И дышать перестанет душа

Будильник прозвенел уже семнадцать минут назад. Джисон мог бы сказать это с точностью до секунды, ведь в который раз подносит к лицу телефон, будто надеется, что цифры на экране вдруг изменятся. Но время застыло на 7:18, намертво впечатавшись в дисплей. Смотрит так долго, что перед глазами пляшут пульсирующие мушки, будто кто‑то бросил крошечные искры прямо на лицо. Во рту сухо, и горло изнутри точно осыпано мелким колючим песком. Сон не идет совсем. Парит где‑то рядом, но слишком обрывочный. Оставляет после себя терпкое ощущение бесполезности. Джисон шумно выдыхает и переворачивается на бок, отбрасывая одеяло в сторону. Левая сторона кровати пуста и холодна. Ткань ледяная, будто ее никогда и не согревали. Джисон нерешительно протягивает руку, опускает ладонь на простыню и медленно проводит по ней в отчаянной надежде нащупать хоть намек на след присутствия. Холод пробирается сквозь кожу пальцев и ползет вверх по запястью, добирается до предплечья и, кажется, вонзается прямо в грудь. Он уже и не вспомнит, когда в последний раз спал по‑настоящему крепко и без тревожных пробуждений. Наверное, в ту самую первую ночь после отъезда Минхо, когда еще теплилась наивная надежда, что вот оно, маленькое приключение! Джисон представлял, как выспится всласть, раскинувшись звездой на всей кровати, как посмотрит те самые фильмы, которые Минхо с пренебрежительной гримасой называл «мусором». Может, съест чипсы прямо в постели. Наивный, влюбленный дурак, который еще не знал, что пустота охренеть каким весом оседает на мебели и пропитывает простыни. С каждым днем становится все ощутимее. На третью ночь он перестал открывать холодильник. Аппетит исчез так же незаметно, как и настроение. Сначала просто не хотелось готовить, потом — есть, а потом и вовсе стало все равно. На пятую ночь перестал включать свет в гостиной. Некому показывать, что он сидит в кресле, уставившись в выключенный телевизор, или бесцельно бродит из угла в угол, считая шаги. Джисон лежит и ждет, пока небо за окном перестанет быть чернильно‑черным, сменив цвет с густого ночного на бледный предрассветный. Тогда станет достаточно светло, чтобы не включать лампу, и можно притвориться, будто день уже начался и с ним придет что‑то новое. Почти неслышно вибрирует телефон, а сердце подпрыгивает раньше, чем мозг успевает сообразить. На экране теряет яркость уведомление от приложения погоды. «Сегодня возможен снег». — Иди нахрен, — шепчет Джисон в подушку. В комнате густится такая тишина, что даже собственное дыхание кажется слишком громким. Он тянется за телефоном, и от касания экран загорается тусклым светом в полумраке. Сначала набирает «доброе утро» в диалоге с Минхо, после замирает. Палец зависает над кнопкой удаления на секунду дольше, чем нужно. Экран ловит отблеск тусклого света из окна, будто поддразнивает. Джисон стирает все и печатает: «скучаю». Всего одно слово, но и оно кажется неподходящим. Скучаю — это друг уехал на выходные или любимый сериал ушел на перерыв, может, привычная кофейня закрылась на ремонт. Но это совершенно не то, что сейчас разрывает грудную клетку, ведь не хватает запаха его одеколона на воротнике и звука шагов за спиной, неловкого прикосновения пальцев, когда они случайно сталкивались на кухне. Джисон стирает и это. В порыве раздражения бросает телефон на подушку, где раньше спал Минхо. Тот подпрыгивает, скользит по гладкой наволочке и с глухим стуком падает на пол. Встает и еле двигаясь бредет в кухню. Там раковина забита до краев. Три тарелки кисли несколько дней. Одна с засохшим рисом, прилипшим к поверхности жесткими комками; две другие с остатками еды, которую он уже не может вспомнить. Что‑то с соусом, который теперь превратился в темную корку по краям. Две кружки с кофейной накипью на дне. Кастрюля, в которой вчерашний суп застыл, превратившись в полупрозрачный студень с плавающими кусочками овощей. И на краю раковины одна вилка. Почему‑то именно она бьет сильнее всего. Джисон смотрит на нее, и в груди что‑то сжимает до боли. Напоминание того, что он ел один. Вчера и позавчера, все эти дни. Некому было сесть напротив и бросить привычное «Сон-а, сними ноги со стула» с легкой усмешкой. Он делает шаг назад, взглядом бегая по немытому столу с рассыпавшимися хлебными крошками. Все кажется чужим. Стоит босиком на холодном полу, отчего ступни немеют почти сразу, а пальцы ног инстинктивно поджимаются, ведь плитка ледяная. На нем только треники и футболка, которую он не менял со вчерашнего дня. И чувствует себя так, будто из него вынули позвоночник. Внешне еще держит форму, но внутри пустота вот‑вот сложит его пополам. Джисон делает несколько шагов к раковине и протягивает руку, касаясь ее края. Посуда смотрит на него стеклянными краями чашек, кофейной коркой на дне кружек, пятнами жира на тарелках и застывшим супом в кастрюле. Он фырчит недовольно и отворачивается, делает два шага, падая за слишком большой для одного человека стол. Раньше они сидели напротив друг друга и иногда случайно сталкивались под столешницей коленями. Минхо делал вид, что так и надо, и не убирал ногу, а Джисон нарочно клал ступню ему на тапки, встречал закатанные глаза и шумный вздох, но тапки Минхо не отодвигал. Сейчас под столом ничьих ног нет. Джисон сжимает пальцами край столешницы до побеления костяшек и натянувшейся кожи, сквозь которую видны тонкие синие вены. Смотрит в одну точку на противоположной стене между обоями, похожую на молнию. Тоскливо так, что волком выть впору. Волк хотя бы воет, а он не может, потому что если начать, то не остановится, и соседи вызовут полицию, которой придется отвечать на вежливые вопросы неловкими объяснениями. «Понимаете, мой парень просто уехал на месяц в командировку, и я не выдержал без него». Звучит как бред или зависимость, о которой кричат диванные психологи из тик-тока как о токсичной привязанности. Но правда, которую стыдно признать даже самому себе. Наверное, так и есть, только можно ли просто перестать чувствовать то, что стало частью тебя? Он поднимает голову, и взгляд невольно цепляется за подоконник, где стоит горшок с монстерой. Темно‑зеленые резные листья тоскуют по солнечным лучам. Минхо принес это растение на второй неделе их отношений. Джисон тогда засмеялся и легко поцеловал его в щеку, не думая, что этот момент станет одним из тех, которые потом будут всплывать по ночам и терзать память. Сейчас монстера выглядит так, будто ее переехали. Листья поникли совсем и потеряли упругость, два из них пожелтели, свернувшись трубочкой по краям. Земля в горшке потрескалась и отошла от краев, обнажая сухие комья. Колени хрустят, когда Джисон встает, напоминая о возрасте и о нескольких днях неподвижности. Медленно идет к раковине, перешагивая через лейку, которая валялась на полу еще с прошлой недели. Берет ее, пустую, и открывает кран. Вода напористо заполняет лейку, а он смотрит на струю, переводит взгляд на монстеру. Лейка стукается об кафель с глухим звуком, оставляя на поверхности мокрое пятно, которое медленно расползается неровным кругом. Джисон возвращается к столу и опускается на стул. Взгляд снова скользит по кухне, выхватывая детали его личного апокалипсиса Внезапно телефон вибрирует снова, отчего Джисон вздрагивает, будто его поймали за чем‑то постыдным. Смотрит на экран, где висит голосовое от Феликса. Почти