I miss us

илья скучает, когда смотрит в окно и видит бегущие по нему капли.  пока что слегка моросит, но кругом уже темнота — за окном тревожно шуршит листва, небо становится хмурым, дело идёт к майскому дождю, и этот запах грозы в воздухе… илья любит дожди, особенно ливневые. ему каждый раз кажется, что небо будто рыдает о своих чувствах, которые не может никуда выплеснуть, и поэтому обрушивает их на людей. он бы хотел выплеснуть свои переживания так же, но смелости пока не хватает, да и стыдно это, говорить о своих чувствах кому-то. поэтому он прыгает квады, вертит сальховы и выполняет дорожки, разговаривая телом. продолжая смотреть в окно и между тем меланхолично поглаживая вертящуюся рядом миу миу, малинин возвращается в прошлое — ровно на три месяца назад.  метель тогда разыгралась не на шутку: завывал безумный ветер, летели снежинки, острые и быстрые, которые царапали лицо, и был воздух, звенящий холодом и свежестью.  илья помнит, что он тогда только завершил свой прокат и вышел в коридор. там был он — красивый, такой стройный в этом своем онегинском фраке, что в мыслях илья невольно оценил — вполне в его вкусе. они поговорили, и малинин узнал — это петр гуменник, фигурист из россии под нейтральным флагом.  не успев достаточно поговорить, потому что уже нужно было идти на награждение, они разошлись, но еще пару раз случайно сталкивались в олимпийской деревне, обменивались улыбками, сообщениями в соцсетях, делились мыслями о прокатах друг друга, но так и не смогли найти время для еще одной беседы вне олимпийской деревни, вне олимпиады и тренировок — просто провести время в компании друг друга за какими-нибудь напитками.  и сейчас илья думал — жалко, что они упустили такую возможность, когда еще были рядом друг с другом.

***

петя скучает, когда выходит на лед — воспоминания об олимпиаде и подготовке к ней накатывают, словно цунами.  они с ильей тогда тренировались вместе, на одном льду, и иногда пете казалось, что малинин единственный, кто по‑настоящему понимает, каково это — жить в постоянном напряжении, когда на тебя возлагают миллиарды ожиданий и заранее вешают на шею золотую медаль, но при этом ты не теряешь удовольствие от скольжения, от ощущения полета в прыжке, радость от идеально выполненного элемента. и теперь гуменник думает о том, как быстро все это закончилось. как разошлись их дорожки, будто и не было всех этих дней, когда они почти каждую минуту, каждую секунду были рядом — на разминке на льду, на офп, жили в одном отеле, под одной крышей, когда сидели рядом в одной столовой,  — все это так резко кончилось, даже толком не начавшись.  между ними рухнуло то хрупкое, что они выстраивали три недели, когда петя улетел в москву, а илья — в америку. и пете было жаль, что они оба позволили этому случиться.

***

илья тоскует, когда заходит в кофейню после тренировки и заказывает чай. он практически тот же самый, как и в милане — с мятой и смородиной, который малинин поначалу терпеть не мог, а теперь пьет почти каждый день — просто потому, что тогда, в олимпийской деревне, петя его угостил и с улыбкой предложил: «попробуй, вдруг понравится». и правда ведь понравилось. или илье было так вкусно потому, что это петя предложил?… теперь вдыхая мятный аромат, малинину казалось, словно он возвращается туда — в те дни, когда после совместных тренировок они почти машинально сворачивали в небольшое кафе неподалеку от катка. он не помнит, кто первым предложил туда зайти, но это случилось так естественно и правильно, что постепенно стало их ежедневным ритуалом.  иногда ему кажется, что он до сих пор чувствует ту особую атмосферу их полуночных посиделок: он помнит приглушенные разговоры немногочисленных людей, наверное, тоже фигуристов, — иначе кому нужно быть так поздно в кафе у катка? — поднимающийся белый пар над чашками, и то странное ощущение, что все вокруг на миг замирает, и они с петей остаются вдвоем на всей планете. илья тогда не задумывался, почему ему так спокойно рядом с гуменником, — просто принимал это как данность, а теперь кусал локти. хотелось продлить те мгновения на подольше, а еще лучше — запечатать и остаться в них на вечность.  но теперь все это было упущено — и чем дольше тянулись дни без пети, тем острее илья ощущал эту потерю, словно упустил что-то настолько важное, без чего дальше — беспроглядный мрак.

