Еблегчение

– Иди ко мне. Олежа не успевает до конца осознать, что происходит. Полутьма Антоновой квартиры резко накреняется – так, словно за окнами разбушевалось мятежное море, а не огнями мерцает вечерний проспект. И шторма не избежать. И вообще, он случайно здесь очутился, и вот уже случайно ускользает вниз вслед за якорем. Тонкое запястье пульсирует под жёсткой хваткой этого якоря – грубый рывок вводит в ступор. И надо бы что-то сказать да что-то сделать, но как говорить – забывается. Олежа зажмуривается, приготовившись идти ко дну, но полёт меняет траекторию: Антон перехватывает его за талию и тянет на себя. Плотно. Просто непозволительно близко. Олежа успевает только сдавленно ойкнуть, находя себя целым, невредимым, и… сидящим у Антона на коленях. Ох. Вспышка испуга тонет в густом смущении. Взбаламученный пульс бьётся где-то в щеках, толкается и заливает горячим даже вечно мёрзнущие кончики ушей. Ты безнадёжно болен. А у Антона всегда найдутся объяснения. Спорим, сейчас выяснится, что ты снова что-то не так понял или не так воспринял? Вот, смотри! Но сильные руки ничего не объясняют – лишь теснее прижимают к себе, и, подцепляя тонкий край футболки, пускают шершавые ладони бессовестно ползти уже под. Антон оглаживает наивную дорожку волос на животе, поддразнивая кончиками пальцев, заставляет дрогнуть Олежу в руках. Олежа судорожно выдыхает сквозь зубы и втягивает чувствительный живот в попытке ускользнуть от горячих касаний. Ошалело наблюдает как под одеждой кольца удава смыкаются крепче. Какая-то невыносимо красивая тварь хищно дышит в затылок. Внутренний критик, до последнего отрицавший происходящее, никак не может угомониться. Последние пожелания жертвы? Потрясно. Ах, да… Похоже, ты понял всё правильно? Прости, что не верил в тебя. Ну или в него? Хотя.. возможно, он просто хочет проверить, а потом выскажет всё, что действительно о тебе думает. Ты неправильный. Посмотри на Антона и на себя, он никогда не примет такую любовь. Тем не менее, как с этим быть в реальности, а не в твоей бедовой голове, я не знаю, так что… Делается до панического дурно, комната сжимается, и дышать становится нечем. Воздух густой, тяжёлый. Такой душный и влажный, как в выжженом полуденным солнцем поле. Тело самому себе не принадлежит. Какой-то температурный бред.. Пошевелиться невозможно, можно только плавиться, задыхаясь от близости. – Анто-он!… – голос предательски соскальзывает вверх. Очевидно, утаивать что-то слишком поздно. Антон шумно, терпко вдыхает у самого виска. Губами утыкается под мочку, на пробу целует в угол челюсти. Его влажный выдох мурашками скатывается по загривку к пояснице – у Олежи внутренности поджимаются как на аттракционах. Ремни безопасности, к слову, держат так же надёжно. Чужая грудь вздымается за спиной сбивчиво и тяжело. Неужели.. не отвергнет? Тишина, разбавляемая их неровным дыханием делает только хуже – близость становится острее. Низкий бархат касается левого уха: – М? Ты опять убегаешь от меня. Так торопишься.. Олежа перестаёт гипнотизировать свой оплетёный торс, проваливаясь глубоко в себя, и вцепляется в жилистые бёдра под собой ледяными пальцами, чтобы не потерять рассудок. Нужно держаться на плаву. Сейчас не хватает только свихнуться. Хриплый полушёпот вышибает пробки. Слышать голос Антона не бахвальным в мегафон, не пространным по телефону и с другого конца комнаты, а.. интимным, таким вкрадчивым и тёмным – в новинку. Нельзя так, это слишком! Что они творят? Что Антон творит? Олежа тихо скулит, пытаясь отодвинуться хоть на чуть-чуть. Хочется стыдливо спрятаться от наготы своих чувств. – Ты что, меня боишься? Антон скалится. Олежа не видит, но кожей чувствует его самодовольную улыбку. Резцы и клычок оттягивают нежную мочку – совсем небольно, но чудится, что могло бы быть. – А-Антон, я… – надо сказать, надо что-то сделать. – Е-если ты решил так пошутить или поиздеваться надо мной, то.. Широкая ладонь обманчиво дарует свободу, позволяя наконец чуть отстраниться, но лишь для того, чтобы развернуть лицом к себе и накрыть губы требовательным поцелуем. Олежа ошалело распахивает глаза и шумно втягивает носом воздух, пока пальцы Антона зарываются в волосы, притягивая ещё ближе. Тот словно дорвался: так прижимается, будто боится потерять, будто хочет