машинально нажимает «воспроизвести», и из динамика тут же раздается знакомый голос с нотками раздражения и заботы одновременно: «Мясо так вкусно пахнет. Чан мариновал! Ты где? Чанбин обещал привезти свой виски. Мы тебя ждем, серьезно. Приезжай. Ну или хотя бы ответь, а то мы уже начинаем волноваться.» На секунду Джисону кажется, что все нормально. Вот сейчас он встанет, натянет джинсы и спустится в метро, где будет смотреть на мелькающие за окном темные туннели и считать станции. Через сорок минут будет сидеть у гриля, слушая дурацкие байки Чанбина про работу, пить виски, от которого у него всегда краснеют уши, и делать вид, что все в порядке. Джисон нажимает «ответить голосовым», открывает рот и ничего не говорит. Пауза длится семь долгих секунд, после которых он сбрасывает запись. Печатает в чат: «я пас, голова болит». И внутри все кривится от этой лжи. Созданный для двоих диван слишком широкий и мягкий. В нем ненужная роскошь пустого пространства. Одна подушка его, Джисона, потертая. Она с вылезшими нитками по краю и пятном от кофе, которое он так и не смог отстирать. Вторая — Минхо. Джисон смотрит на нее несколько секунд, потом медленно кладет руку и проводит пальцами по ткани. Она еще держит вмятину там, где Минхо спал, откинувшись на спинку под очередную тупую комедию, которую выбирал исключительно ради того, чтобы Джисон закатывал глаза и говорил, что это худшее, что он видел. Еще пахнет чуть‑чуть миндальным гелем для душа и табаком, потому что Минхо курит, когда нервничает, а Джисон всегда ругается. Он зарывается носом прямо в ту самую вмятину и сидит так. Вдыхает, задерживает дыхание, пытаясь надышаться запахом, которого с каждым днем становится меньше, а когда выныривает, касается пальцами своего лица. Оно мокрое, значит, плакал, но не почувствовал, что слезы потекли. Джисон закрывает глаза вновь, упираясь лбом в подушку Минхо. Делает вдох такой, что ребра трещат от напряжения, а диафрагма сжимается до предела. И тут же проваливается в воспоминания. Тело помнит лучше, чем голова. Картинки сами собой всплывают и разворачиваются перед глазами. — Спишь? Я просто смотрю, — раздается голос Минхо совсем рядом, у самого уха. Джисон ощущает неровное после сна дыхание собственным затылком и тепло, разливающееся вдоль спины. Минхо обнимает его крепко, как большую плюшевую игрушку. И ему совсем не стыдно так делать даже утром, когда слюна едва ли не течет на подушку. Золотое солнце густо лезет в окно. Лучи ложатся на смятые простыни и переплетенные ноги, лижут руку Минхо, покоящуюся на его животе. Джисон глаз не открывает. Ему так хорошо, что страшно даже пошевелиться. — Который час? — бормочет в подушку точно с кашей во рту. — Выходной, — отвечает Минхо, а Джисон буквально слышит его улыбку. — Спи. Я просто смотрю на тебя. — Не смотри, — ворчит лишь потому, что так положено говорить в такие моменты. — А хочу. Минхо целует его в затылок. Губами задерживается на секунду дольше, чем нужно для обычного чмока, отчего Джисон медленно переворачивается, стараясь не разрывать объятия. Простыня скользит по голым ногам и чуть холодит кожу, но лишь на мгновение отвлекает от главного, ведь теперь они лицом к лицу. Глаза Минхо темные и с озорными смешинками в уголках. Джисон протягивает руку и едва касаясь проводит пальцем по его брови. — Ты выглядишь ужасно, — лукавит, ведь ему нравится каждый миллиметр лица того. — Спасибо, — Минхо лениво улыбается, тянет губы в расслабленной улыбке. — Волосы торчат. — Это ты мне прическу испортил ночью, — Джисон не помнит, было ли так на самом деле, но важно продолжать игру. — Я ничего не делал, — притворно обижается тот, приподнимается на локте и хмурит брови, но глаза выдают. — Ты храпел. — Неправда! — Правда. Мило так. Как маленький мопс, — Джисон лукаво улыбается, и в груди теплеет. Минхо почти невесомо бьет его по плечу подушкой, отчего тот запрокидывая голову смеется. Смех бьется о стены спальни и разгоняет остатки утренней сонливости. — Иди сюда, — говорит Минхо, ловко отбрасывая в сторону подушку, что летит через комнату и падает в углу на стопку книг. — Дай я тебя поцелую, мопс. Джисон уже не сопротивляется, да и незачем. Ведь Минхо нависает сверху, вдавливаясь локтями в матрас по бокам от его головы, а после целует с закрытыми глазами. Слишком по-домашнему, потому как на вкус он как «я только проснулся, и от меня пахнет сном и пастой, которую мы вчера ели». Рука того скользит под футболку. Пальцы прокладывают дорожку по поджавшемуся животу, чуть задевают ребра. Джисон вздрагивает от пяток до макушки и невольно выгибается дугой, прижимаясь ближе, лишь бы эти пальцы не останавливались. — Холодно, — приглашает почти неслышно. — Сейчас согрею, — так же шепотом отвечает Минхо и целует его в шею. Там кожа особенно тонкая и чувствительная, а поцелуй легкий и невесомый, но от него по спине бегут мурашки. Холодный воздух касается кожи, на секунду вызывая мелкую дрожь, когда летит на пол футболка. Но сразу же поверхность тела покрывается теплом от губ, скользящих вдоль ключицы. Джисон рукой запоминает рельеф твердых мышц под кожей. И темнеет в глазах от близости. — Хен, — шепчет он, и это больше похоже на всхлип. — Тише, — Минхо касается губами его уха. — Соседи. — Мне все равно, — ворчит Джисон. Ему плевать на соседей за стеной и мир, который не помещается в кровать, где Минхо медленно выгибает его тело под себя. — Знаю, — Минхо улыбается ему в шею. Он оказывается сверху полностью, коленями умещаясь между бедер Джисона, грудью прижимается к груди и носом утыкается в скулу. Джисон обнимает его ногами за талию и ступни скрещивает на пояснице, притягивая ближе. Выдыхает стон, прикусив мочку его уха, ведь Минхо вновь находит то самое место на шее. Не торопится, потому как у него в руках целая вселенная, и он знает каждую ее звезду. Родинку на ребре и изгиб тазовой кости, ямочку внизу живота, куда он нажимает подушечкой пальца, чтобы услышать, как Джисон захлебывается воздухом. Целует грудину и ключицы, спускается ниже, оставляя влажные дорожки. Средоточит внимание на плоских мальчишеских сосках. Таких чувствительных, что одного дыхания достаточно, чтобы они съежились в твердые жемчужинки. От одного лишь обещания прикосновения Джисон становится мокрым. Когда самым кончиком язык проходит по напряженному соску, он выгибается так резко, что Минхо приходится придержать его. Накрыть сосок губами и втянуть внутрь, отчего руки Джисона взлетают к затылку Минхо, прижимая сильнее. Минхо лижет широко, обводит ареолу по кругу, после сжимает губы и тянет, почти отрываясь, вытягивая кожу вверх. Бедра Джисона дергаются вверх сами собой, эрекция влажным следом трется о живот Минхо. — Еще, — выдыхает на полустоне. Тогда Минхо переключается на другой, вылизывает уже истерзанный напоследок, кончиком носа дразнит, а после накрывает второй рукой, чуть сжимая всей ладонью, отчего грудная мышца под пальцами напрягается. Со вторым Минхо обходится жестче. Кусает краями передних зубов, сдавливая твердую жемчужинку так, что граница между болью и удовольствием исчезает. Джисон вскидывает подбородок, открывая шею, чем Минхо пользуется, целуя от ключицы до уха, не прекращая играть пальцами с первым соском, пока тот не становится болезненно-чувствительным. — Хен, — Джисон сипит. — Слишком. Он дрожит мелкой дрожью, ареолы покраснели и набухли. С