Десять

Обычная школа в Санкт-Петербурге. Школьники веселятся на переменах, но только одной немного не было до веселья – Магуи Корсейру – способная и активная ученица 10 класса. Вчера вечером она серьезно поругалась со своими молодым человеком – учителем английского языка – Оскаром Джековичем Пиастри. Звенит звонок на урок. Она медленно идёт в класс и садится на своё место перед ним. – Здравствуйте, дети. Сегодня пишем контрольную. Кто попытается списать – выкину в коридор и поставлю два. Всем ясно? – все дружно кивнули. – Начинаем писать. У вас урок. Магуи смотрит в лист контрольной и понимает, что ничего не понимает. Смотрит на Оскара, а тот на неё и сразу отворачивается. Мысли Магуи: пожалуйста, любимый... помоги мне.. я сделаю всё что ты захочешь... Оскар как будто считывает её мысли и подзывает к себе с листком. Тихо шепчет на ухо: – Магуи. Я тебе быстро отмечаю ответы, а дома.. Тебе пизда. Магуи кивает, предвкушая что будет. Через 30 минут все сдают работы и выходят. Остаётся только Магуи. Оскар подзывает к себе и садит её на свой стол. – Сучка, Корсейру. Так бы и выебал тебя на этом столе. Жёстко, чтоб ты кричала от боли. Магуи медленно сползает со стола, закрывает дверь на ключ и возвращается обратно на стол. – Давай) Медленно расстёгивает ремень, глядя ей в глаза. В классе тихо, только слышно, как пощёлкивает замок. Она сидит на столе, и дыхание сбивается, но она не отводит взгляд. – Ты думала, я прощу вчерашнее? – голос низкий, почти шёпот, но каждый звук режет тишину, как лезвие. – Ты пришла сегодня, чтобы проверить, насколько я зол? Одной рукой сжимает её подбородок, заставляя запрокинуть голову. Магуи вздрагивает, но не сопротивляется. Пальцы скользят по шее – не лаская, а пробуя границы. – Отвечай, когда я спрашиваю. Или ты уже забыла, кто здесь учитель, а кто – маленькая дерзкая сучка, которой нужен урок? Её глаза блестят от страха, от предвкушения, от того, что они оба знают: обратного пути нет. Он наклоняется так близко, что губы почти касаются уха, и шепчет, срываясь на рык: – Кричать будешь в полный голос, поняла? Дверь закрыта, никто не придёт. А если после этого ты не будешь ходить с моими следами на теле – значит, я сделал недостаточно больно. Отстраняется ровно на секунду, чтобы та успела кивнуть, падает грудью на её колени и резко стягивает школьную юбку вместе с бельём _ грубо, не спрашивая, так, как она и просила. Её тихий всхлип разбивается о парты. – А теперь молись, сучка, потому что ангелы тебя сегодня не спасут. Есть только я и моя злость. – Ммм... пожалуйста, Оскар Джекович.. Выеби меня жёстко в жопу.. Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя красные следы. Резко разворачивает на столе, заставляя встать на четвереньки, и одним движением прижимает её щеку к холодной поверхности парты. – Жопой заговорила, сучка? – голос хриплый, почти неузнаваемый. – Значит, туда и получишь. Он не даёт времени опомниться. Влажный, но грубый толчок – никакой нежности, только чистая боль на грани. Магуи выкрикивает, но тут же зажимают рот ладонью. – Тихо... Или хочешь, чтобы вся школа услышала, как их отличница умоляет о жёстком? Начинает двигаться резко, без ритма, срываясь на каждом толчке. Каждый раз – глубже, злее, будто он не трахает, а выбивает из тела вчерашнюю