Катарсис

— Какой же ты жалкий, Найл Кеннеди…

      Эта фраза эхом звучит в воспаленном мозгу мужчины, когда он сидит на привычном месте в секс-клубе и пока ему отсасывает какой-то похотливый фембой. Найл лишь криво ухмыляется и откидывает голову назад. Перед глазами все размывается, словно кто-то наложил на внешний мир красный фильтр. И даже умелый ротик, послушно посасывающий его член, не может доставить Кеннеди и толики удовольствия.       Найл садится в свою тачку глубоко неудовлетворенным. По его лицу пот льется ручьем, а тело содрогает крупная дрожь. Он кривится, хмурится, его косоебит и ломает. Кое-как он подготавливает белую дорожку и снюхивает ее, находясь почти в истерическом припадке. Кеннеди пытается заглушить свой внутренний голос и стереть из памяти ненавистный крик Паллистера в комнате для свиданий. Найл осознает: после того как он сказал Рубену, что трахнул Мону, а Берти — его ребенок, Паллистер придет за ним, чтобы достичь внутреннего катарсиса. И, признаться честно, глубоко в душе Кеннеди не может дождаться этого дня.

***

— Ты ведь… любишь меня?       Вопрос Рубена раздается необычайно тихо в этом душном сарае. Найл застывает на месте, не ожидав столь прямого вопроса от Паллистера. Сейчас в глазах Кеннеди не видно ничего, кроме пустоты. — Что? — Ты меня любишь, — повторяет Рубен, скорее утвердительно. — К чему ты клонишь? — Найл пытается выглядеть безучастно, но у него плохо получается скрыть нарастающее волнение. — Просто ответь на вопрос. — Ну… конечно же люблю, ты же мой брат… — Нет, — перебивает Паллистер, — ответь безо всяких увиливаний. Расскажи, что ты чувствуешь. Где именно живет твоя любовь ко мне? — Наверное, любовь принято чувствовать в сердце, я не знаю, — Найл отрицательно машет головой. — Да поебать на это клише. Я хочу знать природу твоей любви ко мне. — Это чувство… — Найл переводит дыхание, пытаясь облечь свою болезненную одержимость в слова, — оно везде. — Опиши, — спокойным тоном требует Рубен, однако на его лице загорается победный оскал. — Я не могу это описать! — Найл впервые срывается на крик. — Можешь, мать твою! Ты ебаный писатель. У тебя есть эта способность описывать чувства словами. Так давай же, объясни это дерьмо так, чтобы до меня сразу дошло. — Это как… — Найл внезапно меняется в лице, и Рубен слегка прищуривается, — опасность. Это наслаждение и пытка одновременно. — Да? — Рубен не в силах оторвать взгляда от Кеннеди. — Будто, кроме этого чувства, ничего в моей жизни не имеет смысла. Будто ты для меня ебучий наркотик, кайф… от которого невозможно отказаться.       На лице Паллистера не видно особых изменений даже после этих слов. Словно он уже знал все это, просто раньше не мог позволить себе думать о подобном в таком ключе. В данный момент, сокращая между ними дистанцию, его волнует лишь один вопрос: — И долго ты сдерживался? — Что? — Как долго ты сопротивлялся собственной воле, прежде чем позволил себе разрушить мою жизнь? — Я… У меня нет ответа.       Череда ударов обрушивается на Найла, и в этот миг в его голове, против здравого смысла, проносятся картинки из прошлого. Вспышки боли от ударов словно высекают искры в темноте, и каждая из них оборачивается удушливо-ярким воспоминанием. В его сознании прошлое бьет наотмашь моментами, где они еще не были столь сломанными, но уже балансировали на краю надвигающейся пропасти.       Перед глазами вспыхивает полумрак отцовского гаража много лет назад. Скрежет старого радио, запах машинного масла и дешевого пива. Рубен, совсем еще молодой, сбивает в кровь костяшки, пытаясь открутить какую-то заржавевшую деталь, и посылает нахуй весь мир. Найл помнит, как Паллистер тогда посмотрел на него: снизу вверх, но с какой-то робкой, почти детской наивностью. В тот день Найл впервые подумал, что готов сжечь этот мир дотла, лишь бы Рубен продолжал так смотреть только на него.       Новый удар в челюсть возвращает вкус крови, и картинка резко меняется. Залитая неоном набережная после очередной студенческой тусовки. Рубен пьян, он смеется громко, так, как не смеялся уже очень давно. На нем чужая куртка, волосы растрепаны ветром. Он внезапно резко дергает Найла за шиворот на себя, почти сталкивая их лбами, и хрипло шепчет в самые губы: «Если ты когда-нибудь меня бросишь, Бэмби, я найду тебя и скормлю волкам». В тот миг это казалось пьяной шуткой. Найл тогда лишь рассмеялся в ответ, пряча за улыбкой дикий, колотящийся в горле страх от осознания, что он уже никуда не уйдет.       