трудом оторвавшись, Минхо поднимает голову, глядя Джисону в глаза. Проводит большим пальцем по влажному от слюны соску и наслаждается прикушенной в попытке не закричать губой. — Ты такой красивый. Джисон решает не отвечать, тянет Минхо за шею вниз, накрывая его ртом свою грудь сам. Бутылочку с лубрикантом вытаскивает откуда-то из складок простыни, откручивает крышку одним пальцем и провожает взглядом, как прозрачная капля стекает по чужому пальцу, потом по второму. Джисон покусывает губу, когда два холодных от геля пальца касаются входа, но Минхо просто держит их у сфинктера, который уже напрягся в предчувствии, но пока не пропускает. Давит самую малость, только чтобы смазка растеклась, а кожа привыкла к температуре. Заставляя себя расслабиться, Джисон выдыхает через нос. — Дыши, — напоминает Минхо. Почти не надавливая гладит очень медленно. Кончики пальцев очерчивают складку, вминают смазку внутрь по миллиметру, отступают и снова гладят, пока вход не начинает подрагивать, теряя сопротивление. Тело сдается не сразу. Первая фаланга входит, и Джисон хмурится. Минхо останавливается, позволяя привыкнуть, гладит свободной рукой живот и рисует круги у пупка. И только когда брови Джисона разглаживаются, двигается дальше. Пальцы внутри нравятся тому чуть больше. Минхо раздвигает их едва заметно, растягивает стенки. Боль мешается с доверием, и Джисон чувствует их границу. Он мог бы сказать «хватит», и Минхо остановился бы в ту же секунду, но лишь разводит колени шире, приподнимая таз. И когда Минхо нащупывает маленькую точку, Джисон громко всхлипывает, ведь тело отзывается раньше, чем мозг успевает обработать сигнал. Под поясницей намокли простыни. Голова откинулась, и открылся рот. — Т-ш-ш-ш, — просит Минхо. Смазывает себя почти грубо, потому что пальцы дрожат, и садится между его ног ровно настолько, чтобы головка уперлась в расслабленную дырочку. — Давай, — на выдохе. — Пожалуйста. На первом толчке Джисон распахивает рот без звука. Красным светом светит солнце прямо в закрытые глаза сквозь веки. На середине Минхо останавливается, дает привыкнуть. И от пульсации стенок и чужого дыхания у лица Джисона трясет под Минхо, что держит собственный вес на руках, чтобы не раздавить, но при этом ни на миллиметр не выходит наружу. Лишь медленно выдыхает и вдавливается глубже. На следующем выдохе повторяет, пока бедра не упираются в ягодицы. Джисон чувствует себя так, будто можно умереть прямо сейчас и не жалеть. Обхватывает его сильнее ногами, давит пятками на ягодицы, отчего меняется угол, а Минхо стонет прямо в его рот. Он замедляется, останавливаясь, выходит почти полностью и снова входит, теперь нацелившись на переднюю стенку нарочно, ведь знает, как это отзывается в позвоночнике Джисона. — Хен, я сейчас, — хнычет Джисон. — Давай, — просит. — Для меня. Он входит глубже, чем прежде, и замирает внутри. Позволяет Джисону кончить между их животами. Ждет, пока последняя дрожь пройдет через его тело. А потом сам делает два коротких толчка и кончает внутрь с глухим стоном, уткнувшись носом в ямочку за ухом Джисона. Солнце уже сместилось и теперь светит на подбородок и ключицы. — Поспи еще, — тихо-тихо говорит Минхо в щеку. С чужой ладонью на животе и закрыв глаза, Джисон засыпает мгновенно.

Джисон резко открывает глаза, и мир вокруг обретает четкость. Ощущение такое, будто он только что шагнул из теплого лета в промозглую осень. Он один. Воспоминание было таким настоящим, что он почти чувствовал пальцы Минхо на своей шее. Почти верил, что если повернуть голову, то увидит сонного и с торчащими во все стороны волосами его. Трогает ключицу, где только что были губы Минхо, но осталось лишь призрачное ощущение прикосновения. Проводит пальцами по коже. Там ничего нет.

Коридор в их квартире всегда был до смешного узким. Джисон ворчал каждый раз, когда они с Минхо одновременно появлялись у входной двери. Приходилось буквально протискиваться мимо друг друга. И почти неизменно Минхо находил момент, чтобы легонько ущипнуть его за бок. Он деланно возмущался, но уже через секунду они шли к кухне плечом к плечу. Теснота вдруг переставала быть неудобством, лишь превращалась в предлог быть ближе. Сейчас этот же коридор кажется бесконечным. Пространство, которое раньше умещалось в два шага, растянулось в пропасть. Джисон сидит на холодном полу прислонившись спиной к стене, прямо напротив обувной полки. Ноги давно замерзли, ведь он так и не надел носки, когда вылез из кровати ранним утром, и теперь босые ступни плотно прижаты к полу. Холод медленно ползет вверх по щиколоткам, пробирается к коленям, только замечается где-то далеко на периферии сознания. На полке стоят его белые, но уже не безупречно чистые кроссовки с засохшими пятнами осенней грязи, которую он так и не собрался отмыть. Шнурок левого кроссовка развязан и смешно торчит в сторону. Рядом черные ботинки Минхо с огромной подошвой и чуть потертыми мысами. Стоят ровно, но носки чуть развернуты наружу. Джисон тысячу раз мысленно отмечал это, хотел поправить, поставить их ровно, но ни разу не сделал этого. Потому что это было такой же неотъемлемой частью Минхо, как и его привычка напевать под нос, когда он готовит. Рядом с ботинками изрядно поношенные сланцы. На правом выпал кусочек поролона в том месте, где нога сильнее всего давит при ходьбе. Джисон давно обещал купить новые, но все откладывал. Сначала просто забывал, потом уже осознанно тянул время. В глубине души он боялся выбросить эти сланцы, которые Минхо носит уже четыре года, ведь вдруг может исчезнуть какая‑то невидимая частица их общей жизни. Чуть в стороне лежат две пары носков, что Минхо снял перед отъездом и бросил на полку в спешке. Он опаздывал на такси, метался по квартире, на ходу застегивая куртку, и уже из коридора крикнул «Я люблю тебя!», на что Джисон не успел ответить вслух. Кивнул, глядя ему вслед. Над обувной полкой будто специально оставленная на видном месте висит серая толстовка с капюшоном и молнией. Пушистый начес внутри греет даже в самые лютые морозы, когда отопление отключают и батареи становятся ледяными, а окна покрываются узором инея. Минхо купил ее два года назад в масс‑маркете почти не глядя, потому что нужна была какая‑то домашняя вещь, а эта оказалась дешевой. И, честно говоря, не слишком красивой. Не раз Джисон предлагал выбросить ее, на что Минхо лениво улыбался и говорил, что она мягкая и пахнет им. Он встает на затекшие от долгого сидения ноги с хрустом колен. Делает шаг к вешалке, останавливаясь в полуметре. Рука сама тянется к ткани. Джисон вжимается в нее так, будто хочет оказаться по ту сторону, где есть шея Минхо с едва заметной венкой, пульсирующей, когда он волнуется. Глубокий вдох, и мир взрывается запахом миндаля и табака. Минхо пытался бросать, но, когда нервничал, выходил на лестничную клетку и молча курил. Потом долго чистил зубы, чтобы Джисон не почувствовал. Только он все равно чувствовал, потому что знал его запах лучше, чем свой собственный. А еще легкий пот, какой бывает, когда спишь в обнимку всю ночь, а к утру просыпаешься и чувствуешь, как тело пахнет чуть солоновато‑сладким, вызывающим желание впиться зубами в плечо. Джисон пытается выдохнуть в ткань, и вдруг понимает, что не может. Воздух застревает в середине груди, что сжимается, точно перетянутая колючей проволокой. Ребра отзываются тупой