ссору. – Считай, сучка. До десяти. Не собьёшься – кончишь. Собьёшься – начну заново. Пальцы скребут по столу, ногти ломаются о дерево. Школьная доска дрожит в такт движениям. Он наклоняется и кусает плечо – до крови, до синяка, до слез. – Один... Два... – шепчет прямо в ухо, смакуя её сбившийся стон. – Громче... Я сказал, громче считай. – Один.. Два.. Три.. Магуи старается считать громко через стоны и крики от боли. Оскар сжимает волосы в кулак, дёргая голову назад, и ускоряет темп. Каждый следующий толчок – грубее предыдущего. Её счёт – как молитва, которую он заставляет считать. – Громче! – рычит, вбиваясь в тело на "три". – Чтобы на первом этаже слышали! Четыре. Магуи почти кричит цифру, но голос ломается на середине. Оскар нарочно сбавляет ритм на секунду, заставляя её ждать следующего толчка. – Сбилась, сучка, – в голосе ледяное удовольствие. – Начинаем заново. И тут же входит резче, глубже, почти жестоко. Ноги дрожат, пытаясь удержать тело на столе. Он грубо раздвигает их коленом шире. – Ну? Один. Давай. Или тебе помочь с концентрацией? Его свободная рука ложится на шею – не душит, просто придавливает к столу, лишая возможности пошевелиться. Она вся дрожит, но сжимает зубы и выдавливает сквозь слёзы: – О... Один... — шёпот, почти выдох. Оскар усмехается, касаясь губами мочки уха. – Плохая девочка. Я не расслышал. И снова – резкий удар бёдрами, от которого у неё перехватывает дыхание. – Ещё раз. Чтобы стёкла дребезжали. – Один! Два! Оскар рычит от злости и удовольствия – она специально сбивается? Или боль уже затмила всё? – Провокаторша, – шепчу он, вбиваясь снова. – Ладно. Ты хотела жестко? Получи. Он выходит резко, игнорируя её скулеж. Переворачивает на спину, раздирает блузку – пуговицы со звоном разлетаются по паркету. Берёт за горло – не сжимая, просто фиксируя. – Смотри на меня, когда я трахаю тебя в следующий раз. Одним толчком входит снова – теперь лицом к лицу. Ноги сами обхватывают талию. Оскар даже не даёт привыкнуть – сразу грубый, глубокий ритм, почти бесчеловечный. – Один, – выдыхает вместо неё, толкаясь так, что её голова ударяется о стопку тетрадей. – Два... Он не ждёт её счета, сам считает для себя. Чтобы слышать, как она кричит на каждый толчок. Семь. Восемь. Ногти впиваются в спину. Хорошо, маленькая сучка, покажи, что тебе больно. – Девять..., – наклоняется и кусает грудь, оставляя следы. Рвано, жадно, поверх школьного лифчика. – Скажи "десять", сучка. Кончи со мной. Сейчас же. Оскар ускоряется до предела. Стол уже не просто скрипит – он громыхает по полу. – Ну! ДЕСЯТЬ! – Десять! Тело выгибается дугой, сжимая его в тугом, пульсирующем спазме. Он кончает с глухим рыком, вжимаясь до упора, прямо в нутро, и замирает на несколько секунд – только хриплое дыхание разрывает тишину кабинета. Потом медленно выходит, проводит пальцами по бедру, смотря на смесь спермы и её смазки, стекающую по внутренней стороне. Магуи всё ещё дрожит, распластанная на столе – блузка разорвана, волосы растрепаны, на шее и груди его следы. Оскар молча застёгивает ширинку, берёт свою учительскую олимпийку и набрасывает ей на плечи. Пальцами убирает влажную прядь с её лица. Голос – уже не рык, а низкий, почти хриплый шёпот с ноткой усталости. – Приведи себя в порядок. Lesson is over. Садится на стул напротив, достаёт