Держать строй

Сейчас Полироль, кофе, оружейное масло. Голоса, шорохи, надсадный скрип одного из диванов. Китель давил на плечи: тяжёлая шерсть, подкладка, слишком много металла у нагрудного кармана. Подтяжки для рубашки впивались в бёдра. Пахло химчисткой. За окном слышно было, как выстраивается оркестр. Глядя в узкое зеркало на шкафчике, Баки поправил берет и развернулся лицом к командной комнате. Все успели переодеться в форму, каждый был чисто выбрит и даже причёсан — как на парад или как на похороны. Всего одиннадцать человек вместо двенадцати. Один из столов был абсолютно пуст. На лицах вместо скуки все старательно изображали ублюдочное веселье. Значит, как на похороны. В соседнем углу Роллинз поправлял на Эймсли форму — вот поднял руку, коснулся берета. Рука была бледной, посеревшей — лицо у Эймсли розовым от стыда и живым. Подумав, Баки шагнул поближе. — Помочь? — Да, — не оборачиваясь, бросил Роллинз. — Переставишь ему руки из жопы в плечи? В другой раз Баки улыбнулся бы, в этот раз губы дёрнулись и сдались. — Это стандартная комплектация, — отозвался он. Горло сегодня слушалось плохо, сквозило, хрипело. — Первый год точно. — Служит-то он не первый год. — Дёрнув плечом, Роллинз отступил на шаг. — Ну что, похож на человека? Почти на каждом парадка сидела неплохо. — Всё нормально, — ответил Баки ровно, имея в виду сразу всё. Всё вокруг. И он вдохнул, собираясь сказать что-то ещё, когда шаги раздались в коридоре. Тяжёлые, размеренные — металлические набойки по полу. Голова вдруг стала пустой и оглохшей. Кровь вся прилила к горлу, к животу, к груди — всё остальное замёрзло и ослабело. Кто-то ещё договаривал историю. Где-то по ботинку скребла щётка. — По местам, — негромко сказал капитан. — Ну, поехали, — пробормотал Джек, выпрямившись. Было ещё слишком рано, вот что Баки хотел сказать. Рано и странно прощаться. Ещё не время. Ещё звучали какие-то слова, шаги приблизились к самой двери, и все запоздало встали и замерли, стихли.    Дверь открылась настежь, до упора. Привычно, как много лет до этого, командир зашёл внутрь и остановился сразу за порогом. Слишком обнажённым было лицо без щетины. Слишком непривычной была ткань парадки — после бесконечных мультикамов, пахнущих дымом и смазкой. В неярком дневном свете вызывающе блестели медали. Силуэт, обычно массивный, расширенный разгрузкой, казался потусторонне стройным. Он оббежал комнату взглядом — планомерно, как объектив камеры. Далеко и близко Баки увидел его остекленевшие глаза. Прямой, как одеревеневшей, рукой он закрыл дверь. Стряхнул берет, одним движением плюнув во все традиции. Оскалился. — Что, все чирлидерши в сборе? — выговорил он и привалился к двери. — Реснички подкрашены, трусики подтянуты? Издалека Баки услышал судорожный смешок. Второй, третий. Вот заржал Роллинз. Вот комната дрогнула. Щерясь, командир поднял ладони. — Спокойно, лобзаться будем позже. Капитан, группа готова к выходу? Или как порядочные дамы опоздаем на полчасика? Улыбаясь только губами, капитан кивнул. — Готова. Против воли Баки почти замотал головой. Роллинз стоял рядом готовый к прыжку, к марш-броску, к затяжному бою. Эймсли был похож на ребёнка, потерявшего в толпе мать. Оба медика смотрели в стену невидящим взглядом. — Тогда выдвигаемся, — бросил командир и вернул берет на место привычной рукой. Она знала много парадов и много похорон. — Поглядим, сколько полковников я собрал. Он развернулся, открыл дверь. Плавным движением капитан его догнал, но обгонять не стал. Джек шагнул следом, и все пропустили. — Опаздываешь, Роллинз, — рявкнул командир из коридора. Почти весело. Беззаботно. Комната стремительно пустела. Баки