болью. Горло перехватывает, и язык прилипает к небу. Во рту абсолютная сухость, вместо слюны песок сочится. Легкие отказываются работать, отчего паника холодными пальцами скользит вдоль позвоночника. Джисон пытается еще раз, и вместо воздуха из горла вырывается тонкий всхлип. Он плакал так лет в пять, когда упал с качелей и сломал руку. Ревел, пока терпел боль рядом с мамой, что везла его в травмпункт. У Джисона внутри лопается плотина. Тоска, страх, одиночество, злость на себя за беспомощность и любовь, которая не находит выхода и поэтому жжет изнутри — хлынули внутрь, затопили легкие, поднялись к горлу и небу. Эмоции превратились в тяжелую жидкость, что заполняет тело, не оставляя места для воздуха. Он сидит на полу в коридоре, сжавшись в комок, обнимает толстовку Минхо обеими руками и раскачивается вперед‑назад. Издает звуки, что мог бы издать немой, который отчаянно пытается заговорить, но не может, ведь язык отнялся. А когда силы кончаются, всхлипы затихают и раскачивания замедляются, прекращаясь вовсе. Взгляд застывает на похожей на разряд молнии трещине в стене. Они собирались замазать ее гипсом еще в прошлом году. Купили шпаклевку, поставили банку в прихожей, даже кисточку нашли старую. Но в тот день Минхо пришел с работы уставший, и все пошло не по плану. Вместо ремонта они заказали пиццу с двойным сыром, включили дурацкий фильм про ограбления, который Минхо терпеть не мог, но смеялся над нелепыми диалогами. Даже так Джисон умудрился заснуть у него на плече. В воспоминаниях Минхо обнимает его в расстегнутой толстовке, накинутой на голое тело после душа. Прижимает к себе крепко, а Джисон зарывается лицом в мягкий начес, отчего нос щекочет. Тот гладит его по голове и тихо шепчет: — Мой хороший. Мой самый лучший. Ты не представляешь, как я тебя люблю. До белых пятен перед глазами Джисон зажмуривается от нежного воспоминания. После коридора Джисон перебирается в гостиную, потому как сидеть на полу больше нет сил. Холод давно поднялся до поясницы и сковал позвоночник. Он обхватывает себя руками и трет плечи, но тепло не возвращается. За окном сереет набухшее перед снегопадом небо. Облака висят так низко, что можно провести пальцами по ватной поверхности. Скоро пойдет снег. Джисон касается пальцами покрытого тонкой пленкой городской пыли. Подушечка оставляет едва заметную светлую полоску на сером налете. Глаза теряются в небесном свинце, а разум утопает в воспоминании. Эту ночь Джисон помнит лучше всего, потому что именно тогда он понял, что любит. Из разряда просто парня, с которым хорошо, Минхо перешел в разряд самой базовой потребности, без которой организм отключает все несущественные функции и начинает умирать. За окном часами гремит гроза. Ослепительные вспышки молнии на мгновение выхватывают из тьмы очертания деревьев и крыш домов. Гром такой, что дрожат стекла в рамах. На третий день ливня город затопило. Улицы превратились в реки, машины тонут, а дворники беспомощно машут лопатами, отбрасывая воду в стоки. Подвал их дома уже второй раз откачивают спасатели. Джисон лежит в постели и не спит. Смотрит в потолок, где мокрое пятно от протечки расползается все шире. Слушает, как вода хлещет по подоконнику. Считает секунды между молнией и громом. — Не спишь? — хрипит Минхо, поворачиваясь. Теплая рука змеей ползет по ребрам, падает на матрас рядом и прижимает к себе. — Не могу, — отвечает тот. — Грозы боюсь. В детстве он не боялся гроз. Воспринимал их как бесплатное кино с эффектами. Все изменилось в пятнадцать лет, когда в их дом ударила молния. Вспышка была такой яркой, что на секунду осветила весь двор. Но после последовал запах горелой проводки, и свет погас. Три дня они сидели без света и связи. С тех пор каждый раз он ждет, что вот сейчас что‑то взорвется. — Иди сюда, — мягко говорит Минхо. Джисон сдвигается по простыне, оборачиваясь, чувствует, как прохладная ткань скользит под спиной. Минхо притягивает к себе сильной рукой и одеялом укрывает с головой так, что они оказываются в маленьком теплом коконе. Там звуки грозы приглушаются. — Так лучше? — Джисон чувствует, как губы Минхо касаются его макушки. — Лучше, — шепчет в ответ, утыкаясь носом в его грудь. — Но все равно страшно. Свет пробивается через одеяло, и на секунду становится светло‑бело, как днем. — Я не сплю, — Минхо кладет руку на затылок Джисона, принимаясь перебирать пряди и мягко массировать кожу головы, отчего по спине бегут мурашки. — Знаю, — выдыхает он, прижимаясь щекой к груди того. — Ты такой красивый, когда боишься, — неожиданно произносит Минхо. — Это странный комплимент. — А я странный, — улыбается. В темноте лица не видно, лишь смутный силуэт, очертания подбородка и изгиб губ. Но когда очередная молния освещает комнату на долю секунды, Джисон успевает поймать блеск глаз. Он чувствует тепло дыхания Минхо на губах. — Поцелуй меня, — просит почти неслышно. Запускает пальцы в жесткие на затылке, но мягкие на макушке волосы, притягивая ближе, чтобы носы столкнулись. Скользит кончиками пальцев по его шее, груди и туловищу почти неощутимыми касаниями, от которых по собственной коже бегут искры. Джисон понимает, что никогда еще ничего подобного не испытывал, и одного прикосновения достаточно, чтобы поджечь весь внутренний мир сразу. Под одеялом переплетаются ноги, колено Минхо находит место между бедер Джисона. У ног простыня сбивается в комок, и падает на пол с глухим стуком подушка. Джисон забывает о грозе. Ни на что нет сил обращать внимание. Только его глаза, затягивающие, как водоворот. — Хен, — шепчет Джисон в губы, едва касаясь их при каждом слове. — Мм? — Минхо отвечает тем же шепотом, чуть отстраняется, чтобы поймать его взгляд в полутьме. Дыханием щекочет кожу, отчего по спине Джисона бегут мурашки. — Я хочу тебя. Прямо сейчас, — говорит, глядя ему прямо в глаза, в прерываемой лишь редкими вспышками молний темноте. Минхо, кажется, улыбается в ответ. Молчит секунду, и Джисон чувствует, как его дыхание становится глубже, а сердце начинает биться чаще. Ослепительная вспышка молнии на мгновение заливает комнату белым светом. Лицо Минхо совсем близко. Оно непривычно сосредоточенное. Капельки пота на висках ловят свет и сверкают крошечными звездами. Он смотрит голодным и одновременно таким любящим взглядом, что у Джисона внутри все переворачивается. Тени от ресниц ложатся на скулы Минхо, влажные от поцелуев губы приоткрыты. — Ты уверен? — шепчет с легкой хрипотцой, отчего у Джисона подкашиваются колени. — Гроза же. — Тем более, — отвечает почти беззвучно, протягивая руку. Пальцы ласково касаются его щеки, скользят по скуле, ощупывают легкую щетину, которая всегда появляется к вечеру. Под его прикосновением челюсть Минхо напрягается. Он лбом прижимается ко лбу Джисона, передавая ему свой жар, что прокатывается вдоль позвоночника. Минхо переносит вес на одну руку, а свободной гладит Джисона по щеке так осторожно, словно он сделан из тончайшего венецианского стекла. Только он осознал, что все это время задерживал дыхание. Воздух застрял где‑то в груди, сгустился в плотный комок жара. И теперь он медленно растекается по венам, заставляя кончики пальцев покалывать. — Ты невыносим. — Знаю. Хрустальным шаром Джисон рассыпается на мельчайшие частицы, осколками влетает в сердце Минхо. Ему так сильно хочется, чтобы тот целовал без остановки, пока не потеряется ощущение