раствориться, чтобы не было больше границ. Невинное прикосновение стремительно перерастает во что-то большее. Не встретив сопротивления, Антон переменно кусает за пухлые губы, оттягивает их, а затем ласкает, и снова, и снова… Мокро пробирается между и Олежа с тихим стоном несмело подаётся навстречу, выдыхая прямо в рот. Целоваться ужасно странно, так влажно и запредельно близко, что голову ведёт. И совсем не так противно, как всегда казалось, потому что.. с Антоном. Антон.. приятен в своей пылкости. Стыдясь своего нулевого опыта, Олежа старается хоть немного поймать его ритм и зеркалить движения. Осторожно прикусывает чужую губу в ответ. И уже не держат так цепкие ладони, но отчего-то прижиматься и ощущать спиной тепло становится необходимо. Безумие, что же они творят. Олежа отстраняется первый, спеша отвернуться. Одёргивает футболку поверх чужой ладони. – Тшш, ну чего ты, – Антон не даёт уйти. Оглаживает тёплую щёку большим пальцем, улыбаясь, заглядывает в смущённо-опущенные глаза. Не дождавшись ответного взгляда, влажными губами припадает к шее. Выцеловывает тонкую кожицу у переката в плечо, впиваясь в выступающую ключицу. Вдыхает, ведёт кончиком носа по коже, возвращаясь за ушко. Узловатые пальцы тоже ползут выше, медленно пересчитывая рёбра. – Я всё знаю, – звучит над ухом. – И не зайду дальше, если не позволишь. Хорошо? – нутро липко щекочет маленькими лапками. – Можно? Давай, позволь мне. Олежа, заломив брови, мычит что-то невнятное, но через несколько долгих секунд зажмуривается и робко кивает, ощущая как горячий румянец неровными пятнами затапливает лицо. – Мой хороший. Обе руки скользят выше под футболку. Олежа жадно выхватывает воздух ртом и запрокидывает голову, опираясь туманным затылком на Антоново плечо. Как стыдно и пошло, слишком уязвимо. Слишком. Глаза предательски слезятся от того, насколько всё реально. Антон… Грубые пальцы задирают ткань до самого горла, очерчивая бледность тела, и находят чувствительные соски. Потерявший на мгновение контроль Олежа непроизвольно выгибается в спине и издает короткий гортанный стон, впрочем, тут же в ужасе замолкая. – Ха.. – Антон поражённо выдыхает, оглаживая уже чуть твёрдые бусинки, лишь бы услышать это снова. Олежа вжимается в него спиной и старательно давит непристойный звук накорню – Невероятный.. Такой отзывчивый.. – Антон стягивает мешающую футболку одним резким движением и заваливает его на диван. – С ума сойти. Как же я хочу тебя. Так давно хочу. Антон нависает сверху, тяжело дыша. Тёмные короткие кудряшки разметались по обивке, Олежа смотрит снизу вверх смущённо и несмело. И сразу глаза отводит, прямо – слишком честно. Инстинктивно прячет за предплечьями грудь и тянет друг к другу колени, но Антон подтягивает к себе за бёдра и разводит руки по сторонам, прижимая за запястья к дивану. Широкие, потемневшие зрачки завороженно скользят по Олежиному телу. Он с тихим рыком припадает к коже поцелуями. Горячие губы ведут дорожку от рёбер к груди, терзают крошечные ореолы, слегка прикусывая, и снова тянутся к шее. Антон стекает ниже и жадно лижет мягкий живот возле выпирающего гребня таза, всасывает тонкую, почти прозрачную кожу и отпускает, расцеловывает до покраснения как обезумевший. Олежа протяжно мычит и, почти себя не контролируя, слабо подаётся бёдрами вверх. Кошмар. За себя так стыдно, а внизу так болезненно тесно – хуже чем в бессонные ночи, когда все мысли сводились к Антону. С Олежей вообще такое происходит редко – ощущать возбуждение не абстрактно, а от конкретного человека, тем более который сейчас здесь – дискомфортно. Антон кидает предупредительный взгляд из под бровей. Его пальцы ложатся на пуговицу джинсов, медленно расстёгивая ширинку. Плотную ткань вместе с бельём тянут вниз, и прохладный воздух комнаты касается обнажённых бёдер. Хотелось бы закрыться, немного не честно, что он один здесь догола раздет, но Антон уже вклинился между ног. И, словно прочитав мысли, стягивает с себя футболку, отправляя на пол. Медлит. Снова смотрит. Липко и как будто озадаченно. Олежа ощущает себя настолько развратным, насколько это вообще возможно. Если в этой комнате и были какие-то границы, то они давно её покинули. И хочется сгореть заживо. Каждая бесконечная секунда под этим тяжёлым нечитаемым взглядом