сдвинулся предпоследним. Пол казался далёким, стены — выпуклыми и нечёткими. Позади него Эймсли выключил в командной комнате свет — был щелчок, и пульс подскочил до боли за грудиной. Изо всех сил переставляя ноги, Баки догнал Миллера, последнего в колонне. Сомкнулись гулкие коридоры. Встречный лейтенант мазнул по ним всем взглядом и отступил к стене, пропуская процессию. Впереди наконец проступил яркий солнечный свет. Отчётливый и ровный ритм шагов вдруг стал далёким гулом. Всё было по-настоящему, получалось. Последний день. Проводы. Сегодня командир здесь — завтра уже не будет. Мысль пожила в голове пару секунд и умерла. Там, снаружи, оркестр затянул марш, и вместе со всеми Баки вышел на свет. Шаги отдавались в ступне и поднимались к слабым коленям, оттуда в грудную клетку, оттуда в глаза. Он не хотел идти. Не хотел. Потом стало тихо. — Группа, стой. Он впечатал каблуки в раскалённый бетон. — На-пра-во. Он развернулся вместе со всеми и увидел тенты, растянутые для дорогих, и не очень, гостей. Второй ряд одинаковых кресел был заполнен весь, и он знать не хотел, что эти люди в высших чинах делают каждый день. Первый ряд, куда обычно сажали жён и детей, где часто были воздушные шарики, нелепые открытки, слёзы, — пустовал. — Равняйсь. Повернув голову, Баки увидел замершее уже лицо Эймсли, почувствовал не по-детски крепкое плечо. — Смирно. Баки замер. Воздух был раскалённым, плотным, удушливым. Солнце пекло. Он видел наконец площадку между строем и трибунами. Видел, как командир, отделившись от всей их группы, вышел вперёд и остановился в центре — одинокий силуэт посреди голого бетона. Солнце заливало его целиком. Лицо издалека казалось не выверенно-ровным — безмятежным.  Тело — не стоически напряжённым, а почти расслабленным. Вроде как «можно мы уже закончим и пойдём пить пиво?» Оркестр снова что-то затянул. В центр вышел принимающий офицер, вряд ли знавший командира дольше пары часов в сумме. Теперь в центре их было двое плюс почётный караул, и это было неправильно, неправильно, как отдать свою руку, ногу, глаз чужому человеку. Заиграл гимн. Все замерли, и всё замерло. Баки замер. Медь, барабаны, такой грохот, от которого вибрировала кожа. Пыль и солнце, бесконечное марево. Как далеко были эти люди в центре, как далеко был командир. Не моргая, Баки смотрел перед собой, и постепенно ткани, береты, плечи, ладони — всё занесло пылью, всё размылось. Он не хотел здесь быть. Хотел быть где-нибудь ещё. Когда-то В спортзале, может быть. Гулкие стены, лязг железа, то молчание, то перепалки. Командир никогда не начинал без круга почёта по залу, бросал: «Моя бабка жмёт больше тебя, шевели жопой». Кто-то отвечал: «Кто угодно жмёт больше твоей бабки, Рамлоу, она умерла лет 10 как».  Кто-то всплёскивал руками: «Блядь, а я же ей вчера присунул». Лицо у командира светлело, усмехалось. Он всегда растягивался упорно, долго, огрызаясь: «Суставы не казённые, отъебись». Шёл на перекладину небрежно, расхлябанно. Постепенно веселье из него выбивало, и он подбирался, и чаще всего его страховал Джек. Они молчали оба, работали до упора, и никто больше к ним не подходил, никто с ними не разговаривал. Что-то важное было в том, чтобы на них смотреть обоих. На подвижные мышцы и сосредоточенные лица; блеск кожи, суставов в пронзительном свете. Живые и двигаются, вот что было важно. В спортзале, в первый год, Баки задерживался на половину вечера, чтобы загонять себя до полного оцепенения. На второй месяц командир к нему заглянул.  