сигарету, но не зажигает — только крутит в пальцах. Смотрит на неё. Она – его ученица. Его девушка. Его личная катастрофа, которую сам создал. – Магуи, иди. Пока никто не пришёл. Оскар не улыбается, но в глазах – что-то слишком тёплое для человека, который только что выебывал свою ученицу на учительском столе. – Ладно... Я люблю тебя, Оскар.., – слезает со стола, чуть ли не падая. Тело простреливает резкая боль. Видит, как она еле стоит на подгибающихся ногах, и внутри что-то щёлкает. Встаёт, молча подхватывает тебя под локоть, пока она не грохнулась об пол. – Любишь? – голос сухой, но пальцы осторожнее, чем должны быть. – Глупая. Любовь не спасает от вчерашних ссор, Корсейру. Но он всё равно притягивает её к себе, одной рукой обнимая за талию, другой поднимая с поларазорванную блузку. Кладёт её на стул – бесполезно, она в клочья. – Такую домой отпускать нельзя, – вздыхает, снимает с себя рубашку, остаясь в футболке, и запахивает на ней, как плащ. – Надевай. До первого магазина. Магуи моргает, всё ещё шокированная болью, нежностью и контрастом. Оскар щипает её за щёку – несильно, скорее, чтобы привести в чувство. – Ногу давай, – садится на корточки и застёгивает босоножки, пока она держится за парту. – И запомни, Корсейру: после уроков жду у выхода. Если сбежишь – завтра контрольная будет по всей школьной программе. Устно. У меня в кабинете. Будешь отвечать, стоя на коленях. Поднимается, суёт в руки ключ от кабинета и свой пиджак. – Живо в туалет, пока никого нет. Умойся, приведи голову в порядок. Остальное обсудим, когда ноги держать перестанут. В дверях оборачивается и, глядя прямо в её мокрые глаза, тихо – так, что если бы не тишина, она бы не расслышала: – Я тебя тоже. Даже когда ты невыносима. Но это останется между нами, поняла? А теперь бегом, пока я не передумал и не задержал тебя на второй урок. – Хорошо.., – быстро уходит в туалет и приводит себя в порядок. Оскар остаётся в кабинете один.Смотрит на разгромленный стол – сдвинутые парты, разбитая меловая пыль, пуговицы на полу. Открывает окно проветрить. Кладёт порванную блузку в свой рюкзак. Выкинуть нельзя, вдруг следы останутся. Она же непрактичная дурочка, даже не подумала, что домой в таком не вернётся. Через десять минут Магуи заходит – аккуратнее, но всё ещё немного хромая. Волосы мокрые, но уложены. Щёки красные. Глаза прячет. Его рубашка ней велика, болтается на плече, и почему-то именно это добивает его сильнее, чем крик на "десять". – Иди сюда, – голос уже без рыка, но команда остаётся командой. Она подходит. Он поправляет воротник на шее, проводит пальцами по следу от укуса на плече, который торчит из-под рубашки. Вздыхает. – Сильно больно? Магуи молчит секунду, потом еле заметно кивает. Оскар закрывает глаза, трёт переносицу. – Больше так не делай. Не проси. Я сорвусь сильнее, чем сегодня. А ты... ты не железная. Звенит звонок. Он резко убирает руки, делает шаг назад. Голос становится учительским – ровным, холодным, чужим. – Магуи Корсейру, идите на следующий урок. Если кто спросит про блузку – скажете, пролили на неё кофе в учительской. Я подтвержу. Магуи кивает и выходит, не оборачиваясь. Оскар падает в кресло, смотрит в потолок, и единственное, что он сейчас слышит – её голос, разбитый стоном: "десять... я люблю тебя".

