Тот, кто украл мое спокойствие

Зимний дворец Российской империи сегодня сиял так, что глазам было больно. Даже мраморные статуи в нишах, казалось, щурились от солнечного света, льющегося сквозь высокие окна. Этот свет, словно жидкое золото, заливал гостиную, где за чёрным лакированным роялем сидел мужчина с волосами чернее угля. Российская империя — или просто РИ, как величали его в узких кругах — сегодня был сама безмятежность. Его длинные тонкие пальцы, вопреки привычке вечно носить перчатки (из-за вечной студёной кожи), на этот раз были обнажены и легко касались клавиш. Он играл что-то плавное, итальянское, отчего его небесно-голубые глаза стали влажными и мечтательными. — Экзерсис номер семь, — скучающе бросил он в пустоту, выдерживая паузу. — Фуга... ля-минор. Никто ему не аплодировал. Дворецкий, старый, как сам этот дворец, уже который час дремал в кресле у камина, подперев кулаком щёку. РИ вздохнул, потянулся к бокалу с терпким красным вином, стоявшему прямо на крышке рояля (плевать на лак(лак на рояле)), и вдруг замер. Тишину разрезал звук шагов. Тяжёлых, уверенных, цокающих по паркету, словно сама Смерть решила пройтись в армейских ботинках. — Пруссак, — не спрашивая, а утверждая, произнёс РИ. В дверях стоял Он. Пруссия. Высокий, на голову выше хозяина дома, он заполнил собой весь дверной проём, будто специально родился на свет, чтобы мешать проходу. Чёрный мундир сидел на нём как влитой, а повязка на правом глазу с вышитым чёрным орлом придавала ему вид вечно недовольный и слегка разбойничий. Единственный глаз — тёмно-бледно-фиолетовый, цвета раздавленной черники и августовской грозы — смотрел прямо на РИ. И смотрел так, словно тот уже совершил какую-то неслыханную глупость. — Ты спишь, что ли? — спросил Пруссия без всякого "здравия желаю". Голос у него был низкий, каркающий, как у ворона, объевшегося лавровых листьев. — Опять за роялем? Играешь свои сопливые менуэты, пока Европа... — он запнулся, видимо, забыв, что хотел сказать про Европу. — ...пьёт чай с мёдом? — Добрый день, Фридрих, — нараспев, не оборачиваясь, произнёс РИ. — Начинать разговор с оскорбления моей музыки — дурной тон даже для тебя. И я не сплю. Я медитирую над иррациональностью бытия. — Ты медитируешь над бокалом, — фыркнул Пруссия. Он подошёл вплотную, бесцеремонно заглянул через плечо сидящего. — Руки убери. Опять без перчаток? У тебя вид, как у призрака из оперы. РИ с достоинством, но поспешно натянул тонкие чёрные перчатки, скрывая бледность и чуть длинноватые ногти. Пруссия этого не заметил — он уже шарил взглядом по столу. — Где твоё вонючее желе? Я есть хочу. — Ты хамишь, Прус, — спокойно отозвался РИ, залпом допивая вино. — И несносен. Ты явился без приглашения, в грязных сапогах на мой итальянский паркет, и первым делом требуешь еды, как последний наёмник. Где твои манеры, боже мой? — В Потсдаме остались, — буркнул Пруссия, усаживаясь на диван с такой силой, что старинная резная ножка жалобно скрипнула. — Слушай, РИ. У меня к тебе дело государственной важности. РИ вздохнул, закрыл рояль и повернулся. Глаза его были ясны, как небеса над Невским, но внутри что-то дрогнуло. Только бы не приступ. Только бы не сейчас. Вино вроде бы помогло. Он перекрестился украдкой на висевший в углу образок. — Говори. — Я хочу, чтобы ты прекратил рисовать меня в своём альбоме, — выпалил Пруссия. — Это смущает моих адъютантов. Наступила пауза. Долгая. Очень долгая. — ...