И последняя вспышка — самая трезвая и оттого самая жуткая. Рубен сидит по ту сторону стекла, его лицо бледное, осунувшееся, а в глазах видно лишь глухое непонимание. Всего несколько секунд, до того, как этот хрупкий мир окончательно разлетится на куски. Найл смотрит на его поджатые губы и понимает, что он подписал себе смертельный приговор. Потому что лучше быть уничтоженным Рубеном, лучше чувствовать его ярость на своем теле, чем терпеть этот мертвый взгляд через стекло.       Картинки гаснут, оставляя лишь звон в ушах и глухие удары, которые Найл принимает почти с благодарностью. Когда Рубен наваливается на него сверху, рыча и задыхаясь от многолетней боли, Кеннеди внезапно осознает, что если так продолжится, то он точно умрет. Он собирает последние крупицы воли, хрипит и сражается, как попавшее в капкан животное, им движет первобытный страх. Истерический крик Паллистера и его безумный взгляд заставляют Найла давать отпор, хотя глубоко в душе он уже понимает, что его конец наступит здесь, в этом старом сарае.       Вопреки всему силы покидают Кеннеди слишком быстро. Он хрипит, во все глаза глядя на своего мучителя — монстра, которого отчасти породил сам. Рубен всегда был больным на голову ублюдком, и это не странно, ведь то, что с ним творил его злоебучий папаша, не могло пройти без следа. Но в этот миг Кеннеди и впрямь осознает, что у его брата был шанс на спасение, вот только он сам, благодаря своей нездоровой одержимости, приложил все усилия, чтобы уничтожить эту призрачную надежду на искупление.       Найл видит, что Паллистер больше не контролирует свою силу, и замечает в его глазах гнетущее отчаяние. Словно Рубен и хотел бы остановиться, но его разум охвачен столь яростным безумием, которое ни за что не позволит ему оставить свою цель в живых. Найл действует почти интуитивно вонзая нож в бок Паллистера, он срывается на крик, пытаясь позвать на помощь. Нож отлетает в сторону, и очередная вспышка ярости ослепляет Рубена. Он зажимает Найлу рот, а второй рукой усиливает хватку на его шее. — Я тоже люблю тебя, брат, — хрипло говорит Рубен, склоняясь все ниже. — Люблю тебя, брат… — Рубен… — это единственное, что может сейчас прорычать Найл. — Ты правда любишь меня? — с налетом безумия повторяет Паллистер, пока из его глаз катятся крупные слезы. — Любишь же меня? Брат… брат…       Найл осознает, что нож лежит слишком далеко. Перед глазами все мутнеет, он не может дышать, а Рубен в истерике сжимает его шею, продолжая повторять слова любви. В голове Кеннеди проносится насмешливая, предсмертная мысль: не так он хотел заполучить это признание от Рубена, но в их покалеченных судьбах уже давно не было места нормальности, поэтому это не худшее, что он мог получить. Ведь признание взаимной одержимости делает Найла по-настоящему счастливым. — Люблю тебя, — Рубен задыхается вместе с Кеннеди, он видит, что Найл уже на грани.       И в самый последний момент он склоняется еще ниже, чтобы прикоснуться к губам Кеннеди. Это последнее, что ощущает Найл перед смертью. Не нехватку воздуха, а болезненный поцелуй, которого он жаждал всю свою жалкую жизнь.       Рубен тихо всхлипывает, отрываясь от губ Кеннеди. Перед его расплывшимся взором открывается лишь мутный взгляд Найла. Он больше не дышит. Когда осознание ударяет Паллистеру в мозг, тот наконец разжимает руки на шее Кеннеди. Его истерика затихает, он смотрит на бездыханное тело спокойно. Одним из самых больших его сожалений было то, что Найл никогда не мог быть с ним до конца откровенным. Это знание ранило Рубена слишком глубоко, воткнулось острием в саму суть его души — если та, конечно же, имелась. Паллистер еще несколько секунд смотрит на своего Бэмби и, отведя взгляд, издает лишь глухое, с примесью раздражения: — Г-м…       Адреналин отступил, и теперь кровоточащая боль в боку заставляет его сжаться на месте. Рубен не ощущает ожидаемого катарсиса, никакого удовлетворения от своей мести. Только пустоту с нотой бесячей безысходности. Найла больше нет, и смысла жизни у Рубена тоже больше не существует. Кровь медленно вытекает из раны, Паллистер кое-как дотягивается до ножа. Он бросает на Кеннеди мимолетный взгляд, касается его щеки своей окровавленной рукой, а затем еще раз вонзает нож в себя, углубляя рану, чтобы у него самого не осталось и шанса на спасение.       Паллистер падает прямо на тело Найла, и именно в этот миг его накрывает сладкая эйфория. Ощущение чистоты души, которая медленно дрейфует вдаль, словно по теплым волнам, в мир иной. Чувство блаженства и долгожданного спокойствия, которое он так жаждал испытать все эти годы. На лице Рубена застывает легкая улыбка во время его последнего выдоха.