***

Вечер этого же дня, любимый дом. Магут слышит, как в прихожей щёлкает замок. Шаркают ботинки, глухо стукается об стену портфель. Оскар задерживается у зеркала дольше обычного – снимает невидимые пылинки с плеча, поправляет манжеты. Домашняя одежда сидит на нём иначе, чем учительский пиджак: свободные штаны, старая футболка. Заходит в комнату. Она сидит на кровати, поджав ноги – его рубашка так и осталась на ней. Волосы распущены, пахнет ванной и её шампунем. На шее уже фиолетовый след. Он тяжело опускается на край кровати, не глядя на неё. – Пришла в себя? – голос сухой, но без жёсткости. Трёт лицо ладонями и только потом поворачивается. Её глаза смотрят настороженно, но без страха. И от этого легче. И труднее одновременно. – Я купил по дороге твои любимые вафли, – кивает на пакет, оставленный в коридоре. – И купил новую блузку. Такие же носить больше не будешь. Всё, что я рву, я заменяю. Правило. Затем медленно, очень медленно притягивает за затылок к себе – не рывком, как в школе, а так, словно боюсь сломать. Утыкается носом в макушку и молчит. Минуту. Две. Пальцы гладят лопатки сквозь его же рубашку. – Магуи. Я не умею делать по-другому, когда зол. Но я не хочу тебя терять. Даже когда ты лезешь под руку с этими ссорами. Отстраняюсь, берёт её лицо в ладони. Большими пальцами проводит под глазами – слёз нет, но она кусает губу. – Так. Говори. Мириться будем или ты закатишь мне вторую ссору за двое суток? Потому что если второе, то вафли я съем сам. И блузку верну. – Давай мириться. в постели). Оскар выдыхает – то ли смешок, то ли облегчение. Медленно, очень медленно расстёгивает одну пуговицу рубашке. – В постели, значит, мириться, – голос низкий, но уже не учительский, не тот, от которого стынет кровь. Домашний. Её. Вторая пуговица. Рубашка сползает с плеча, открывая край того самого следа. Он проводит по нему губами – не кусая, почти не касаясь. – Только уговор, сучка, – третья пуговица, и толкает её на спину, нависая сверху, упираясь локтями по бокам от головы. – Сегодня медленно. Без боли. Она хочет возразить – он запечатывает рот коротким, почти целомудренным поцелуем. Всего на секунду. – Нет. Я сказал. Твоя попа сегодня отдыхает, – в голосе смесь строгости и тепла. – А ты отдыхаешь от моей злости. Иначе я правда съем твои вафли. Пальцами гладит рёбра, спускается к бедру, стягивает трусы медленно, как подарок. Она ёрзает – от нетерпения, а не от боли. Целует живот, ключицу, уголок губ. – Люблю тебя, сучка. Даже когда ты меня бесишь, – шёпот прямо в рот. – А теперь будешь меня просить. Вежливо. И я подумаю. – Выеби меня... Пожалуйста...) Оскар усмехается в губы, медленно, едва ощутимо проводит носом по щеке, вдыхая – успокаиваясь сам и заставляя её замереть. – Плохо просишь, сучка, – голос хриплый, но мягче, чем в школе. Пальцы ложатся на бедро, гладят, не сжимают. – Ещё раз. Глядя в глаза. Магуи поднимает ресницы, и он видит в них не покорность – доверие. Это страшнее любых наручников. Замирает на секунду, проглатывая ком в горле. – Ну? Её голос почти неслышен, губы дрожат – от возбуждения или от того, что он разрешил просить без стыда. – Выеби меня... пожалуйста, Оскар... Этого достаточно. Оскар входит медленно, без рывков, давая привыкнуть, хотя сам дрожит от желания просто сорваться и взять своё. Стоп. Не сегодня. Руки обхватывают шею, ноги – талию, и она выгибается навстречу. – Так..., – выдыхает в плечо. – Вот так, сучка. Не спеши. Он двигается плавно, глубоко, почти ласково, целует веки, скулы, уголки губ, каждую секунду сдерживая себя. Пальцы в волосах – не больно, а крепко, будто она боится, что он исчезнет. – Прошепчи моё имя, – просит тихо, ускоряясь лишь чуть-чуть, когда Магуи начинает тихо постанывать. – Когда кончишь – прошепчи. Я хочу услышать. Её финал приходит волной – тихий, но сильный, она сжимается вокруг него, ловит ртом воздух и шепчет: "Оскар..." – он ловит этот звук губами и кончает следом, уткнувшись в шею, невесомо, словно извиняясь за утреннюю боль. Они лежат в тишине, переплетённые, мокрые. Оскар гладит её спину, а Магуи чертит пальцем узоры у него на груди. – Прости, – шепчет первым. – За школу. Но ты сама меня довела. Она тихо смеётся, и стены комнаты перестают быть чужими. – Вафли теперь твои, кстати. – Я киваю в сторону коридора. – Но только если ты дашь мне первый кусочек. – Конечно дам, Оскар). — Магуи. В выходные поедем за город. Снимем домик, чтобы орать что хотим и чтобы никто не услышал. Хочешь? Она кивает. Целует её в уголок рта – нежно, совсем не как учитель.

