишь бы не видеть этих проклятых коробок. Этот облом после упавшей на кухне кружки, когда он уже руки мне в трусы запустил, ощущался почти физически больно. Из глаз после такого воздержания от одних только жадных поцелуев, проходящихся по горлу, едва ли искры не сыпались, Как оказался в подъезде, пыхтя от злости и перепрыгивая через ступеньку помню будто во сне. Зато лицо его, после моего рыка о том, что он совсем со своими сказками ебанулся уже, помню прекрасно, как сейчас. Чёрт. Такое виноватое лицо. Под ребрами мерзко затянуло. Он ведь тоже ждал. И хотел не меньше моего, собственной рукой прощупать успел, насколько. А всё равно боится сильнее. Надо с этой хренью что-то делать, кто бы там ни был: домовой, призрак покойной баб Нюры или сквозняк и наша рассеянность. Больше склоняюсь к последним. Это черте что терроризирует нас уже вторую неделю. Ну как нас. Мне то до пизды, что там куда упало и где потерялось. Иду, задумавшись о третьем обитателе квартиры, снова не смотря под ноги, и снова в ту же лужу. Чтоб её. Началось это почти сразу как въехали. Сначала стук и скрежет непонятный где-то со стороны распахнутого окна. На мозги этот шум после загруженного дня капал и правда будь здоров, но тогда мы с постели ещё не вскакивали. Наоборот. Жался в полусне ко мне только сильнее, хотя, казалось, куда уже, только под кожу забраться осталось. Через пару дней ещё и скрип оконной рамы добавился. На все аргументы, что это сквозняк и вообще «нормально всё, я же с тобой, спи», только кивал, но снова жался теснее. И надо то было только окно закрыть и проблема решена, но к концу мая такая духота стоит, что от перегрева бы оба откинулись быстрей чем от призраков. Самое веселье началось ближе к выходным, там, честно говоря, очко даже у меня немного поджалось. Но не пугать же его было ещё и моим собственным страхом. И без того побледнел почти до цвета новой белоснежной простыни, до самого утра потом в руку мою вцепился на своем животе и, делал вид, но знаю, что так и не уснул. Мы тогда уснули почти уже, а потом грохот, скрежет по подоконнику и тишина. Пускать меня ещё не хотел посмотреть, за запястье схватил и глазищами перепуганными вытаращился. У меня больше от его этого взгляда сердце тогда заныло, чем от страха. Первый раз бабку его покойную добрым словом помянул, с которой он каждое лето в деревне проводил. Оказалось, горшок с нашим усыновлённым Игорьком с подоконника свалился, ещё и дождь так громко по карнизу застучал. Испуганный выдох вышел настолько громким, что я его через коридор и прикрытую в единственную комнату дверь услышал. Игоря было жалко. А ещё через пару дней вместе мясо тушили. И так же вместе помнили, как изгвазданную в бульоне прихватку я швырнул на подоконник: «утром постираем». А утром прихватку всё так же вместе не нашли. Полночи его убеждал, что она запросто в окно выпасть могла. Или за батарею, проверить у нас это так и не получилось. Вот после этого он в домового и поверил. Говорит, от прошлых хозяев остался, а мы ему, видите ли, не нравимся. Уже и с матерью консультировался, как чужих домовых приручают, и интернет весь облазил. Теперь у нас дома каждый день всё чудесатее и чудесатее. И как же, блин, приятно звучит это «у нас», даже ежедневную двухразовую уборку («Он порядок любит, Ваня, блин, давай не драконить лишний раз») почти с удовольствием делаю, особенно когда его где-нибудь у раковины зажать можно и нарваться не на бубнеж о том, что спалимся, а просящие вздохи и ладонь, волосы путающую. Но на старую, уже видавшую виды, скатерть бывшей хозяйки, не пойми как и где откопанную, без закатанных глаз смотреть не получается. Это вообще целая история: Женёк весь вечер тогда от ноута не отлипал, я то думал он долги по учебе закрывает, а он как соскочил с места и на антресоли полез. Весь в пыли учухался, смотреть страшно было, но выудил откуда-то из этой сумочки Гермионы выцветшую и местами молью поетую тряпку. Лежит теперь в коридоре на тумбочке, разглаженная и заставленная хлебом, солью и вином. Задабривает так, говорит, каждый вечер угощения меняет и сидит шепчет что-то. Мать ему подсказала в серванте полочку освободить, чашечку туда с солью поставить и деньгами сверху накрыть. Мы же их зарабатываем, чтобы домовых подкармливать. И на кухне в уголок миску с молоком. С этим самым молоком сейчас домой и захожу. Вот десять минут за ним бегал, а перед выходом такой скандал устроили, будто в тридевятом царство за ним идти нужно, ещё и у Кощея отвоевывать. Стыдно. И что распсиховался по пустяку, и что его обидел. Протягиваю ему эту бутылку, молча, даже не разувшись. Что сказать не знаю, и как тоже. Рявкать то на него научился, а вот признавать, что неправ был до сих пор учусь. В глазищи эти голубые смотрю, грустные-грутсные, и внутри скребется что-то, тоже домовой