Через два часа он, сидя на коленях, пытался пить воду, а та расплёскивалась на лицо и на грудь, и ладони были в кровавых мозолях. «Ложись», — велел командир прямо у кулера, и он без вопросов лёг, готовый закрыть глаза. В голове тогда было оглушительно безмятежно, ни единой мысли, ни единого порыва. Даже сон не был желанием — просто тело выключалось, как перегоревший механизм. Ещё полгода командир заходил два раза в неделю и до хрипоты орал команды, пока всё не успокаивалось насовсем. Сейчас Оркестр доиграл. Очень тихо стало на плацу. Баки моргнул. Командир стоял недвижимо и несгибаемо. Расплывчатый от марева полковник шагнул к микрофону. — Дамы и господа, мы собрались здесь сегодня, чтобы чествовать мастер-сержанта Рамлоу в связи с его уходом в отставку после двадцати девяти лет преданной службы Армии Соединённых Штатов. Ещё частично Баки лежал на полу спортзала, глядя на блестящие перекладины турников. — Мастер-сержант начал свою службу в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. В семнадцать лет, и первого апреля — это Баки помнил, но только с чужих слов. Ему тогда не исполнилось даже месяца, и в тот день он, наверное, пускал слюни в колыбели. Динамик металлически лязгнул. — По окончании базовой подготовки и школы парашютистов был направлен в 82-ю воздушно-десантную дивизию. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году успешно прошел отбор в Силы специального назначения. В тот день, наверное, Баки прочёл первую детскую книжку и принёс маме открытку. Он не знал, и не хотел знать, и не хотел слышать. Он сидел за рулём хамви, краем глаза глядя на командира, но слова до него всё равно долетали. «Ветеран многочисленных боевых развёртываний». «Несокрушимая свобода», «Иракская свобода», «операции на территории Африканского командования». Он лежал на песке, подложив под голову рюкзак, и сквозь прикрытые веки смотрел, как командир заваривает кофе на походной горелке. Движения у того были привычными и свободными, лицо почти расслабленным. В палатке было темно, но где-то далеко у города сверкали бесчисленные вспышки. «Занимая должность сержанта группы, проявил высочайшую компетентность в обучении личного состава». Баки распахнул веки. Они все тут стояли как на полке супермаркета — одиннадцать «обученных». «Награжден орденом "Пурпурное сердце", Бронзовой звездой с литерой "V" за доблесть». И это была не инвентарная ведомость на складе, и не таким тоном, и не этому человеку нужно было это говорить. Почти дёрнувшись, Баки всмотрелся в командира. Динамик всё ещё гремел. Речь продолжалась. Много же, наверное, усилий нужно было, чтобы уместить двадцать девять лет в пару строк и ничего полезного так и не сказать. «За исключительно выдающиеся заслуги президент Соединённых Штатов с гордостью вручает орден «Легион почёта». Ещё пару месяцев назад Джек и командир поспорили, случится ли это или нет. Как наяву Баки услышал далёкое, хриплое: «Сука, да лучше бы шоколадную медаль дали. И бутылку. На которую я сяду, блядь, как только выйду за ворота». Полковник сделал шаг вперед. На солнце блеснула тяжёлая медаль на красно-белой ленте. Наклонившись, он быстрым, привычным движением приладил очередную булавку туда — в ровные ряды старых планок. Отступил на шаг. Вскинул руку в салюте. Командир ответил тем же. Даже не сказать было, что позавчера он ещё сидел в командной комнате небритый и помятый, закинув ноги на стол.  