ты–моя работа над ошибками

Мы одни. И вода прибывает. Время близится к вечеру, за горизонтом краснеет солнце, все дальше уходя за блестящую воду. Шатен непроизвольно песок ногой бьёт. Песок горячий. Жмурится, смотрит вперед, пляж весь гудит все ещё. Приятный жар на лице палит кожу слегка, парень рассматривает свои татуировки, с которых стекает кристальные капельки соленой воды. Второй выныривает из бара, улыбается. Разговаривал с девушками в купальниках. Холодная банка в руке запотела, пальцы мокрые. Смотрит на спину шатена, не спешит, прикрываясь от солнца, хотя то уже почти село и слепит не по-настоящему. Просто привычка прикрываться. Банка пива щёлкает, открытая. Шипение тонет в перемешку с детским визгом у кромки воды: несколько маленьких фигурок носятся по мокрому песку. Плюхается рядом, слишком близко, садясь на теплое полотенце рядом со спутником, предлагает пива. Соглашается. Рыжий прижимается ещё, касаясь соленой кожей о чужое плечо, слегка прилипая друг к другу. Руку на него положил, стало еще жарче. Поглаживал разгорячённую кожу, обводя татуировки пальцами неаккуратно. Рука шатена находит его колено. Обычно. Будто по ошибке. Будто границы стёрлись вместе с линией горизонта. Плевать было на огромное количество лиц, смотрящих прямо на них. Кашин банку ему протягивает с потеплевшим пивом.Старший глоток делает. Отдаёт обратно. Их пальцы сталкиваются, и никто не убирает руку первым. Глаза в немом взгляде встречаются, быстро расходясь. — Смотри, — кивает рыжий куда-то в сторону. У самой воды двое подростков обнимаются, не стесняясь заходящего прилива. Волны лижут их босые ступни, а им всё равно. — Они не боятся. Шатен усмехается — горько, одними уголками губ. — Они просто ещё не знают. — Жесть ты.— Кашин толкает его плечом, но беззлобно. Кашин молчит. Долго. Смотрит, как пальцы шатена роняют песок сквозь себя. Горсть за горстью. — Ты держишься за нажитое все ещё? — спрашивает тихо. — Работа, типографии, плацкарты… Москва? Чтобы не думать о нас? Шатен не отвечает. Но его дыхание меняется. Чуть-чуть. Кашин чувствует — плечом, рёбрами, всем боком, которым прилип к чужому телу. Слегка наклоняется к поникшей голове Руслана, обеспокоенно смотрит.Руками волосы старшего перебирает, приминая слегка. Глаза по татуированному телу бегают. –Не знаю. Я все проколы уже совершил. Тяжело сейчас.–Пытался не вспоминать горький опыт прошлого, когда вместе с Кашиным только начиналось всё. Влюблены были сильно и болезненно, сами не понимали что делали. Все перед глазами проносится, все прошлое, все что вместе прошли. Расставание первое, ссоры дикие. Старший выдыхает. Тяжело выдыхает. — Слишком хорошо тут. Слишком красиво. Значит, обманет.–говорит Руслан, кажется, с грустью. Кашин берёт его руку — ту, что лежала на колене — и переплетает пальцы. Крепко. До хруста.Поглаживает нежно грубые руки, чувствуя отдачу. Младший наклоняется. Целует его в висок — солёный, горячий. Руслан закрывает глаза. И сразу — картинка наваливается, яркая, тошнотворно-чёткая. Не отпускает. Тот вечер. Два года назад. День рождения кого-то из общих знакомых — уже и не вспомнить. Душный бар, кондиционеры не работают, на Руслане дурацкая рубашка, которую он потом потеряет. Кашин тогда ещё не был «Кашиным» — был просто Данилой, рыжим мальчишкой с неуместной серьёзностью в глазах. Руслан пил. Много. Десять коктейлей, виски с колой, вино — всё смешалось в один горький ком. Сигареты одну за другой, хотя бросил за месяц до этого. Тяжесть веселья была в нём — липкая, фальшивая, как дешёвый сироп. Один сидел тогда, изредка