собственного тела. Минхо торопится, а Джисон уже переполнен чувствами до краев, будто ему нужно успеть прочувствовать все до последней капли. Рукой путешествует по спине того, изучает изгибы, кончиками пальцев любуется стальными волокнами мышц, пока Минхо целует его шею, горло, плечи. Внезапно его пальцы оказываются в волосах Джисона, слегка сжимают, отчего голова кружится в опьянении чувствами. Он сам тянется к Минхо, кладет ладони на затылок и прижимается всем телом настолько тесно, насколько возможно. Джисон тонет в ледяной жаре и сладкой боли в каждой клеточке тела, что рождается на стыке желания и нежности. Он с таким отчаянием хочет его, что это становится жизненной необходимостью, ведь Минхо целует так, словно мир вот‑вот рухнет с обрыва, а он прочно вцепился в Джисона, чтобы удержаться. Непонятно, как заставить себя остановиться. Джисон не умеет делать что‑то понемногу, берет все и отдает все здесь и сейчас. Вновь проводит ладонями от лопаток до поясницы, касается холмов позвонков, отчего Минхо кошкой выгибается в его руках. Он скользит под футболку прохладными пальцами и касается живота. От неожиданного контраста температур Джисон вздрагивает, пропуская поток дрожи через себя. Осторожно Минхо поднимается выше, гладит ребра почти робко. Когда находит сосок и слегка сжимает его, Джисон не может сдержать тихий стон, который растворяется в очередном раскате грома. — Чувствительный сегодня, — шепчет Минхо, оторвавшись от ключиц. Губами медленно спускается ниже. — Заткнись, — выгибается навстречу его ласкам Джисон. Всем существом жаждет показать, чтобы он не останавливался. Усмехнувшись, Минхо понимает без слов. Языком рисует влажную линию под пупком, и кожа мгновенно реагирует на холод, но лишь усиливая жар внутри. Когда он слегка прикусывает кожу, кровь приливает к этому месту, а Джисон надеется, что останется след. — Я сегодня хочу иначе, — шепчет Джисон, прижимая взлохмаченную голову к себе ближе. — Можно? Минхо замирает. Отстраняется ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Как? — Позволь мне войти в тебя. Минхо молчит, и в комнате дребезжат стекла. — Давно хотел спросить? — вопрос отдается легкой дрожью в пальцах. — Недели три, — признается Джисон, чуть смущенно опуская взгляд, но тут же снова поднимая его. — Боялся, что откажешь. Минхо долго смотрит на него, и Джисон уже хочет свести все в шутку, но тот вдруг коротко целует его в уголок губ. — Не откажу, но будешь делать все, как я скажу. И медленно. — Обещаю. Ласково кивнув, Минхо сам стягивает футболку через голову, следом раздевает Джисона, и теперь они оба голые до пояса. Кожа Джисона покрывается от осознания, насколько все сейчас по‑настоящему. Он тянется к тумбочке и нашаривает в первом ящике смазку и презервативы. Пальцы на мгновение замирают, прежде чем на всякий случай взять два, пусть и надеется, что хватит одного. Кладет их на подушку рядом. — Как ты хочешь? — возвращается к Минхо. — Давай на боку, — Минхо поворачивается на левую сторону. — Так легче, да? — Боишься? Минхо молчит, а после едва заметно кивает, отчего Джисон остро чувствует чужую уязвимость. Он вплотную придвигается, обнимает его крепко и почти невесомо целует в лоб, потом в переносицу цепочкой успокаивающих прикосновений. — Ничего страшного не будет, — шепчет ему на ухо, чуть касаясь губами мочки. — Я аккуратно. Обещаю. — Я знаю, — так же тихо отвечает Минхо. — Согласился, потому что это ты. Джисон медленно гладит его по спине, пока постепенно не расслабляются мышцы под ладонью и не уходит напряжение из его плеч. Минхо подстраивается под его прикосновения. Постепенно его рука спускается ниже, скользит вдоль позвоночника и задерживается на ямках поясницы. Пальцы нащупывают резинку пижамных штанов Минхо, отчего тот чуть вздрагивает, слегка поглаживают кожу над ней. — Приподними бедра, — шепчет Джисон, чуть усиливая нажим. Минхо слушается, и тот до колен стягивает сначала штаны, а после и трусы. Минхо сам скидывает их ногами на пол, и быстренько Джисон избавляется от своих, прижимаясь к нему полностью обнаженным и таким же уязвимым. Член Минхо упирается в живот Джисона влажным от возбуждения кончиком. Свой собственный он ощущает прижатым к чужому бедру, и от трения при каждом движении позвоночник пронзает маленький импульс. — Я нанесу смазку, хорошо? — спрашивает Джисон, щелкая крышечкой тюбика. Минхо кивает, утыкаясь лицом ему в плечо. Джисон греет лубрикант в ладони, потому что знает, что холодный он неприятен, особенно когда так напряжен. — Постарайся расслабиться, — заводит руку за спину Минхо, опускаясь ниже по ягодицам к самому сокровенному. Когда палец едва касается ануса, Минхо резко вздрагивает всем телом. Мышцы его мгновенно напрягаются и спина выгибается. Он готов отстраниться, но Джисон замирает, не убирая руки и не делая ни малейшего движения. Ждет и дает ему время осознать. — Все хорошо. Это просто я. — Знаю, — сипит в плечо. — Просто странно. Джисон надавливает совсем чуть‑чуть, и кончик пальца осторожно проскальзывает внутрь, отчего Минхо шипит сквозь сжатые зубы. Он вцепляется Джисону в спину, оставляя полумесяцы ногтей на коже. Лишь когда Минхо начинает дышать спокойнее, медленно продвигается дальше на фалангу, затем еще на одну, едва гладит внутреннюю стенку, чтобы помочь мышцам расслабиться. Дает тому привыкнуть, и только когда чувствует, что сопротивление ослабло, осторожно вводит палец до конца. Минхо горячий там, будто печь. И тесный. Туго сжимает палец со всех сторон, телом все еще пытаясь оттолкнуть непривычное ощущение. — Как ты? — чуть отстраняется Джисон, чтобы видеть его лицо, пусть в полумраке различимы лишь очертания. — Все хорошо. Я в порядке, — отвечает тот, прикусив губу. Делает глубокий вдох и добавляет чуть тверже: — Двигайся. Джисон выходит почти полностью и снова входит чуть глубже. По густой смазке пальцы скользят плавно, но естественное сопротивление тоже ощущается, отчего второй палец он добавляет только тогда, когда чувствует, что мышцы Минхо расслабились настолько, что почти не сопротивляются. И все равно Минхо низко стонет, вжимаясь лбом в ключицу Джисона так сильно, что приходится напрячься, лишь бы удержать его на месте. — Тише, — целует в висок. Губами задерживается на коже, оставляет еще один легкий поцелуй и еще. —Расслабься, пожалуйста. — Легко тебе говорить, — с детской беспомощностью выдыхает Минхо. Джисон разводит пальцы в стороны, осторожно растягивая тугое кольцо мышц, пока содрогается все тело Минхо. Он расслабляется лишь на долю секунды, позволяя тому продвинуться чуть дальше. Самым сложным оказывается третий палец. Минхо напрягается так сильно, что, кажется, сейчас захрустят кости. Деревенеют мышцы и рот распахивается. — Дыши, хен, — мягко напоминает Джисон, водит свободной рукой вдоль его позвоночника. — Вдохни глубоко. Вот так. Минхо делает вдох, подчиняясь, и выдыхает с длинным гортанным стоном. По мере того, как мышцы его расслабляются, пальцы погружаются глубже. — Еще немного, — шепчет Джисон горящее алым на ушко. — Почти готов. Он двигается круговыми движениями, прислушиваясь к малейшим реакциям его тела. И наконец находит нужную точку. Минхо громко вскрикивает, вцепляется обеими руками в плечи Джисона. Содрогается телом. Его член дергается, оставляя влажный шлепок на животе Джисона. На мгновение он замирает, будто оглушенный