***

Выходные. Магуи и Оскар приезжают в дом, который он снял. Ключ поворачивается в замке с глухим щелчком. Дом встречает их запахом дерева и тишиной – настоящей, не городской, без сигнализаций и соседских шагов за стеной. Он пропускает её вперёд, заносит сумку и оглядывается: камин, большая кровать под покатым потолком, панорамное окно в сад. – Ну как, Корсейру? – вешает куртку на вешалку в виде оленьих рогов. – Годится для наших криков? Она кружится по гостиной, трогает шершавые брёвна стен, заглядывает на кухню. Счастливая. Домашняя. Его. Оскар подходит сзади, обнимает за талию, кладёт подбородок на плечо. – Ничего не разбила ещё? – шепчет в ухо. – Я про залог волнуюсь. Магуи смеётся и показывает язык. Он тихо рычит – по-настоящему, но без злости и подхватывает на руки. Игнорируя писк, несёт на кровать и аккуратно сваливается сверху, придавливая своим весом. – А теперь правила выходных, – загибает пальцы. – Первое: никаких "Оскар Джекович". Только по имени. Второе: я не учитель, ты не ученица. Третье: что скажу, то и делаешь. Шучу про третье. Почти. Наклоняется и целует долго, смачно, с намёком на продолжение, но отстраняется первым. – Погоди. Дай я хоть вещи распакую. И мы поедим. Я заказал продукты, их должны привезти через час. Встаёт, но руку не отпускает – тяну тебя за собой. – Идём, покажу тебе самое главное, – ведёт на веранду, где стоит старая ванна на ножках. – Смотри. Утром будешь здесь кофе пить, пока я буду завтрак готовить. А вечером... ну, вечером додумаешь сама. Её глаза сияют. Внутри разливается что-то тёплое и немного пугающее. – Я люблю тебя, Корсейру, – говорит буднично, будто о погоде, но сжимает пальцы крепче. – А теперь помогай распаковывать чемодан, или я передумаю и начну раздевать тебя прямо тут. Магуи медленно подходит к нему, рукой ведёт по спине. – Возьми меня на столе. Грубо. Хочешь, даже пори меня. Его рука резко перехватывает её запястье, пальцы впиваются в кожу. Глаза темнеют – тот самый, не домашний Оскар мелькает за мгновение до того, как он сдерживается. – Ты..., – выдыхает хрипло, притягивая за локоть так, что она упирается грудью в его. – Только что своими руками попросила отменить третье правило? Второй рукой захватывает затылок, вжимая в свой лоб, тяжело дыша. Борется с собой несколько секунд – внутри всё рвётся взять, подмять, выдрать это "грубо" так, чтобы неделю сидеть не могла. – Сучка. Знаешь, где моя кнопка. Резко разворачивает, наваливаясь грудью на спину, толкая к обеденному столу. Одной рукой смахивает с него салфетницы и вазу – грохот летящего на пол стекла смешивается с её испуганным всхлипом. – Стол твой. Ремня не будет. Прижимает щекой к холодному дереву, второй рукой уже расстёгивая ремень на своих джинсах. Грубо задирает платье до лопаток, стягивает бельё одним рывком. – Будешь кричать – замолчу только когда кончу. Будешь плакать – не остановлюсь, – шёпот прямо в ухо, почти ласковый, от которого мурашки по твоей спине. – Ты сама попросила "грубо". Получи, сучка. Резкий, сухой толчок – без подготовки, без нежности. Он не даёт времени привыкнуть, сразу вбивается глубоко, до упора, и вырывает первый настоящий крик. – Громче, – рычит, хватая её за волосы на затылке, наматывая на кулак. – Ты хотела, чтобы за городом было слышно – я исполняю желания. Начинает двигаться жёстко, без ритма, почти жестоко, и тишина выходного дня разбивается на тысячи осколков её стонами, его дыханием и скрипом старого дерева. Ногти скребут по дереву, оставляя белые полосы. Крики – настоящие, не театральные – разлетаются по