ты–моя работа над ошибками

Проснулся. Не помнит как уснул, но знает что засыпал со слезами, скатывающимися с глаз на сбитую простынь. Губы в кровь искусанные, болели. В голове снова крутил ночной звонок, сухое «люблю». В потолок смотрел, потом на часы, показывающие девять утра. Потом ключ в замке поворачивается и в комнату навевает холодок из подъезда. Приехал. Тушенцов сделать вид что спит, не пытался, просто смотрел, что рыжеволосый делать будет. Высокое тело в комнату тёмную вваливается. Он уставший с дороги. Видит свернувшегося в комок на кровати парня, улыбается. Ближе подходит, в висок целует. Капли мокрые на подушке видит, не спрашивает потому что сам знает, что из-за него плакал. Рядом садится и спину старшего поглаживает, в волосы влажные пальцы запускает, улыбается. — Привет, — шепчет Данила. Голос хриплый, уставший, но родной. — Я приехал. Руслан не отвечает, оборачивается слегка на него, смотрит — на веснушки, на красные глаза, на губы, которые он целовал сотню раз, а кажется, что никогда. — Не спал? — спрашивает Данила. — Нет. — Плакал. Не вопрос. Утверждение. Руслан отворачивается к стене снова, стыдно. За слёзы, за то, что его застали таким, за то, что всё ещё больно, хотя они вроде как всё решили. Много недосказанности, он не понимал ни себя, ни любимого. — Не надо, — говорит Данила тихо, ложится рядом, прямо в куртке, на сбитую простынь, обнимает со спины, утыкается носом в затылок. — Не надо отворачиваться, я вижу всё. — Что ты видишь? — голос Руслана глухой, в подушку почти, со слезами и истерикой смешивается. — Что я сделал тебе больно, и продолжаю делать, даже когда не хочу. Руслан молчит, чувствует чужое дыхание на шее, чужие пальцы, которые гладят его плечо. Хочется развернуться, спрятаться в этом тепле, но хочется оттолкнуть, чтобы не привыкать снова. Данила замирает. Потом шепчет совсем тихо, почти в кожу: — Я знаю, почему ты не ответил тогда на «люблю», знаю, что ты боишься мне верить, и я не знаю, что сделать мне, чтобы ты был счастлив со мной. Но я хочу пробовать вместе, Рус. — А если я не захочу? — Руслан поворачивается, смотрит пристально, глаза красные, опухшие. Данила не отводит взгляд. — Что? Почему? Ты же хотел работать над этими отношениями, сам говорил? –уже обеспокоенно спрашивает младший, чувствуя, что партнёр ему уже не верит. Руслан смотрит долго, молчит. — Хотел, — кивает Руслан. Голос сухой, спокойный, страшный этим спокойствием. — Хотел, пока не понял, что работа над ошибками не может быть бесконечной. Мы друг другу не подходим, я устал пытаться что-то изменить. Данила смотрит в пол. Пальцы сжимают край простыни. — Не говори так, — шепчет. — Почему? Правда? — Руслан садится на кровати, обхватывает колени руками. — Ты боишься быть собой при людях, а я не хочу быть твоим секретом. Ты не можешь измениться, я не могу привыкнуть, и мы уже давно ходим по кругу. Я устал, Дань, от твоих вечных обещаний устал. Данила молчит долго. Потом поднимает голову — и Руслан видит в его глазах слёзы. — Ты меня бросаешь? — спрашивает тихо. — Только не надо сейчас жертву строить из себя, я не бросаю, — Руслан качает головой. — Я просто понял, что ничего нам уже не поможет, вместе нам плохо, и я это давно понял. — А если я попробую измениться? — Данила хватает его за руку, крепко, отчаянно. — Если я перестану так себя вести? Если скажу всем? Рус, я сделаю, правда. — Не надо, — Руслан мягко высвобождает руку. — Не надо обещать то, что ты не сможешь выполнить. Я знаю как ты боишься реакции своих близких на то, что ты с парнем. Я не хочу быть для тебя чем-то, что нужно скрывать. Данила закрывает лицо руками, плечи трясутся. Руслан смотрит на него и чувствует — внутри пусто. Не больно, не обидно. Пусто. Как будто все слёзы, все ночи, все «люблю», сказанные впустую, выжгли всё до основания. — Прости, — шепчет Данила сквозь пальцы. — Я правда хотел спасти эти отношения. — Я знаю, — Руслан гладит его по голове, по любимым рыжим волосам, в последний раз. — Я тоже, но мы уже ничего не изменим. Мне тоже больно осознавать это, но так будет лучше. Они сидят так долго, Данила плачет, Руслан — нет. У него кончились слёзы неделю назад. Казалось ещё этой ночью он не мог представить жизни без рыжеволосого, но сейчас будто все встало на свои места. Потом Данила встаёт, тянется за пачкой сигарет и