волной ощущений, а потом судорожно втягивает воздух. — Попал? — с легкой улыбкой спрашивает Джисон. — Не смей останавливаться, — Минхо выдыхает. И Джисон надавливает на эту точку целенаправленно, с каждым движением пальцев чуть усиливая давление, но не переходя грань, отчего Минхо выгибается дугой, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Грудь вздымается часто, а пальцы на чужих плечах сжимаются и разжимаются в ритме движений. При очередной вспышке молнии Джисон видит, как глаза Минхо закатываются. На губах выступает тонкая нить слюны. — Достаточно, — Минхо хватает его за запястье, останавливая. Джисон медленно убирает пальцы, чуть поглаживая напоследок кожу, прежде чем окончательно отстраниться. Он наблюдает за чуть приоткрытыми губами и затянутыми влагой глазами, что блестят еще ярче при всполохах молний. Берет презерватив дрожащими пальцами и с тихим треском рвет упаковку зубами, а когда натягивает его на себя, старается унять дрожь в руках, ведь колотит так, будто это его первый раз. — Не торопись, — Минхо наблюдает за этим из‑под полуприкрытых век взглядом таким жадным, что к дрожащим рукам присоединяется и сердце. Не жалея, Джисон наносит смазку на презерватив и на мгновение замирает, чтобы сделать глубокий вдох. Придвигается вплотную и осторожно приподнимает ногу Минхо, закидывая ту себе на бедро. Теперь Минхо открыт для него полностью, беззащитен, и от осознания в глазах темнеет. Все это кажется таким интимным, что на мгновение ему становится страшно от глубины собственных чувств. — Смотри на меня, — просит Джисон. Хочет звучать пафосно, но выходит слишком пискляво. — Пожалуйста. Хочу видеть твои глаза. Он наводит головку на ощупь, потому что смотреть в темноте почти невозможно, а когда чувствует, как она упирается в тугой вход, давит. Мышцы Минхо сжимаются слишком сильно, рефлекторно сопротивляясь, отчего не получается войти, лишь скользнуть по мокрой расщелине. — Расслабься, —Джисон ласково гладит его по бедру, смещаясь к ягодице, чуть сжимает кожу. —Я внутри был пальцами, помнишь? Просто впусти меня. От того, как глубоко вдыхает Минхо, ребра отчетливо проступают под кожей. Выдыхает со стоном, который тонет где‑то в глубине горла. Его мышцы постепенно расслабляются, и головка наконец проскальзывает внутрь, отчего оба стонут одновременно. Минхо от ощущения наполнения, очевидно, а Джисон от того, как тесно и жарко тот сжимает член со всех сторон. Он на мгновение замирает, впитывая эти ощущения, позволяет Минхо привыкнуть и берет секунду для себя, заставляя себя быть терпеливым. Продвигается сантиметр за сантиметром вперед, так ярко чувствуя сопротивление мышц, сквозь которое Минхо постепенно открывается ему. Это занимает минуту, может быть, больше, но за это время Минхо успевает трижды вцепиться ему в спину и один раз застонать прямо в губы. И вот Джисон полностью внутри. Пахом прижимается к ягодицам Минхо и глядит на погруженный до основания член. — Ты как? — обводит подушечкой большого пальца край растянутого колечка мышц. — Полный, — хмыкает на выдохе тот. — Двигаться? — Да. Медленно. Джисон почти мучительно медленно выходит, чувствуя, как член скользит по стенкам, а мышцы не хотят его отпускать. Останавливается, когда внутри остается только головка, и снова входит так же медленно. Дает Минхо прочувствовать каждое мгновение. На вдохе замирает на долю секунды, ощущая жар и тесноту, на выдохе почти выходит, оставляя лишь головку. Дразнит и медлит, любуясь приоткрытым ртом, обнажающим кончики зубов. — Глубже, — всхлипывает Минхо. Меняется угол от чуть приподнятого бедра, Джисон смещается и сам в поисках идеального. Следующий толчок получается чуть точнее, отчего Минхо почти испуганно вскрикивает, ведь тот попал в простату, и теперь Минхо, кажется, теряет связь с реальностью. — Здесь? —снова толкается в ту же точку Джисон, проверяя реакцию. — Да, — хватает ртом воздух Минхо. — Боже, да. Еще. Джисон пытается, но толчки лишь становятся глубже. Выходит почти полностью и резко входит до основания, отчего Минхо выгибается ему навстречу, вжимаясь бедрами. — Еще. Еще. Пожалуйста. Бедра Минхо идут навстречу каждому толчку, требуя большего. Сам собой ускоряется ритм. Джисон чувствует, как мышцы внутри него непроизвольно сокращаются в ритме толчков, кричат о том, что Минхо близко. — Дождешься меня? — от движений слова делятся на слоги, падают на дрожащее тело Минхо, кажется, потерявшего рассудок, ведь ответа нет. Он лишь стонет и скулит, цепляясь обеими руками в волосы Джисона и притягивая его лицом к себе. Между ними летят искры или это молнии сверкают. Джисон совершает до боли в мышцах сильный толчок и кончает. Содрогается в оргазменной неге тело, и дыхание замирает вовсе. Он пульсирует внутри Минхо, пробираясь сквозь сжимающиеся мышцы, и в тот же миг Минхо кончает следом с почти удивленным выдохом, будто сам не ожидал, насколько сильным может явиться это ощущение. Теплая влага разливается между животами. Выдохшийся, Джисон валится на Минхо, что ловит его объятиями и прижимает к себе. Его руки так же дрожат, но держат крепко. Лежат, пока сердце отстает к нормальному ритму. А гроза в самом разгаре. Ровно над головами раскатисто гремит гром, и молнии бьют за горизонтом. Дождь тугими потоками хлещет в окно. Через несколько минут Джисон осторожно выходит из Минхо, что морщится, издавая наполовину стон, наполовину вздох. Завязывает презерватив и выбрасывает в мусорку, после идет в ванную. Возвращается с теплым полотенцем, ведь прополоскал его в горячей воде. Он аккуратно вытирает живот, а после внутреннюю сторону бедер Минхо, где осталась смазка и сперма. Джисон забирается обратно под одеяло, чтобы оказаться притянутым к Минхо. — Ты дрожишь, — замечает он, проводя рукой вдоль спины. Скользит по позвонкам и чуть надавливает на лопатки, прижимая теснее. — От тебя, — отвечает Джисон и улыбается, уткнувшись в его шею. Его губы чуть касаются кожи, оставляя невесомый поцелуй. — Люблю тебя. Знаешь? — Знаю. — Нет, ты не знаешь, — он отодвигается ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, что в полумраке кажутся бездонными. — Я люблю тебя так, что иногда мне страшно. Это пугает меня самого. Я боюсь представить, каково это — остаться без тебя. Без тебя перестанет дышать душа. Джисон не понимал, зачем вышел на улицу. Когда погасло воспоминание, встал и начал одеваться. Надел джинсы, что висели на стуле уже три недели. Они чистые, потому что Минхо постирал их перед отъездом. Натянул колючий свитер из шерсти, самый уродливый из всех, что у него были. Минхо купил его на прошлое Рождество на распродаже. Тогда Джисон обиделся, ведь свитер действительно выглядел нелепо, но все равно носил. Он был невероятно теплым, а главное, что Минхо выбирал его сам, перещупав полмагазина. Поверх пуховик и шарф, который связала мама Минхо к прошлому Новому году. Джисон никогда не испытывал в детстве ничего похожего на то, что чувствовал теперь, когда зарывался носом в этот шарф, что пах домом и пирогами с яблоками. Лестничная клетка пахнет чужой едой. На стене кто‑то нацарапал сердечко, и Джисон зачем‑то проводит по нему пальцем, оставляя на пыльной стене чистую полоску. Он толкает тяжелую дверь и останавливается на пороге. Снаружи вялый город отражает свинцовую простыню неба без единого просвета в лужах. Пахнет горячим кофе и корицей. Джисон