Больше, однако, он туда не сядет. Динамик замолчал. На чём-то и где-то, когда-то речь закончилась. За спиной у полковника почётный караул сложил флаг в строгий ровный треугольник. Все картинки, какие только могла вынуть память, незаметно осыпались. Напрягая глаза изо всех сил, Баки всмотрелся, как командир вытянул ладони за флагом. Руки у него не дрожали. Пальцы гнулись. Полковник отступил назад, и командир повернулся лицом к строю, и Баки едва услышал команду, и оркестр грянул марш. Это значило, что пора идти. Баки знал, что развернулся, и знал, что ноги двинулись — не чувствовал ни одной мышцы. Горло, оказалось, высохло и сипело, выжженный бетон был очень далеко. По очереди все проходили мимо командира, напоследок отдавая честь. Вот вскинул ладонь капитан, вот Роллинз. Думая только о руках и о ногах, Баки дошагал. Тоже вскинул ладонь, по команде повернул голову направо, чтобы посмотреть командиру в глаза. Момент вроде был такой, когда жёны и дети обычно рыдали, когда колени у всех подгибались, когда нужно было особенно сцепить челюсти. Угол рта у командира дёрнулся. Глаза, зелёные на свету, смешливо блеснули. «Ты совсем охуел», — почти сказал Баки. Почти выкрикнул из глубины груди. Марш отнёс его в сторону. Вместе со всеми он, ещё ошалело моргая, вернулся в тень коридора. Миллер уже расстёгивал на кителе пуговицы, а оркестр ведь ещё надрывался. Капитан открыл дверь командной комнаты и сам включил свет. Джек мгновенно влез руками под диван и вытянул тяжёлый кованый ящик. Вчера Баки положил туда всё, что смог придумать, и уже тогда ему показалось, этого ничтожно мало. Синхронно все потянулись снимать береты, стаскивать всю парадку, и он последовал примеру. Капитан включил кондиционер. Распаренная кожа под холодным воздухом расплавилась и обмерла. — Так, вручаем это говно, — объявил Джек, перекрикивая шорохи, стуки, голоса, — и едем. — Так точно, сэр, — откликнулся ему одинокий голос Эймсли. Остальные покивали. Баки кивнул тоже. День был долгой, бесконечной дорогой, которую нужно было просто пройти от начала и до конца. Комната кружилась вокруг, пока он стаскивал форму, пока натягивал футболку и джинсы. Комната кружилась, и он думал, что знал её шесть лет назад. Когда-то Шесть лет назад на двери висела бумажка. На ней кто-то аккуратным почерком сына пастора вывел: «Стучать только в случае пожара или третьей мировой». Точно следуя инструкции, Баки открыл дверь и вошёл без предупреждения, без стука. Секунду это его ещё волновало, а потом глаза охватили всю комнату. — Сержант Барнс прибыл для прохождения службы, — рявкнул он машинально, сделав последний шаг вперёд. Сознание уже бежало. Два мужика — у каждого по длинной, густой бороде — в углу рубились в приставку. Другой лежал на диване, закинув ноги в шлёпках на подлокотник, и в руках у него был сборник кроссвордов в яркой обложке. За столом неподалёку человек с собранными в тугой пучок волосами что-то торопливо писал. На вид он был самым молодым, и Баки успел подумать, что это, наверное, капитан — но обратиться не решился.  В рейнджерах за «сэр», обращённое не туда, его бы вздёрнули быстрее, чем он успел бы извиниться. У другого стола сидели двое. Один — за столом, другой — на столе. Оба заросшие — один неряшливо, второй придирчиво-аккуратно. Длинные волосы, футболки, треники, шлёпки. Никто из этих двоих не повернулся. — … ну и короче, — говорил «аккуратный», явно охлаждая ладонь о свежую банку газировки, — этот дебил решил, что платить старосте баксами не комильфо, мол, мы за сохранение местных традиций. Выменял у какого-то бедуина козу за пайки. Мы, сука, стоим посреди города, я думаю, нас сейчас или задушит толпа, или расстреляют нахуй, а этот конченный приходит, блядь, с козой. Да сэр, есть сэр — затаскиваем тварь в машину. Выезжаем. Останавливаемся. Почему? Сраная коза жрёт провода. Нам пидорить ещё хуеву тучу километров, а у нас вторая машина чуть не осталась без связи, причина: коза, блядь. Я у неё лично кабель изо рта выдирал и думал, нахуя я живу. — Ну а с козой-то что стало? — уточнил