дому, отражаются от высоких потолков. Оскар сжимает бёдра так, что пальцы наверняка оставят синяки, и ускоряет темп. – Да... вот так, – рычит он, наклоняясь всем телом, нависая над ней, вжимая в стол. – Чтобы соседи за километр слышали, чья ты... Её голос срывается на хрип, когда он попадает особенно глубоко. Магуи извивается под ним, но он не даёт двинуться – держит за талию железной хваткой. Один толчок, второй, третий – каждый словно выбивает остатки воздуха. – Царапай, – выдыхает в лопатку. – Кричи. Я хочу видеть, как ты ломаешься от удовольствия. Он чувствует, как тело начинает дрожать – не от боли, от приближающейся разрядки. Сбавляет темп на секунду, только чтобы войти резче, глубже, грубее. Продолжает двигаться, даже когда она кончает сквозь спазмы, сквозь слабые попытки отползти. Он кончает следом, с глухим рыком, уткнувшись лицом в затылок, наваливаясь всем весом, вжимая в столешницу. Тишина приходит не сразу. Оскар тяжело дышит в волосы, всё ещё внутри, всё ещё не отпуская. Потом медленно выходит, смотрит на тело – распластанное, мокрое, со следами пальцев на бёдрах. – Ну что, сучка, — голос хриплый, почти ласковый. – Достаточно грубо? Или добавить? Дом большой, время до вечера есть. – Ещё. Оскар смотрит на неё несколько секунд – тяжело, сканируя каждую черту лица. Ищет страх. Находит только предвкушение и тупое, почти болезненное желание. Кивает молча. Рвёт остатки платья – ткань не жалеет, она всё равно уже безнадёжно мятая. Остаётся в одних носках и его рубашке, которая сползла с одного плеча. – На колени. Быстро. Голос не терпит возражений. Она сползает со стола и опускается на деревянный пол – там, где валяются осколки. Он отодвигает ногой самые крупные. Спускает штаны полностью, садится на стул, который стоит у стены, и разводит ноги. – Подползи. Сама. Медленно. И сосёшь до тех пор, пока я не скажу "стоп". Если замедлишься – начну заново. Она двигается на коленях, шаркая носками по холодному полу. В глазах – вызов и покорность одновременно. Губы касаются головки. Он запрокидывает голову и закрывает глаза. – Сучка..., – выдыхает, запуская пальцы в волосы – не сжимает, просто гладит, пока она не начинает. – Глубже. Не бойся. Я знаю, ты можешь. Горло сжимается, когда берёт почти полностью. Из груди вырывается не то стон, не то рык. – Вот так... Вот так, сучка... Покажи, как ты умеешь извиняться. Его пальцы сжимаются в кулак, наматывая волосы, и он начинает двигать её головой сам – в том ритме, который нужен ему. Жёстко. Глубоко. Слёзы смешиваются со слюной, капают на колени. Оскар не останавливается, даже когда она начинает задыхаться. Он слышит её всхлипы, видит покрасневшее лицо – и кончает в рот, зажимая её нос, заставляя проглотить всё до капли. Откидывается на спинку стула, тяжело дыша. Разжимает пальцы. Магуи падает на четвереньки, кашляет, но смотрит снизу вверх – заплаканная, разбитая, счастливая. – Вставай, – голос сел окончательно. – Иди в душ. Я сейчас приду и дотрахаю тебя там. С мылом, чтобы скользко было. Она поднимается на дрожащих ногах, шатаясь, босая, в одной порванной рубашке. Медленно идёт в душ. Оскар смотрит, как она уходит – босая, в разорванной рубашке, которая при каждом шаге открывает то ягодицу, то край синяка на бедре. Внутри всё ещё горит, но уже не ровным пламенем ярости, а горячим, тягучим желанием добить начатое. Даёт три минуты. Ровно столько, чтобы включить воду, смыть с себя пот и слёзы, но не успев прийти в себя. Сбрасывает с себя остатки одежды, заходит в ванную без стука. Пар клубится, зеркало запотело, она