ненавидит корицу, но Минхо любит, и поэтому он тоже теперь пьет кофе с корицей. Каждый раз, делая глоток, он невольно представляет, как Минхо облизывает пенку с его губ, и это делает ее, ненавистную, чуть более терпимой. Рядом маленький корги тычется носом в лужи, фырчит и разбрызгивает воду. Женщина с пакетами из супермаркета, мужчина в деловом костюме, который поглядывает на часы и ускоряет шаг, нелепые подростки с рюкзаками, смеющиеся над какой‑то шуткой. Все куда-то спешат. У них есть цель. У Джисона вот цели нет. Шагает налево, потом прямо, бредет через дорогу, не глядя на светофор. Переходит на красный, отчего какой‑то мужчина в черном пальто кричит ему вслед, что он охренел, но Джисон не оборачивается, лишь ускоряет шаг. Ноги сами приводят его к метро. Вестибюль знакомый до каждой трещины на плитке. Он замирает на мгновение у входа, вдыхая выхлопные газы и отдаленные нотки жареного хоттока из киоска. Эскалатор спускается в белый полумрак подземки, и запах сменяется на другой, более гадкий. Так пахнут пирожки с кимчи. Джисон морщится, невольно задержав дыхание. Он ненавидит этот запах, потому что однажды они с Минхо купили их и отравились. Провели всю ночь в туалете по очереди и смеялись сквозь слезы, а потом пили воду и клялись никогда больше не есть уличную еду. Но как напоминание о том дне остался запах. Джисон встает на ступеньку эскалатора. Смотрит на черную глубину, где мелькают огни приближающегося поезда. Голова кружится то ли от недосыпа, то ли от того, что он не ел нормально три дня. Он пытается убедить себя, что все нормально, и паузы в отношениях полезны. Читал в какой‑то статье, которую Минхо прислал ему в первый день командировки. Ведь взрослый двадцати шестилетний человек способен провести неделю без партнера, как и все нормальные люди, которые не сходят с ума от одиночества и не нюхают чужие толстовки. Джисон фыркает про себя. Это так нелепо, когда действительно достаешь из шкафа его толстовку, прижимаешь к лицу и вдыхаешь едва уловимый запах его одеколона. Тупое отчаяние. Парочка на соседней ступеньке эскалатора держится за руки. Девушка прижимается к парню, уткнувшись носом в его плечо, и тот целует ее в макушку. Джисон отворачивается резко, будто его ударили. Смотрит на рекламный плакат с улыбающейся девушкой, которая держит телефон в розовом чехле. В вагоне метро садится у окна и прислоняется лбом к холодному стеклу, покрытому тонкой пленкой городской пыли и чьих‑то отпечатков пальцев. Однообразный тоннель мелькает за стеклом, как и его жизнь без Минхо эти семь дней, что по ощущениям длятся уже семь лет. Коротко вибрирует телефон, отчего Джисон вздрагивает, глядя на экран с бешено колотящимся сердцем. Чанбин прислал фото дымящихся ребрышек на гриле. Рядом бутылка виски, потому что Чанбин пьет только его и всегда говорит, что остальное — фуфло. Феликс с поднятым большим пальцем улыбается во весь рот. На заднем плане пушистый снег и Хван Хенджин, который показывает в камеру средний палец, потому что Хенджин всегда показывает в камеру средний палец и думает, что он крутой. Джисон коротко усмехается, ведь на мгновение в груди что‑то теплеет. Он печатает, что присоединится к ним в следующий раз и отправляет сообщение, убирая телефон в задний карман джинсов. На станции «Ичхон» выходит. Протискивается мимо женщины с огромной сумкой и мужчины в наушниках, что не слышит ничего, кроме своей музыки. Это станция, с которой они начинали маленькую совместную жизнь, полную ошибок, но свою. Джисон вспоминает, как они впервые приехали сюда с Минхо и с двумя чемоданами, в которых уместилось все их имущество. Заблудились, конечно, и ходили кругами, пока не нашли нужный дом. Отсюда ходили в кино на фильмы, что после обсуждали до трех ночи. С улыбкой Джисон вспоминает ужастик, когда весь фильм Минхо держал его руку, уверяя после, что не испугался, пусть и сам вздрагивал от каждого скримера. С этой станции ехали к родителям Минхо с цветами и тортом, который Джисон пыталась испечь сам и сжег подчистую. Пришлось купить новый в магазине. А еще отсюда однажды убегали от дождя, ведь ливень застал их врасплох, и они, мокрые и смеющиеся, бежали под козырек цветочного магазина. Минхо купил ему три красные розы. Длинные и неупакованные, как пучок петрушки. Такой нелепый и прекрасный. Джисон влюбился в него окончательно и бесповоротно. Эскалатор медленно тянет его наверх, гудит, как старый шарманщик. Серое небо над головой кажется ниже, будто можно дотянуться рукой и провести пальцами по его сахарной поверхности. Почти нехотя крупные хлопья падают вниз. То зависают на мгновение, то подхватываются легким порывом ветра и танцуют, примеряясь, прежде чем упасть на шапки прохожих или асфальт, который тут же их плавит, превращая в похожие на слезы мокрые пятна. Джисон задирает голову так, что шея хрустит, и смотрит в небо. Снежинка, самая наглая, падает ему на ресницы. Он даже видит на мгновение ее симметричность с шестью идеально ровными лучами, похожими на маленькое чудо. Дает ей растаять, отчего холодная вода течет по щеке, мешаясь с тем, что он не вытирал с самого утра. Стоит так минуту, две, пять. Снег падает на волосы, оседает на ресницах, тает и снова падает. Мужчина в деловом костюме, который смотрит на часы и сквозь зубы просит не стоять на проходе, задевает его плечом. Старушка в пуховом платке тянет за собой сумку на колесиках. Джисон не двигается. Он вообще почти не чувствует своего тела, лишь лицо, что постепенно холодеет, и странную радость оттого, что эта красота существует. Взгляд случайно цепляется за цветочный киоск. Крохотный, с прозрачными пластиковыми стенками, слегка запотевшими от перепада температур, он стоит рядом с указателем перехода на четвертую линию. Боковины местами поцарапаны, краска когда‑то была ярко‑розовой, а теперь выцвела до бледного, почти сиреневого оттенка. Перед киоском выстроились пластиковые ведра с тяжелыми розами на толстых стеблях. Большинство из них красные или бордовые, похожие на вино, но уже поникши опустили головы. В самом углу торчит такая бледная, точно ее сюда засунули случайно и тут же забыли. Края лепестков подмерзли, и на некоторых застыли похожие на стеклянные бусинки капли воды. Даже мертвые они отражают свет ламп метро. Женщина лет пятидесяти с усталым лицом и покрасневшими от холода руками замечает, что Джисон смотрит на цветы. Она вытирает ладони о фартук, поправляет шапку и громко кричит, стараясь перекрыть шум станции. — Последние! — пучит узкие глазки так, что они вот-вот вывалятся. — За полцены отдам! Завтра уже засохнут, мне не жалко. Джисон и сам не понимает, почему делает шаг вперед. Подходит ближе и останавливается у ведра, чуть наклоняясь. Кончиками пальцев почти боязливо касается лепестка бледно‑розовой розы — холодный и совсем не такой, каким он представлял цветы. — Сколько? — нежно проводит кончиком по подвядшему краю. — Пятнадцать тысяч за три штуки, — быстро отвечает продавщица, чуть оживляясь. — Или все берите за тридцать тысяч. Там штук семь осталось. Восемь, — поправляется она, заглядывая в ведро и пересчитывая стебли взглядом. — Последние. Джисон лезет в задний карман справа, потому что в левом еще с месяц назад появилась дырка, и мелочь вываливалась. Пальцы нащупывают смятую купюру в пятьдесят тысяч вон. На мгновение он замирает, вспоминая, что она лежит там еще с