второй без улыбки. — Выебали, как обычно, — бросил первый и без предупреждения развернулся всем телом. На вид он был, может, постарше большинства в комнате. Неподвижное лицо — слишком подвижное тело. Не моргая, Баки посмотрел на него в ответ, и он, едва ли взглянув в ответ, отвернулся. — Джеки, будь джентльменом, подай даме нашатырь. Дама для наших полов тяжеловата, хлопнется в обморок — придётся ремонт делать. Пожав плечами, «Джеки» наклонился и стянул с ноги шлёпок. Застыв, Баки постарался взвесить, чего от него ждут. Он всякое делал. Терпел разное. Не всегда понимал, где «шутить», где отбиваться, где думать об Англии. — Тише, ты её пугаешь, — шикнул тот, что был постарше, и спрыгнул со стола одним резким движением. Очень близко Баки увидел его лицо. Тёмные глаза, еле заметный белый шрам у линии волос. — Золото, ты постоять пришёл, потерялся или всё-таки на службу? Этот человек, любой из этих людей, мог сказать одно слово, и Баки отправился бы дальше ждать другую команду, другое место, другую возможность. — Да я так, — сказал он обычным голосом, изо всех сил стараясь держать плечи прямыми, голову ровной, — тут же клуб любителей рыбалки, да? — Ну да, в экстремальных условиях, — мгновенно отозвался этот человек, не отступив ни на шаг. — Вот смотри, если бы припёрло, кого из нас ты бы съел первым? Баки почти подавился воздухом. Помнил мысль, одну, набатом: что за блядский вопрос? Но выбор, в общем-то, был небольшой. Пара медиков, пара сапёров, пара разведчиков, пара связистов, его собрат-оружейник и командующий состав. Сержант группы — вот, стоял прямо напротив, очевидно. Наверное, лучше было его не есть. Уоррент был неизвестно где, неопознаваем. Капитан — капитаны приходили и уходили слишком быстро. Баки медленно выдохнул. — Капитана. Он ничего не видел, кроме лица человека напротив, но почувствовал на себе ещё один, уже четвёртый, придирчивый взгляд. Тот, кто задавал ему вопросы, изобразил вежливый интерес, после которого обычно следовало наказание. — Ага. Объясни. — Приказы сверху перестанут поступать, — выговорил Баки, — и можно будет спокойно поработать. Телевизор с игрой всё ещё шумел, но он больше не слышал перепалки от тех, кто там развлекался. Остро, импульсивно ему захотелось сказать всё как есть, просто чтобы посмотреть, что тогда будет. Он промолчал, конечно. Потом кто-то коротко хохотнул. Человек напротив него широко и свободно ухмыльнулся. Что-то было дальше, но в памяти он остановил именно этот кадр. Смотрел, как командир, глядя на него, ухмыляется. Сейчас В очередной раз в коридоре раздались шаги. Разговоры затихли, все коллективно побросали журналы, мобильные, чехлы под форму. Запоздало Баки понял, что прилип к стене, как на расстреле, и передвинулся к своему столу, прислонился. Еле успел. Дверь распахнулась, будто её толкнули ногой, и тяжело ударилась о стену. Не глядя, командир скомкал флаг и кинул Миллеру как ближайшему к двери. — Пиздец у вас ебала скорбные, — сказал, стряхивая берет. — Чего расселись? — Так «Тар Хилс» вчера проиграли, мужик, — отозвался док после секундной паузы. Скосив глаза, Баки посмотрел на Джека и торопливо соскочил со стола. Тот не мог говорить. Не мог говорить. — Парни это тебе собрали, — подал голос капитан, кивнув на ящик. Баки, успевший глубоко вдохнуть, торопливо заткнулся. Джека и без него спасли. — Если внутри не стриптизёрша — не интересует, — отрезал командир. — Пакуйтесь в тачки, я припудрю носик и подойду. Кто у нас сегодня трезвый водитель? Баки молча поднял руку и не всерьёз козырнул расслабленной ладонью. Явно подсмотрев, Эймсли тоже поднял руку. — Ты можешь бухать всю ночь, Эймсли, — милостиво