***

петя вспоминает, когда листает ленту телефона.  он лежит на кровати, глядя в окно — время уже давно перевалило за час ночи, и в бездонном, сливово-чернильном небе россыпью брильянтов сияют звезды. они складываются в созвездия, мигают всполохами-кометами. огромная, полная луна нависает над городом, и петя думает — они с ильей хоть и на разных континентах, — в разных городах и странах, — но все же находятся под одним небом, под одним солнцем и луной, и даже под одними звездами.  петя ворочался уже несколько часов —  мысли о предстоящих тренировках, соревнованиях и жестком графике не давали уснуть. устав просто лежать и отбиваться от жужжащих в голове мыслей, он взял телефон — пальцы машинально заскользили по экрану: соцсети, мессенджеры, музыка... неожиданно взгляд зацепился за иконку галереи. недолго думая, гуменник открыл приложение.  куча фоток с разных поездок, видео, где он играет на фортепиано, какие-то отрывки с прокатов. полистав ещё немного вверх, петя краем глаза зацепился за дату — февраль. олимпиада. илья… на фото они с малининым стояли совсем рядом — илья в какой-то дурацкой шапке-петушке, улыбается совсем по-детски, на груди висит медаль, а петя приобнимает его за плечи. на фоне — олимпийские шатры, которые остались после церемонии закрытия олимпиады, но им обоим было так плевать, что там, сзади них. они просто ловили момент, наслаждаясь друг другом. теперь, глядя на фото, гуменник ощутил укол тоски. он всматривался в лицо ильи и подмечал все, что не замечал тогда: небрежную прядь, выбившуюся из прически, легкую улыбку, будто адресованную не камере и фанатам, а самому пете — такой простой и теплой она была. продолжая держать фото открытым, гуменник прикрыл на секунду глаза, пытаясь удержать в памяти тот миг единения, который теперь казался настолько далким, почти нереальным. «а почему мы перестали общаться? — пронеслось в мыслях. — может, завтра написать ему?» оборвавшаяся какими-то мемами с котами переписка висела незакрытым гештальтом в соцсети. после этой дурацкой картинки с котом в сапогах петя так и ничего и не ответил, — слишком устал, слишком много всего навалилось. а потом день перетек в другой, и неловкость от затянувшегося молчания стала расти, как снежный ком. гуменник прокрутил переписку вверх — и вот они, те самые дни олимпиады: обсуждения прокатов, подбадривающие стикеры, бесконечные голосовые. инициатива с обеих сторон, робкие улыбки и шевеление в груди слева — все это кануло в лету в один момент.

***

первый бокал, четвертый, шестой — тепло от виски приятно разливалось в груди, постепенно расслабляя. навязчивые мысли о пете снова гуляли в голове, не желая уходить, как бы илья ни старался их выгнать.  он снова взял бокал и посмотрел на янтарную жидкость. виски хоть и дорогой, но он не давал ответов, только ненадолго приглушал эту тихую, ноющую боль — от упущенных возможностей. выпивая, илья думает: «а вдруг петя тоже иногда вспоминает?» — и тут же следом горькое сомнение: для него, наверное, эти разговоры были всего лишь приятными моментами между бесконечными тренировками, мимолетными паузами в напряженном графике олимпиады. а для ильи, как выяснилось спустя три месяца, эти встречи были целой вселенной, которая теперь осталась где-то там, за гранью недосягаемого, лишь в воспоминаниях. и от этого было горько.