разговаривая с прохожими гостями, которые у бара останавливались. Он тогда пытался не собой быть. Улыбался чужим девушкам, хлопал по плечам незнакомых мужчин, врал про новые проекты, если спрашивали. Всё это — с миллионом гирь на сердце. Потому что внутри было только одно желание: схватить Данилу за запястье, утащить в подсобку, закрыть дверь и больше никогда не выпускать. Эта встреча для него особенной была, и не первой. Сильно восхищался он, весь вечер не мог не смотреть на рыжую макушку в другом конце помещения. Рубашка неудобно прилипала к разгорячённой коже тогда. От алкоголя жарко невыносимо, а он на него еще и смотрит. Взглядом таким душным смотрел, пристальным, диким. Параллельно этому допивал ещё пару шотов, глаз не отводя от мальчишки. «Мне хотелось тебя стащить, как солонку из рестика, взять в заложники» — эта мысль тогда была почти физически острой. Дать новостной повод окрестным СМИ. Скандал. Громкий заголовок. Плевать. Данила тогда был в джинсах с высокой талией и футболке с улицей Сезам. Смешной. Нелепый. Такой родной. И Руслан готов был поклясться — эта картинка испугала его больше, чем любая угроза. Испугала в том смысле, что она была настоящей. А с настоящим он не умел. — Эй, — голос Данилы выдёргивает его из прошлого. Тёплые пальцы сжимают его ладонь сильнее. — Ты где? Руслан открывает глаза. Море. Песок. Закат. И Данила — живой, здесь, не в том баре, не в той душной толпе. Данила, который прямо сейчас вцепляется за пальцы старшего, прижимаясь все ближе своим телом горячим. Тушенцов сначала застыл, смотря на его волосы рыжие, от солнца блестящие, потом на веснушки частые и глаза голубые, почти прозрачные. Красивее его лица никто на себе не носил. — Вспомнил кое-что, — хрипло говорит Руслан. Вспомнил. Тот самый вечер, когда все не так пошло.

***

Тысяча таких вечеров проходило. В гримёрках, после концертов, в студии, где только вдвоем были, но прикоснуться друг к другу не могли. Неправильно это все было. Связывали общие проекты, видео на ютубе. Хотелось большего, причём обоим хотелось. И он подошёл в один из таких вечеров, когда почти одни были, только вдвоём. Тушенцов сидел в гримёрке после своего концерта, удобно устроившись на небольшом диване. Вокруг веселились друзья, такие же артисты как и он. Звон бутылок шампанского ударял глубоко в голову, невыносимо было. Душно, помещение смехом заливалось. И он заходит. Влажные рыжие волосы, лежат слегка набок, улыбка его такая счастливая, немного пьяная. В руке татуированной бокал держит, шампанское пузырится, он отпивает немного. Заваливается прямо на этот диван, почти на колени старшего, падает тяжело, глаза закрывая. –Привет, Рус. Концик ахуенный, мне понравилось, молодец. –говорил внятно, что было удивительно, ведь выглядел он совсем не трезвым. Старший лишь улыбнулся. Хотел заговорить. Не получилось. Оба молчат сначала. Данила прерывает тишину голосом негромким. — Ты какой-то… — Данила крутит пустой бокал в пальцах. — Не такой. — Какой? — Не знаю. Потерянный. Руслан усмехается. — Я всегда потерянный. Данила смотрит на него долго. Взгляд скользит по лицу, по шее, по мокрой футболке туровой, по татуировкам, которые видны из-под растянутой ткани. — А мне нравится, — говорит тихо. И это ломает всё. Шатен смотрит на него, еще раз по веснушкам глазами пробегаясь,Данила в ответ глазами палит, да так, что все внутри переворачивается. Рыжий потянуться к нему хочет, но сдерживается. Рядом десяток людей. Опасно. –Ты долго здесь будешь? –почти шепчет Тушенцов, опаляя дыханием горячим ухо младшего. –Домой хочу. –Подвезти? Я