разрешил командир и повернул голову. Не первый раз в жизни Баки поборол порыв опустить глаза и съёжиться. — Посмотри на Барнса — какой серьёзный дядя. Всё, пиздуйте, а водителя оставьте. Я ему расскажу, что делать с пьяными уродами. Комната вроде двинулась, вроде зашелестели голоса. «Лепестки роз доставай», «неси платки, придурок», «Барнс, ящик не проеби», «чо, стриптизёрш-то заказывать, шеф?» В перемешанном ручейке людей Баки торопливо нашёл Миллера и вытянул из сжатых, одеревеневших рук того скомканный флаг. Флагом накрывали гроб на похоронах, и всё это показалось ему одной сплошной дурной приметой. Кто-то тронул его за плечо — Эймсли. Не слушая, Баки дёрнул рукой в сторону выхода, и тот исчез. Дверь напоследок хлопнула. Комната вдруг резко стала пустой и полой. Обернувшись, оглянувшись, Баки нашёл командира глазами и втянул в грудь воздух, но слов не нашёл. Тот, даже не посмотрев, подшагнул к ящику, брезгливо приподнял крышку и скривился. — Это мне в новый дом на растопку? Новый дом. Где-нибудь не здесь, наверное, а подальше. С бассейном. — Флаг положи, — еле-еле выдавил Баки и бросил флаг туда, к дивану. Не глядя, командир поймал и расстелил внутри ящика, прикрывая всё, что они собирали месяцами к этому дню. Потом развернулся и неожиданно шагнул навстречу. Очень близко Баки увидел его лицо. Тёмные глаза, еле заметный белый шрам у линии волос. Он ещё пах лосьоном после бритья. И перегретой шерстью. Лицо было настойчиво серьёзным. — Собери личико, ладно? — миролюбиво предложил он, и Баки внезапно почувствовал на себе его руки. Они деловито одёрнули футболку, поправили ремень на джинсах, расправили рукава. — Я не умер, у меня даже руки и ноги на месте. Судорожно сглотнув, Баки кивнул. — Приедем в бар, я тебе возьму детскую смесь и слюнявчик, — продолжил командир, небрежно заправляя ему выбившиеся из пучка пряди за уши. Касания были быстрыми, и каждое что-то выдирало наружу до боли и мяса. — Сядешь в углу и будешь отдыхать. Когда спросят — расскажешь какую-нибудь тупую байку. Можешь рассказать, как мы со Смитом на учениях пизданулись в кактусы и всю ночь выковыривали из жопы колючки. Увековечишь его память. Смит лежал на кладбище в Арканзасе уже три года. — Хорошо, — сказал Баки как можно ровнее и осторожно вытянул вперёд ладони. Наполовину он был уверен, что командир его отодвинет. Ничего не произошло. Тихо захлебнувшись, он расстегнул четыре пуговицы кителя и, помедлив, стряхнул назад тяжёлые плечики. Под тканью рубашки командир дышал чуть быстрее обычного. Напрягаясь всем телом, чтобы не задрожать, Баки стянул рукава с его рук и отложил китель подальше на стол. — Тяжёлая зараза, — сипло выговорил командир и сам потянулся ослабить галстук, расстегнуть рубашку. — Да, — бездумно согласился Баки. На пальцах немного ещё осталось ощущение нагретой телом подкладки. Командир стряхнул галстук, стянул полурасстёгнутую рубашку через голову и наконец отступил на шаг. Развернувшись на каблуках, он открыл свой шкафчик. Обнажились пустые, вычищенные полки с единственным комплектом обычной одежды и заранее собранной сумкой. — Парадку собери, — бросил он и через плечо швырнул на стол рубашку, — и сунь в ваш ящик. Сэкономлю на саване, как все. Как во сне, Баки развернулся сложить китель и рубашку. Командир не знал, но пару месяцев назад Джек сказал. Сказал коротко и ясно: «Он быстро влезет в плохую историю. Если не сможет влезть, то вышибет себе мозги. Можем заказывать венки». Дверь шкафчика грохнула с такой силой, что отдалось в стенах. Командир переложил сумку на стол, кинул поверх рубашки брюки. Под пристальным взглядом Баки, надеясь не дёрнуться, сложил