прошлой недели. Тогда они с Минхо ходили в то маленькое кафе у станции с деревянными столиками и запахом свежемолотого кофе, который чувствовался еще с улицы. Джисон собирался оплатить такси обратно, заранее вытащил деньги и держал в руке, пока они сидели за столиком и болтали за кусочком торта. А когда вышли, вдруг оказалось, что такси не понадобилось. Стоял чудесный вечер, и было принято решение прогуляться. Всю дорогу Минхо не отпускал его руку. Теперь, нащупав эту купюру, Джисон снова ощутил тепло его руки. Он смотрит на цветы и видит не их. Резко защипывает глаза. Джисон невольно вздрагивает, а ресницы мгновенно становятся влажными. Он зажмуривается изо всех сил и, заставляя себя не плакать, сжимает челюсти до сведенных скул. В вагоне полно людей, и прямо напротив сидит мальчик лет шести в яркой синей куртке и вязаной шапке с помпоном. Смотрит на Джисона во все глаза, чуть приоткрыв рот, будто пытается понять, почему этот парень вдруг замер. Джисон чувствует его любопытный взгляд и еще сильнее стискивает зубы, ведь нельзя. Потому что это стыдно. Он взрослый мужчина, негоже разваливаться на глазах у незнакомцев из‑за внезапной боли в груди. Взрослые так не делают. Но слезы все равно приходят двумя мокрыми дорожками на бледных щеках, стремительно остывают на ледяном воздухе вагона. Текут к подбородку и падают на шарф, исчезая, будто их и не было. И никто, кроме мальчишки, ничего не заметил. Поезд замедляет ход, прибывая на его станцию. Разъезжаются в стороны двери прямо за спиной, отчего Джисон вздрагивает, приходя в себя. Чуть не роняет цветы на пол, торопясь переступить через порог и выскочить из вагона. Почти бегом Джисон поднимается по лестнице. Там снова снег падает на лицо. Касается щек с замершими руслами рек и мгновенно тает. Путь до дома занимает семь минут — Джисон считал. От выхода из метро до подъезда ровно семь минут, если идти быстрым шагом. Десять, если медленным. Двенадцать, если остановиться у витрины с пирожными и подумать о том, что Минхо до урчания любит эклеры, и купить два, но съесть их самому, потому что Минхо еще нет. Точно запечатал внутри живой туман, что бьется о реберную клетку и давит на глаза, желая выдавить их наружу. Горько сильно, и тяжело в легких, будто Джисон сделал три глубокие затяжки ядовитого дыма. Проступает слезами, которые так и не льются, ведь он держит его взаперти. Молчит. Лишь дарит вдох, а следом вытягивает весь кислород, оставляя в вакууме, пропитанном горечью. Сердце больше не стучит, вместо него удары изнутри черепа. Послезавтра Минхо вернется. Позвонит за час до приезда или просто появится на пороге сюрпризом. Обязательно извинится, что так долго пришлось ждать и обнимет крепко, лишив слова всякого смысла. Джисон встретит цветами. Пусть и совсем уставшими, но служащими знаком непомерного внимания. Джисон открывает глаза и на мгновение мир вокруг теряет четкость. Он не понимает, где он и почему в руках цветы. Почему пальцы мерзнут так, будто он держал их на морозе часами и сердце колотится как после марафона. Стоит перед дверью своей квартиры с букетом озябших роз, которые уже почти завяли в одной руке, и ключами, что держит в замке, не повернув, в другой. Тает на плечах снег, и пуховик промок насквозь. Талые капли по шее стекают за воротник. Джисон машинально проводит рукой по волосам, отчего успевшие скопиться в прядях снежинки теперь тают и бегут холодными струйками вдоль виска. Он не помнит, как дошел до дома и поднялся на лифте. С металлическим звуком щелкает замок, и открывается дверь. В коридоре лишь узкий луч света с лестничной клетки падает на пол, выхватывая из полумрака обувную полку и чемодан. Джисон смотрит на него, и глазам своим не верит. Синий и грязный, с оторванным нижним колесиком. Двадцать два дня назад Минхо уезжал с ним, а сейчас он стоит в этой же прихожей. Мозг отказывается обрабатывать информацию, отчего он тупо смотрит, моргает и снова смотрит, боясь, что видение исчезнет. На кухне горит настоящая лампа, под которой они едят ужин и спорят о том, кто сегодня моет посуду, а потом смеются и моют вместе. В доме кто‑то есть. Джисон не успевает испугаться, потому что из кухни выходит Минхо. В слегка помятых джинсах с заметной складкой на коленях, в сером свитере с V‑образным вырезом. Его Джисон особенно любит, потому что он открывает ключицы и делает Минхо похожим на кого‑то, кто понимает в красоте больше, чем все остальные. Волосы мокрые, вероятно, только что из душа. Капли по шее стекают на плечи, оставляют темные пятна на ткани свитера. Под его глазами темные круги такой глубины, будто он не спал много месяцев. Минхо устал, но улыбается немного грустной улыбкой, от которой у Джисона сердце замирает. — Ты… — он сглатывает, пытаясь начать снова. — Ты должен был вернуться только через два дня. — Закончил раньше, — говорит Минхо. — Не мог больше. Он замолкает и проводит рукой по лицу. — Я скучал так, что не спал весь месяц. Чуть не вернулся на третий день. Даже вещи собрал. Но билеты были невозвратные, а начальник сказал, что если я уеду, он меня уволит. Пришлось остаться. Сидел там и ненавидел себя за это. — А сейчас? — в глазах собираются слезы, и Джисон даже не пытается их сдержать. — А сейчас я со всем разобрался и вернулся к тебе, — улыбается. Он делает шаг, потом второй. Останавливается в метре от Джисона, смотрит прямо ему в глаза. Так хочется выхаркнуть это из груди. Выдохнуть, как последний воздух, а потом ознобом переболеть, отмучившись наконец до конца. — Это розы? — смотрит на облезшие лепестки и на подмерзшие стебли с шипами, что наверняка прорвали варежку и впились в ладонь, оставив крошечные красные точки. — Ага, плохо им, — отвечает Джисон. — Торговка сказала, что завтра они засохнут. — Ты купил мне цветы, — Минхо смотрит на букет, потом на Джисона. Снова на букет. В свете лампы блестят две прозрачные капли на его ресницах, готовые сорваться в любой момент. — Ждал тебя. — Иди сюда, — шепотом Джисон роняет цветы. Розы падают на пол, глухо стуча по ламинату стеблями. Как конфетти разлетаются в стороны лепестки. Он бросается в объятия Минхо так стремительно, что тот едва удерживается на ногах, но не отпускает, прижимая к себе еще сильнее. Руками лихорадочно скользит по спине Джисона, вспоминает изгибы талии и плеч. — Наконец ты вернулся, — всхлипывает в его шею Джисон, губами касается влажной кожи и сходит с ума от любимого запаха миндаля. Ощутимая, почти телесная тоска оседает на пальцах следом человека, чье отражение навсегда покинуло зеркало. Погиб ли он в пылу страсти, угас ли на смятых простынях. Джисон прибивается к Минхо израненной птицей, ищущей тепла. Тулится за живой близостью, собираемый по кусочку. — Поцелуй меня и никогда больше не оставляй, — молит Джисон. — Люблю, — шепчет прямо в сухие губы. Джисону до безумия нужно лишь слово, что он вывернет наизнанку по своему разумению. Один взгляд до потери рассудка, который он сам на себя навесит. Одно прикосновение промеж лопаток до невменяемости, отчего потом будет тлеть и перерастать в слова и взгляды внутри своей же черепной коробки. Перед ним — счастье на серебряном блюде, а он упорно лез в мусорную яму с гнилью, уже почти месяц рылся там, не в силах остановиться. Минхо столько всего в нем наболтал, что любой сосуд задохнулся бы. Кружит его в мертвой петле объятий и гладит глазами без обмана.