Что? — переспросил РИ. — Ты рисуешь меня! С пафосом, с бантиками, — Пруссия даже покраснел, но сквозь смуглую кожу это было почти незаметно. — Вчера я нашёл листок. На нём я сижу на лошади, а вокруг цветочки! — Это художественный образ, — чопорно ответил РИ, но его левая бровь дёрнулась. — Символ моего... эм... дружеского восприятия. — Дружеского?! — Пруссия вскочил. Его чёрные крылья за спиной нервно взметнулись, задев канделябр. — Ты нарисовал меня в обнимку с пчелой! Ты думаешь, это нормально?! — Это был шмель, — уточнил РИ. — И он символизирует трудолюбие германской нации. Мог бы и оценить. — Я тебя сейчас зашмалю, — ласково пообещал Пруссия, но в его единственном глазу заплясали искры смеха. Он не злился. Он раздражался, что не может долго злиться на этого длинноволосого, пахнущего ладаном и вином безумца. Но тут что-то случилось. РИ резко побледнел. Его тонкие пальцы в перчатках сжали подлокотник кресла. Небо в глазах заволокло тучей. Он увидел, как на подоконнике, на самом солнце, неторопливо ползёт маленькое, чёрное, усатое насекомое. Жук. Обыкновенный садовый жук. — Убери, — одними губами прошептал РИ, и в голосе его прорезалась такая ледяная сталь, что Пруссия замер. — Фридрих. Убери это сейчас же. Пруссия обернулся. О, это было зрелище. Чёрный король, гроза австрийцев и баварцев, справился с жуком за одну секунду: сцапал его голой рукой (жук отчаянно зажужжал) и выкинул в окно, как пушечное ядро. — Готово, — сказал он, вытирая пальцы о свой мундир. — Тьфу, мерзость. Я его, кажется, раздавил. Прости. — Ты... — РИ дышал тяжело, но уже отходил. Агрессия, которая было подняла голову, схлынула, столкнувшись с абсурдностью ситуации. — Ты выкинул его прямо в орхидею. Это редкая орхидея, ты, военный скот! Я её из Англии вёз! — Англия? — оживился Пруссия, тут же забыв про жука. — Этот островной толстосум? Он тебе орхидею? Ха! Значит, мы не будем его бомбить на следующей неделе. — Мы не будем её бомбить НИКОГДА, — устало сказал РИ, проводя рукой по лицу. Приступ отпустил. Мрак рассеялся, оставив лишь лёгкую головную боль. — Фридрих. Дай мне вина. И сядь. Ты как назойливый ветер, честное слово. Пруссия сел. Но не рядом. Он вдруг, с присущей ему прямотой, пересел на пол, положил голову на колени РИ и уставился в потолок. — Ты странный, — сказал он. — Играешь, как ангел, рисуешь, как бес, боишься жуков, как барышня. А на людей смотришь так, будто хочешь их сожрать. Тебя в церковь не пускают с таким взглядом? — Пускают, — отрезал РИ, но рука его сама собой легла на чёрные, короткие волосы Пруссака. — Я там хором управляю. Справку дать? — Дай, — вздохнул Пруссия. — Всё, устал. Остаюсь у тебя на ночь. Буду пить твой портвейн и дышать твоим ладаном. — А моё фортепиано трогать не смей, — с угрозой произнёс РИ, но уголки его губ предательски поползли вверх. — В прошлый раз ты сломал три клавиши, пытаясь сыграть марш. — Это был гимн! — возмутился Пруссия. — Это был гамно, а не гимн, — не сдержавшись, выдохнул РИ, и тут же испуганно перекрестился. — Господи, прости. Принц, ты меня доведёшь до сквернословия. Пруссия расхохотался — громко, раскатисто, как грохот пушек в день победы. Чёрные крылья расслабленно опали, укрывая их обоих подобием мрачного балдахина. В золотом и белом дворце стало вдруг тепло, словно от камина, даже несмотря на то, что за окном лениво ползла промозглая петербургская осень. А РИ сидел очень прямо, перебирал холодными пальцами в перчатках жёсткие пряди чужого затылка и думал: «Деньги — это сила. Бог — это вера. А этот наглый, дерзкий, восхитительный Пруссак... это, пожалуй, единственное моё безумие, с которым я согласен мириться». И, взяв другой рукой бокал, он произнёс с улыбкой: — Так и быть, ночуй. Только сними сапоги, ради всего святого. Ты ими мне позолоту сдираешь, медведь неотёсанный. Конец первой главы.