всё в расстёгнутый зев сумки. — Прекрати, — сказал командир просто и ровно. Баки кивнул. Протянув руку, командир ладонью приподнял ему подбородок, мельком коснулся скулы. Почему-то и правда стало легче. — Всё. Поехали. В который раз кивнув, Баки застегнул сумку и, отодвинувшись, подхватил ящик. Командир подтолкнул его наружу и сам выключил свет, закрыл дверь. Ни эту историю, ни многие другие он не рассказал бы даже под дулом пистолета. Когда-то Шесть лет назад на двери висела бумажка, и спустя два месяца от первого дня Баки снова зашёл туда один. В притихшей комнате никого не было, но вещи всё ещё валялись так, будто отряд просто вышел на перекур. Воздух остался прохладным после кондиционера. В первую очередь он дотащил до своего стола пулемёт и только потом включил свет, закрыл дверь. Отчасти ему казалось, кто-то вот сейчас обязательно его окрикнет, одёрнет, и у него наготове было объяснение, какого хрена он здесь забыл один после 17:00. Сержант группы снова был недоволен качеством чистки оружия после стрельбищ. Брать оружие в казармы запрещалось. В командную комнату — разрешалось. Тогда, усевшись за стол, Баки разложил набор для чистки и потянулся, размял кисти и пальцы. Иногда он на долю секунды забывал, где находится, и знал, что это от недосыпа. Слегка разогнать кровь обычно помогало. Лучше было потратить лишнюю минуту, чем облажаться. На часах было уже больше шести. За соседним столом валялась уставная футболка Смита — тот переоделся сразу после 17 так быстро, словно от этого зависела судьба вселенной. У него только-только родилась дочь. Сам он говорил: «Вас, долбоёбов, много, а дочь у меня одна». Сержант группы говорил: «Отстаньте от парня, это реально чудо — какая-то бедняжка вышла за него замуж». Встряхивая кисти, Баки зачем-то представлял, как мог бы выглядеть дом Смита. Это и вправду ведь было чудо, наверное — Смит кого-то любил, кто-то любил его в ответ. Лоусон говорил: «Нет, если жениться — то только на такой». Сержант группы говорил: «Погоди год, потом поговорим. Если девка с ребёнком будет не во Флориде с новым суженым — тогда да». Дверь тихо открылась, и, едва заметив знакомые часы, Баки вскочил на ноги. Жизнь принесла ему как по заказу сержанта группы, и он всем своим существом пожалел, что решил размять ладони. — Сержант, — сказал он ровно, заложив руки за спину. У того было удивительно спокойное лицо. Расслабленная челюсть, растрёпанные волосы. В таком виде не приказывают, наверное, опять таскать ящики, чистить весь арсенал до синевы или прокладывать заново маршрут. «Этот мост взорван, медику оторвало ноги, транспорта нет, эвакуации не будет, пошёл заново, три минуты». — Сколько времени, Барнс? — спросил он почти ласково и, неторопливо закрыв дверь, прошёл к холодильнику. Охолодев, Баки посмотрел на часы. — Восемнадцать тринадцать, сержант. Значит, нельзя всё-таки было заходить в эту комнату одному. Нельзя, и это значило, что он ошибся, и его выгонят, и тогда ему придётся поехать домой и сказать. — Во сколько заканчивается расписание? — продолжил сержант, хлопнув дверцей. Достал он только одну банку, и на автомате Баки предположил, что для себя же. — В семнадцать ноль-ноль, сержант. Но он подошёл вплотную к столу и поставил банку не на своей стороне. — Можешь мне не верить, но мама, когда вывалила меня на свет, по-другому меня назвала. От неожиданности Баки случайно заглянул ему в глаза. Он как-то нехорошо усмехнулся. Рамлоу. Остальные звали его по фамилии. — Сядь. Где твой дружок-пирожок? — Роллинз? — осторожно предположил Баки, опустившись на стул. Прямо перед собой он видел ладони сержанта, тяжело упирающиеся в стол. Кто вообще