выворачивает и ломает что-то внутри. Хочется завыть в голос: «Сделай же что-то, Антон. Пожалуйста, скажи, скажи хоть что-нибудь! Но не смотри на меня, такого вынужденно открытого перед тобой, молча. Мои чувства.. ты так хотел их видеть? Возьми, вот они все! Перед тобой я беззащитен. Но больше я не справлюсь. Не соберу себя потом по частям, если ты их растопчешь. Я не собирался вообще признаваться и унёс бы свой грязный секрет с собой в могилу. Но ты сам всё форсировал и полез ко мне, а теперь так смотришь и молчишь». За эти мучительные секунды недопонимания и тотальной уязвимости внутренняя тревога подкидывает самые ужасные варианты развития ситуации. Олежа как распятая бабочка под иглами изощренного коллекционера. На глаза наворачиваются слёзы, ещё немного и.. Что-то для себя решив, Антон осторожно опускается сверху, кожа к коже, согревая своим весом и снова целует в шею. Олежа подавляет всхлип. – Я еле сдерживаюсь. – Антон кладёт Олежину прохладную ладонь себе на грудь, туда, где отчётливее всего слышно, как громко и быстро бьётся его сердце, – Но и.. я думаю, тебе нужно знать. У меня никогда не было с… ты понял. – на грани слышимости пытается подобрать слова. – Мне тоже.. Прости, если что-то не так. Он оставляет невесомый поцелуй на виске, так не вписывающийся своей нежностью в тот сценарий, который уже успел разыграться в сознании. Поднимаясь, Антон целует бледную кисть между костяшек, тянет ближе, прижимается к запястью, как бы извиняясь за свою грубость, а затем кладёт её себе на трапецию, сползая поцелуями по торсу. Олежу почти берёт истерика – это всё была не издёвка. Антон только что признался.. что ему тоже.. страшно? Он переживает? Хочется громко расхохотаться, но горячий рот, стремительно пробирающийся вниз, выбивает совсем другие звуки. Антон вдавливается в трогательную ямку у таза, долго выдыхает, прежде чем приложиться губами. Переключается на внутреннюю сторону бедра, заставляя пальцы на ногах подгибаться. А когда подбирается выше и зализывает нежную складку между пахом и бедром, где кожа самая чувствительная, Олежа, не выдерживая, скулит. Сводит ноги, беспомощно вцепляясь пальцами в обивку дивана. Но Антон держит крепко, утыкается и ерошит носом мягкие тёмные завитки. – Антон! Куда ты…! – Олежа спешно приподнимается на локтях и пытается оттолкнуть его, упираясь ладонью в упрямый лоб – Антон, нет! Я же.. Но Антон неумолим, вбирает в себя его влажную головку, широко лижет под чувствительной уздечкой, и утробно, протестующе мычит, насаживаясь только глубже. Олежина ладонь не без его помощи мигрирует со лба на затылок, мол, не отталкивай ты меня, глупый, а направь и подтолкни. Не могу. Олежа теряется в ощущениях. Видеть это невыносимо, ощущать – невыносимо вдвойне. Понимание, что это его первая интимная близость расщепляет на маленькие-маленькие кусочки. Антон.. меня.. там.. Так грязно. Так приятно.. Это так неправильно. Но Антон со мной.. Отпусти себя. Расслабься. Можно. И Олежа сдаётся, капитулирует, с воем падая обратно на диван. Непослушное тело выгибается от остроты незнакомой ласки. Так сладко и так мучительно. Внутренности сплетаются в тугой нервный клубок. – Ан-тон.. – ладонь, покорно лежащая на затылке, сжимает пряди, Олежа мечется и дышит через рот, не находя себе места – Хаа.. Брови сводит к переносице и мычит пока Антон наконец его не выпускает. Из под полуприкрытых век Олежа наблюдает, как Антон приспускает свои брюки вместе с бельём и тянется к ящику стола. Теперь в полумраке комнаты обнажены они оба. Ох. Олежа так сконфужен, что выбирает разглядывать потолок. Недолго. Когда в тишине раздаётся щелчок крышки, он вдруг что-то понимает. – Ты.. ты же не собираешься..? – в груди холодеет. – Антон? Антон не отвечает. Он пододвигается вплотную и, подхватывая за щиколотки, закидывает Олежины ноги себе на плечо. Узкий таз вмиг взмывает над диваном, заставляя сердце болезненно сжаться. Олежа напрягается и с мольбой смотрит в глаза. – Чшш – в коленку прилетает поцелуй. Антон несколько раз проводит влажной ладонью по своему члену, а после прохладные от геля пальцы ложатся Олеже на промежность, скользко протискиваясь между бёдер. – Сжимай, – хрипит он, глядя сверху вниз в ошалевшие глаза. – Давай, крепче. Олежа сглатывает и послушно скрещивает