трезвый. Рыжий кивает быстро, не думая. Оба встают и покидают душное помещение, не обращая внимания на друзей. К машине идут, словами перекидываясь на счёт концерта состоявшегося. Кашин нахваливает, слишком нахваливает. Руслану приятно, узел внизу живота завязывается. За руль садится, на пассажирском уже рыжеволосый сидит. Взгляд расслабленный кидает в сторону младшего, направляясь в сторону его дома. Руслан тянется к нему. Руку вторую на руле удержать пытается. Не контролирует. Не думает. Пальцы сами — к чужому запястью, к тонкой коже, к родинкам, которые он считал мысленно сотню раз. Руку его поглаживает нежно, аккуратно, будто держит в руках самое хрупкое. Для него так и было. Данила не убирает руку. Смотрит на поглаживания нежные, сильнее пальцы его сжимает в ладони своей. Ближе хочет, ждет пока приедут. Чёрный автомобиль останавливается у новостройки белоснежной, освещённой фонарями яркими. Время давно заполночь перевалило. Старший руку с руля убирает, намекая что они прибыли. Рыжий все еще в пальцы родные вцепляется, отпускать не хочет. — Приехали, — тихо говорит Руслан, голосом севшим. Волнуется. Данила молчит. Смотрит на их переплетённые пальцы на подлокотнике. На свою руку в чужой руке. — Не хочу, — наконец выдаёт. — Не хочу уходить. Руслан замирает. Сердце где-то в горле стучит, мешает дышать. — Дань… — Я знаю, — перебивает рыжий. Взгляд поднимает, в глаза смотрит. В тёмном салоне они почти чёрные, но Руслан помнит — они голубые. Прозрачные. Как вода. — Знаю, что нельзя. Знаю, что завтра пожалеем. Знаю, что люди кругом, проекты, ютуб, концерты, интервью Всё сложно. Пауза долгая. Тишина давит на уши. — Но мне похуй, — заканчивает Данила. И тянется сам. Неловко, через подлокотник, через коробку передач, задевая её рукавом. Губы находит в темноте почти вслепую, но попадает точно. Первый раз. Сухие, горячие, с привкусом шампанского. Руслан не дышит. Не верит. Рыжеволосый перебирается на колени к старшему, сильнее прижимаясь, целуя глубже, жарче. Руслан руль отпускает, пальцами в рыжие влажные волосы зарывается — пахнут табаком и чем-то сладким. Отвечает. Сильнее, чем планировал. Глубже, чем правильно. Данила выдыхает ему прямо в рот. Шепчет что-то неразборчивое, похожее на «наконец-то». — Только один миг, — шепчет Руслан, отрываясь на секунду. Лбом утыкается в чужой лоб. — У нас только один миг. — Хватит, — говорит Данила. Пальцами вцепляется в его футболку на груди, сжимает ткань в кулак. — Мне хватит. Снаружи фонари горят. Где-то вдалеке сигналит машина. Жизнь идёт. Вокруг — люди, дома, обязательства, страх. А внутри — только они. Руки на чужих щеках, на горячих бёдрах,сбитое дыхание, коленка, упёршаяся в подлокотник, и горячая кожа. Веснушки, которые хочется касаться вечность. — Я тебя… — начинает Руслан и замолкает. Не может. Слова застревают. Данила усмехается. Мокрыми губами касается его скулы. — Знаю. Я тоже. Всегда. Они сидят так долго. Минуту. Пять. Десять. А потом Руслан всё-таки выдыхает: — Иди. Пожалуйста. Иди, пока я не передумал. Данила не двигается. Пальцы всё ещё в чужой футболке. — Завтра увидимся, — говорит он, но это звучит как вопрос. — Завтра, — кивает Руслан. Данила вылезает из машины медленно. Оглядывается. Сквозь тонировку не видно — но Руслан знает, что он смотрит. Знает, что улыбается. Дверь хлопает. Шаги затихают. Руслан откидывается на сиденье. Закрывает глаза. Пальцы пахнут чужими волосами, на губах все еще вкус чужих губ, перед глазами все ещё его веснушки, на руках ощущение чужих бёдер. Шепчет что-то невнятное в пустоту. И заводит двигатель.