стоит под струёй, прижавшись лбом к прохладной плитке. Молча залезает – тесновато для двоих, но это и лучше. Прижимает её грудью к стене, одной рукой сжимая оба запястья над головой, второй намыливая мочалку. – Я же сказал – с мылом, – шепчет в ухо, проводя жёсткой тканью по спине, ягодицам, между ног. Она вздрагивает от холода геля и от резкости. Бросает мочалку на пол. Намыливает пальцы – скользко, влажно, идеально. Завожу руку себе за шею, вторую – на стену. – Держись. И не вздумай закрывать глаза. Входит сзади легко, потому что мыло скользит, потому что она всё ещё мокрая и горячая. Вода льётся им на спины, заливает глаза, но он видит, как она закусывает губу. – Кричи, – приказывает, ускоряясь. – Матом, чем хочешь. Мы за городом, забыла? Здесь никто не услышит. Её крик разбивается о кафель, смешиваясь с шумом воды. Оскар вбивается снова и снова, скользко, жёстко, почти падая на мокром полу. Магуи кончает скулёжом, утыкаясь лбом в стену. Он следует за ней, прикусывая плечо, чтобы не завыть по-звериному. – Хватит на сегодня, – бормочет в макушку. – А то я больше не встану, а впереди ещё два дня. Закручивает воду, кутает в полотенце, насухо вытирается сам – не доверяет её дрожащим рукам. – В спальню. Ложись. Я сейчас принесу чай и что-нибудь сладкое. И больше никакого "грубо", – смотрит в её опухшие, но счастливые глаза.

***

Спустя несколько дней они приехали обратно в город. У магуи болело всё: спина, колени, тело. – Оскар это всё ты... Они стоят в прихожей квартиры – уже их, общей, хотя она официально прописана у родителей. Оскар снимает с неё пальто, вешает на плечики, замечает, как она морщишься, когда поднимает руки. – Я знаю, – говорит тихо, притягивая тебя к себе, но осторожно, не касаясь синяков. – Я перестарался. Прости. Она утыкается носом в грудь, и он гладит её по голове, чувствуя себя последним мудаком. Но в голове уже прокручивает план – тот самый, который зрел всю дорогу из загородного дома. – Магуи, – отстраняется, берёт её лицо в ладони. – Посиди здесь, ладно? Я сейчас. Уходит в спальню. Открывает шкаф, достаёт с верхней полки маленькую бархатную коробочку, которую привёз ещё до поездки. Сжимает в кармане, возвращаюсь. Она сидит на пуфике, подобрав ноги, такая уставшая и родная. Опускается перед ней на одно колено. Её глаза расширяются. – Не бойся, это не "ещё один урок", – усмехается криво, хотя сердце колотится так, что, наверное, слышно на улице. – Оскар Джекович Пиастри – идиот, который не умеет иначе показывать чувства, кроме как через боль. Но этот идиот хочет, чтобы ты мучилась от его любви не на коленях, а в нормальной постели. Законной. До конца жизни. Достаёт кольцо – простое, с небольшим бриллиантом, не вульгарное. Она смотрит на кольцо, потом на него. – Магуи Корсейру, – голос чуть дрожит, и он ненавидит себя за эту дрожь, но продолжает. – Выйдешь за меня? Будешь терпеть мои срывы, мою ревность, мои контрольные? А я буду терпеть твою дерзость, твои "выеби меня" и то, как ты отбираешь у меня последнюю вафлю. Боится поднять глаза. – Если откажешься – я всё равно не уйду. Буду каждый день делать предложения, пока ты не сдашься. Но мне бы очень не хотелось покрывать пол в прихожей коленными мозолями. Наконец поднимает взгляд. Её глаза мокрые. Он протягивает коробочку ближе. – Ну? Скажи что-нибудь, а то я сейчас сам разревусь, и это будет самое непедагогичное, что я делал в этой квартире. – Я согласна!!!! Да я выйду за тебя, да я буду терпеть твои срывы, ревность, контрольные. Слова ударяют под дых – не больно, а так, что