***

но, как ни странно, ни илья, ни петя не сбрасывают, когда из санкт-петербурга в вирджинию поступает звонок. лишь вздрагивают, оба не веря. илья — не веря, что через секунду сможет услышать такой желанный голос; петя — не веря, что решился позвонить и не сбросил. гудки тянутся бесконечно, будто они оба растягивают этот миг между «до» и «после». оба понимают — сейчас ключевой момент: либо все сходит совсем на «нет», либо их что-то ждет в дальнейшем. — hello?… — голос ильи звучит тише, чем обычно — в нем неуверенность и страх того, что это не петя, а просто какой-то розыгрыш. в голову приходит тупая мысль, что, может, его номер слили в сеть, и теперь звонят фанаты из россии? не может же петя в самом деле просто взять и позвонить спустя три месяца абсолютного молчания. — алло, илья. — гуменник замолкает, сильно жмурясь. — это я, петя. прости, что я так внезапно… — внезапно? — перебивает илья, нервно выдыхая, — нет, совсем не внезапно. я ждал твоего звонка. сам того не заметив, что задержал дыхание, петя тихо и облегченно смеется, прижимая телефон крепче к уху. он садится на край кровати, чувствуя, как уходит то напряжение, с которым он жил последние месяцы. — я тоже смотрел за тобой. — признается гуменник, — расскажи, как ты? как твои кошки?  и илья начинал рассказывать — про новый каток, на который он пошел, про сложные элементы, которые потихоньку начинают получаться, про смешную историю, которая приключилась с ним вчера вечером, когда он шел с тренировки, про мисти, которая вечно путается под ногами. петя слушал, впитывая каждую быстро сменяющуюся интонацию, каждый тихий смешок и отчего-то участившееся в трубке дыхание, и чувствовал, как та пустота, которая жила в нем, постепенно заполняется таким желанным теплом, которое было в его душе тогда, — в феврале. они болтали обо всем так долго, что за окном у ильи начинало рассветать, а у пети, наоборот, темнеть. — петь, — вдруг позвал малинин, нечаянно глянув на висящие на стене часы, — у меня тренировка через час.  — хорошо. — стараясь не выдавать, что расстроился, говорит гуменник. закусив губу от досады, он тихо спрашивает: —илья, а мы же теперь… будем созваниваться?  — да-да, — в голосе ильи снова звучит та живая искра, которую петя так ценил в нем. — каждый день, если захочешь. ну, в смысле… хотя бы через день. чтобы не терять друг друга снова. — он смущенно замолкает на секунду, словно решаясь: спрашивать или нет? — петь, а у тебя… есть девушка?  — нет, — тихо выдыхает гуменник в трубку. а может, просто взять сейчас и признаться, что последние три месяца он вообще думает только об илье? решив, что нельзя портить такой хрупкий момент, он просто прощается. признаться еще всегда успеет. — что ж, тогда… до завтра?  — до завтра, — соглашается радостно малинин, отчего-то улыбаясь. — и, петь… спасибо.  а петя ничего не отвечает, но прекрасно понимает, за что его благодарит илья — за то, что он сделал первый шаг и позвонил; за то, что честно ответил на вопрос про вторую половинку, подарив надежду; и наконец за то, что впереди — будущее, наполненное совместными воспоминаниями и счастьерадостьтепло. завершив звонок и отложив телефон на тумбочку, петя еще долго лежит неподвижно, глядя в потолок и гоняя в голове разные сюжеты. теперь эта мысль — о том, что они снова будут разговаривать, делиться мелочами, и оба будут ждать этих звонков — греет изнутри сильнее, чем огненно-горячий чай в лютые морозы. «завтра», — мысленно повторяет петя себе, и это слово из шести букв звучит как обещание — завтра будет новый день, новый разговор, новые истории, новые поводы улыбнуться. а может, когда-нибудь, — он надеется, что в ближайшем будущем, — и новая встреча. петя не знает, как сложится дальше, но сейчас ему достаточно того, что илья снова есть в его жизни. и единственное, что гуменник знает точно, это то — что даже если земля покроется трещинами, утонет в лавовых реках, и все полетит в тартар, он будет стоять рядом с малининым, не вздрагивая.