ноги, стараясь обхватить его пальцы как можно плотнее. – Умница. Ладонь выскальзывает, и Антон подаётся вперёд, медленно втискиваясь твёрдым членом между туго сжатых бёдер. Комнату пронзает его облегчённый стон. – Вот так. И Антон начинает вязко толкаться между ними в это узкое, липкое пространство, сразу же набирая уверенный темп. Сильные шлепки его напряжённого таза разносят волнами удовольствие по всему телу. Олежа выдыхает, он готов закатить глаза и забыться, но непроизвольно опускает взгляд туда, где их тела соприкасаются и подвисает. В плену его молочной кожи мелькает то появляясь, то исчезая яркая, мокрая головка. Она скользит так тесно, стимулируя чувствительные точки. Яички поджимаются от каждого толчка. Олежа тонко стонет: Антон крепко удерживает его ноги на плече сильной рукой, вбивается всё чаще и грубее, его напряжённое лицо, приоткрытый рот, тягучий взгляд, влажные выбитые пряди... Это он с ним такое сделал? Уносит едва ли не сильнее, чем от прикосновений. И желанная разрядка не заставляет себя ждать долго. Олежу накрывает новой волной. Он запрокидывает голову, ощущая как с каждым толчком, с каждым влажным шлепком о ягодицы, с каждым трением горячей кожи о кожу кровь к щекам приливает всё сильнее. Беспокойные ладони скользят по обивке за головой, ища в ней поддержки и спасения, но ткань выскальзывает из слабых, мечущихся пальцев. Напряжение, долго остававшееся лишь глубоко внутри, подстёгнутое интенсивными переживаниями, достигает возможного предела. Олежа стонет открыто, больше не сдерживая себя и дышит сбито, громко, через рот, выгибаясь навстречу, сжимая Антона с каждой секундой всё крепче – стимуляция становится почти болезненной. Особо сильный, такой нужный сейчас, медленный толчок – и Олежу сносит оргазмом. Как неукротимая стихия – большая волна накрывает с головой, подминает под себя, распластывая, протаскивает по дну, окутывая до самых кончиков пальцев, с каждой новой пульсацией выжимая щемящее удовольствие до капли. Горячая сперма окропляет собственный живот. Антона уносит следом через пару неглубоких фрикций. Изливаясь, он роняет лоб к Олежиным коленкам, всё ещё крепко прижимая к себе. Спустя недолго оседает, устало опускаясь рядом на бок. Олежа осоловело смотрит в потолок, дрейфуя на остаточных волнах удовольствия и постепенно осознаёт случившееся. Жестокая реальность давит на виски неизвестностью, тревожных вопросов куда больше, чем ответов. Они.. переспали. И… как теперь с этим жить? Кто они друг другу? Что теперь будет? Что с ними будет? Сделают вид, что ничего не было? Распрощаются? Осознать себя чужим возможным экспериментом и очередной игрушкой на одну ночь слишком больно. Галочка в коллекции. Надо было оттолкнуть, сейчас не было бы так погано. Неправильный. Он до боли закусывает губу, стараясь не надумывать раньше времени и убедить себя решать проблемы по мере их поступления, но горячие слёзы уже бесконтрольно катятся по щекам. Вся подавленная истерика рвётся наружу и сил её сдерживать просто не остаётся. Олежа шмыгает носом, и Антон, только-только пришедший в себя, и ожидавший чего угодно, кроме такой реакции, выглядит растерянно. Олежа наглухо закрывает красные, припухшие глаза ладонями, прячась за тонкими паучьими пальцами, и тихо всхлипывает. Антон садится и бережно, боясь сделать хуже, сгребает в охапку трясущееся, сжимающееся в рыданиях тело, усаживая рядом с собой. Осторожно перехватывает Олежино запястье, отнимая руку от лица. – Посмотри на меня, эй? Почему ты плачешь, я переборщил? – Я… я ужасный… – захлебываясь, выдавливает Олежа. – Я такой… грязный. Жалкий… Крупные бусины слёз снова катятся по веснушкам, и он опять пытается спрятать лицо. – Неправда. Эй! – Антон прижимает эту бедовую голову к своему плечу, зарываясь носом в растрепанные волосы. – Ты самый потрясающий. Самый нежный и удивительный, слышишь? Пожалуйста, посмотри на меня. Олежа замирает, судорожно всхлипывая. – Разве я «грязный»? Немного подумав, Олежа неуверенно мотает головой, утыкаясь лицом ему в грудь. – Ты буквально… самое светлое, что случалось со мной за последние годы, – выдыхает Антон. – Не смей так говорить о себе. Пожалуйста. Он крепко обнимает его, целует в горячий лоб и долго, убаюкивающе гладит по макушке, пока дрожь не начинает сходить на нет.