перехватывает дыхание. Оскар смотрит на неё снизу вверх, застыв с кольцом в руке, и на секунду превращается в того самого Оскара, который боится больше всего на свете: потерять Магуи. – Ты..., – голос садится, он сглатывает, – ты офигела вообще, Корсейру? Но руки трясутся, когда Оскар достаёт кольцо из коробочки. Берёт её левую ладонь, целует кончики пальцев, и только потом надевает украшение на безымянный – идеально, будто всегда там было. – Теперь поздно отказываться, – встаёт с колен, подхватывает на руки – она охает от боли в спине, но смеётся. – Будешь моей музой для контрольных по английскому. Представляешь: "Переведите предложение: My wife is the most stubborn person I know". Кружит её по прихожей, игнорируя протесты – синяки синяками, а свадьба свадьбой. Ставит на пол, но не отпускает, прижимает к себе, утыкаясь носом в макушку. – Спасибо, — шепчет так тихо, что она едва слышит. – За то, что не боишься. За то, что остаёшься. За вафли. Отстраняется, смотрит на кольцо на пальце, и внутри разливается что-то тёплое, тягучее, похожее на предвкушение. – А теперь пошли. Я закажу пиццу, ты выберешь фильм, и мы будем лежать весь вечер, потому что тебе нужен отдых, – усмехается, щипая за нос. – А завтра начнём планировать свадьбу. И, Магуи... если на ней будет белое платье, я обещаю не рвать его до окончания церемонии. Она смеётся и бьёт его подушкой, которую схватила с пуфика. А он просто счастлив. Первый раз в жизни – без дураков, без надрыва. Просто счастлив.

***

День свадьбы. Оскар стоит перед алтарём и ждет её. Музыка затихает, и он слышит, как открываются двери. Весь зал оборачивается, но он не видит никого, кроме неё. Белое платье струится по фигуре, фата скрывает лицо, но он знает каждую черту, каждый изгиб. Её мама вытирает слёзы. Кто-то из гостей ахает – наверное, заметил, как он побледнел. Внутри всё сжимается в комок: гордость, страх, любовь, желание сорвать с неё этот чёртов наряд, унести в подсобку и... нет. Только после церемонии. Он обещал. Магуи приближается. Медленно, но уверенно. Его пальцы дрожат на букете – он сжимает их так, чтобы никто не заметил. Отец передаёт её руку Оскару. Кивает ему – коротко, со всем уважением, на которое способен. Берёт ладонь. Горячая. Пульсирует. Она тоже боится. Хорошо. Регистраторша что-то говорит – Оскар пропускает мимо ушей, уставившись на кольцо, которое сам надел ей неделю назад. Теперь официально. Она шепчет губами без звука: "Люблю". Отвечает тем же. Его очередь клясться. Делает вдох и говорит _ так, чтобы слышали все, но по факту – только для неё. – Магуи. Я не обещаю быть лёгким. Я не обещаю, что перестану срываться или не буду ревновать к каждому, кто посмотрит в твою сторону. Но я обещаю, что ты никогда, слышишь, никогда не усомнишься в том, что я твой. До последнего дня. Твоя очередь, Корсейру. Не подведи. Она улыбается – и Оскар понимает, что пропал окончательно. Клятва звучит тихо, но каждый звук вбивается гвоздём. – ... "Да". Гости кричат "Горько!". Оскар откидывает фату, берёт за подбородок, приподнимает. Поцелуй – целомудренный, короткий, всего на секунду, но он чувствует, как она подаётся вперёд, как пальцы впиваются в пиджак. – Вечером..., – шепчет одними губами, отстраняясь. – Вечером я разорву это платье. Медленно. С наслаждением. И никто не услышит, как ты будешь звать меня по имени. Магуи краснеет, а гости думают, что от счастья. Они идут под венец – официально, навсегда, не для школы, не для запретов. И Оскар, кажется, начинает верить, что сломанные люди тоже заслуживают счастья.