завелся? Будет за беспорядок в башке кошмарить. А он не спешит со своей подкормкой на кухню бежать, драгоценного своего задабривать. Стоит и смотрит просто, и по взгляду ждёт будто чего-то. Извинений? Не успеваю и рта раскрыть, как ближе шмыгает, под расстёгнутую ветровку руки запуская, прижимается всем телом сразу и щекой о шею трется, будто ластится. Неожиданно пиздец. Настолько, что даже в ответ обнять не додумываюсь, так и стою, руки опустив и пялясь, не мигая, на светлую растрепанную макушку. Но его это, кажется не смущает. Только сильнее льнёт, крепче в руках стискивает, будто боится, что оттолкну. Дурной, совсем. Тут уже додумываюсь сам его в руках сжать, по руке до плеча провести и к груди еще ближе, чтоб ни миллиметра пространства между, слышу, что бормочет мне в грудь что-то, а что разобрать не могу. Оно, кажется, сейчас и не важно совсем. Только, ниже склонившись, в волосы шепчу это самое неприятное слово, но такое сейчас ему нужное. И, в отличии от меня, слышит. Или просто понимает, замирает весь и только вдыхает глубже. Простояв так ещё пару минут, стоять больше сил не было, но оторваться от него ещё сложнее, целую напоследок в русые вихры и разгибаюсь полностью: - Пошли — на сомневающийся взгляд тут же поясняя — Домового твоего кормить. Зря что-ли молоко тащил. Улеглись, уже и свет выключили, а он всё ворочается, места себе найти не может, то так ногу на меня закинет, то этак, то вообще задницей повернется и к боку прижмется. Чувствую, нервничает, что поздно нечисть его покормили. Гадает, поди, каких вещей завтра недосчитаемся. Жду ещё с минуту и, не выдержав, поднимаюсь, мне-то ни горячо, ни холодно от этого, а ему спокойней будет, протягиваюсь за ноутом и разворачиваю экраном там, чтобы видел. Окей, Гугл, что делать, когда домовой буянит? Утром, ожидаемо, на пары не поднимаемся. Бог знает сколько будильников продрыхли, но недельные недосып и усталость дают о себе знать. Подниматься нет ни сил, ни желания, лениво поглаживаю спутанные за ночь светлые лохмы, стараясь не разбудить. В кои то веки спали без всякой нечисти, нарушить это умиротворенное сопение сейчас кажется преступлением, достойным смертной казни. Полночи вчера по сайтам лазили, в ход пошли уже и сказки, и женские форумы, даже сайт Ведуньи Агафьи был, по её же совету возле батареи, там же, на кухне, устроили лежанку с теплой шалью. Всё ещё считаю, что занимались откровенной хернёй. Но. Какая разница, если ему стало спокойней? Под шумные выдохи, пускающие мурашки мне по ребрам, думаю, что со всей этой страной чудес делать. Взять побольше смен и накопить нам на кондиционер, чтоб на ночь закрывать это чертово окно? Уверен, всё дело в нём. Хоть камеру на кухне устанавливай и просматривай потом, что вещи себе в уголок никто не уволакивает. Пока прикидываю цены на кондеры, пробуждается это суеверное чудо. И, ну кто бы сомневался, после пары ленивых поцелуев, бежит проверять мисочку с подношением, удивляя теперь уже нас обоих — молока в ней осталось на пару капель. Смотрит на меня своим любимым взглядом «а я ведь говорил», глазами победно сверкает, но, благо, вслух не комментирует. А я всерьёз задумываюсь оставить на ночь камеру. Ну не домовой же это, в самом деле. Навалявшись, видимо, на жизнь вперед, ко второй половине дня разбегаемся по работам. На учебу забили, здесь уже не прокатит. Мне слишком нравится с ним просыпаться, чтобы после одного такого месяца не насобирать на оплату следующего, даже если приходится в прихожей себя от него, такого же никуда не спешащего, почти что отрывать. А ночью, выскочив из уже нагретой постели, вспоминаю про утреннюю идею поставить камеру. Пусть это и будет стоить заряженного с ночи телефона. Включаю видео, несколько раз проверив, что окно и подоконник полностью попадают в объектив, только после этого успокоившись. После той мисочки с молоком уже дело принципа. И утром, просмотрев отснятое сначала сам, срываюсь просто на истерический ржач. Не в силах даже протянуть и ему показать, но он и сам приглашения не ждёт, выхватывает телефон и медленно ведет по самому низу экрана пальцем, в ожидании на что сменится спокойный пейзаж майском ночи за стеклом. И дожидается. На третьем часу записи это спокойствие нарушает наглая и откормленная подношениями нашего уверовавшего в нечистую силу рыжая морда. По хозяйски принюхивается и тут же соскакивает на пол, не издавая ни единого звука, кроме скрежета когтей по подоконнику. О Боже, на это потерянное лицо, с искренним возмущением уставившееся в экран мобильного, я готов смотреть вечно. И на рыжую, симпатичную, пусть и наглую мордашку тоже. -Интересно, у неё есть хозяева? - уже явно что-то для себя решив, спрашивает Женёк, прижимаясь со спины. А меня от этого тона и мысли, что теперь мы, видимо, живем втроем, повторной волной хохота накрывает.