закуривает, садится на край кровати, спиной к Руслану. — Что теперь? — спрашивает в стену. — Не знаю, — честно говорит Руслан. — Наверное, просто перестанем быть кем-то друг для друга. — А как же работа? Встречи? Мы будем видеться. — Будем. Как коллеги, как знакомые. Как… не знаю. Как люди, которые когда-то друг друга любили. Данила оборачивается. Смотрит на него — мокрый, красный, растерянный. — А если я снова захочу к тебе приехать? Рус, ты знаешь как я люблю тебя, как люблю твоё тело, я не найду такого никогда. — Не приезжай, — Руслан сжимает руки, пальцы не дрожат, но от услышанной любви к телу стало не по себе. — Не приезжай, Дань, не выдержу второй раз. Данила кивает и встаёт, идёт к двери. Останавливается у порога. — Я любил тебя, — говорит. В прошедшем. Руслан не поправляет. — Я тоже, — отвечает в прошедшем. Дверь хлопает, и снова тишина. Холод из подъезда вновь заполняет комнату. Руслан всё также сидит на кровати, ему не хочется ни плакать, ни вспоминать, ни рваться за Кашиным вновь. Не хотелось так больше, но любил он его сильно, сам того не осознавая, и именно эта болезненная любовь чуть не убила его самого, он вовремя отказался. Уставившись в потолок, думал, что делать без рыжей макушки в своей постели, без веснушек и любимых голубо-прозрачных глаз, без татуировок, которые вечно целовал. Он просидел так, наверное, час, или два, если не больше В комнате темнело — Москва за окном затягивала небо серой пеленой.Сначала небо было бледно-голубым, потом стало лиловым, потом потяжелело блеклым тёмным цветом и окончательно погасло. Руслан не зажигал свет, ему нравилась эта темнота — нравилась за то, что никто не увидит тебя таким, какой ты сейчас. Он сидел на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. Поза ребёнка, который хочет стать невидимым. В горле саднило — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от сигарет, которые он курил одну за другой на балконе после ухода Данилы. Он не помнил, сколько их было, помнил только, что руки дрожали, когда он прикуривал, и пепел падал мимо пепельницы, чаще даже на руки, обжигая тонкую бледную кожу. И он щурился от боли, терпел. В квартире было тихо, слишком тихо. Обычно Данила заполнял собой любое пространство — смеялся, включал свои демки, что-то рассказывал. Теперь тишина стояла такая плотная, что закладывало уши. Руслан слышал, как тикают часы на кухне. Никогда раньше не замечал этого. Телефон пиликнул, потом ещё раз, и ещё. Потом зазвонил — кто-то из общих знакомых, наверное. Данила уже успел кому-то рассказать, или не рассказал, а люди чувствуют, что что-то не так. Руслан не взял трубку, не посмотрел, кто звонит. Выключил звук, перевернул телефон экраном вниз, будто так можно было спрятаться от всего мира. От вопросов «как ты?», от сочувствия, от фальшивого «всё наладится». Ничего не наладится. Он знал это так же точно, как знал, что завтра наступит утро и то, что рыжеволосый больше не придёт сюда. Не хотелось ни с кем говорить. Не хотелось объяснять, что «всё кончено» — это не драма, не скандал, не оскорбления в интернете и не крики на лестничной клетке. Это просто тишина, которая наступила после того, как хлопнула дверь. Это когда ты сидишь на кровати и понимаешь, что человек, который был твоим домом, теперь — чужой. И ты сам этого хотел, и от этого ещё больнее, чем было. Он вспомнил, как впервые привёл Данилу в эту квартиру. Это было через месяц после того, как они начали встречаться — тогда ещё максимально тайно, и Руслан не просил огласки.Данила зашёл, огляделся — высокий, рыжий, нелепый в своей огромной куртке посреди прихожей. Потом снял обувь и пошёл босиком по коридору. Трогал вещи, стоящие на полках неподвижно, разглядывал фотографии. — Здесь пахнет тобой, — сказал он тогда. Улыбался, щурился от света, который лился из окна, тогда солнечный день был. — Я хочу просыпаться здесь всегда, с тобой. Руслан стоял в дверях спальни и смотрел, как Данила ходит по его квартире и чувствовал — внутри что-то переворачивается. Не страх, а что-то большое, тёплое, почти непереносимое.Внутри живота бабочек больше было, чем правильно. Он тогда подумал: «Господи, я действительно его люблю, по-настоящему.» И Даня был далеко не первой его любовью, но он был первым, с кем Руслан чувствовал себя так. Только вот его «всегда» длилось меньше года.