мог быть ему «дружком»? Разве что старший оружейник. — Не знаю точно, с… Вероятно, дома. — Дома. Это значит, что ты должен быть там же — или вы оба должны быть здесь. Или ты припёр пулемёт полюбоваться? Вцепившись в стол, Баки постарался собраться. Теряться было нельзя. Замолкать было нельзя. Он не мог вернуться домой и сказать. — Днём кто-то мне сказал: «Почисти это говно до блеска, Барнс». Поэтому я взял на себя ответственность. Подтащив себе стул, сержант сел напротив. — Да, ты у нас ответственный. Минимум трижды в неделю в 17:30 заходишь в спортзал, а выходишь после девяти. Говорят, в казарме подсумки себе перешиваешь и шнурки перезавязываешь по десять раз. Выпрашивал у Лоусона его медицинские книжки для извращенцев. И это всё почему-то было плохо. Наверное, потому, что это время нужно было тратить на чистку или на что-то ещё. Но Баки готов был узнать, на что именно, и больше никогда, никогда не тратить время зря. — Попей, — велел, или всё-таки предложил, сержант. Осторожно опустив глаза на банку, Баки разглядел витиеватую надпись «Dr.Pepper» и, помедлив, оторвал язычок. Сержант — Рамлоу? Брок? — такое не пил. Но смотрел вроде без осуждения, и Баки несмело сделал глоток. Горло, оказалось, было сухим, а от глотка стало легче. — Я подам рапорт с запросом провести тебе психиатрическое обследование повторно, — слитно и чётко сказал сержант, и банка вдруг стала бесконечно тяжёлой. Сладкая газировка плеснула обратно в рот. Придётся поехать домой. — Если это необходимо, — потерянно выговорил Баки, зная, что это никуда не годится и никак его не спасёт. Он вцепился руками в колени. — Я пройду обследование и вернусь. Я ещё не все книжки дочитал. Ну, которые для извращенцев. Неспешно и въедливо сержант осмотрел его сверху донизу и, наклонившись, отодвинул пулемёт. Так было близко и неуютно. — Если ты сейчас огрызнёшься снова, то вылетишь с таким диагнозом, что тебя не возьмут даже сортиры мыть в пехоте. Это понятно? — Так точно, сержант, — ответил Баки так быстро, как мог. Он дышал слишком быстро, трясся слишком откровенно. Нужно было это и правда прекратить. Сержант медленно кивнул. — Хорошо. Теперь давай начистоту. У тебя на лице написано, что ты приличный мальчик, нежнее маминого поцелуя. Тебе бы подошло выращивать цветы или там учить детишек. Ты сходил в рейнджеры, оттрубил четыре года, все скидки на образование и прочую поебень получил. На кой хер ты здесь? Изо всех сил Баки вдохнул, и сержант поднял ладонь. — Подумай тщательно. Ты умеешь. Вариантов, на самом деле, было всего два — сказать как надо или сказать как есть. «Как надо» Баки делал — старался делать — все шесть лет армии, и это привело его сюда. И он не мог отсюда уйти. Он не мог поехать домой. Не имел права. — Все близкие мне люди, — начал он и почему-то неловко запнулся. Близкие, наверное, это как у Смита, когда в 17:00 срываешься с места, чтобы поскорее оказаться рядом. — Все близкие мне люди считают, что я герой. К его удивлению, Рамлоу, сержант, не расхохотался. Даже не фыркнул. Смотрел молча и тяжело. — Я просто хотел продвинуться… — продолжил Баки и безнадёжно запнулся снова. — Я не хотел их подвести, но хотел найти более… более подходящее мне место здесь. Работа с местным населением и всё остальное виделись мне… подходящим местом. Только я не очень умею говорить. — Когда-то умел. Недавно умел. Он встряхнулся. — Поэтому пошёл в сержанты по оружию. Лучше получается. Вытянув руку, сержант щёлкнул по банке. Вздрогнув, Баки машинально отпил и, чуть не захлебнувшись, торопливо добавил: — И я не псих. У меня никогда не было галлюцинаций или приступов. Я умею сохранять концентрацию. — Я знаю, — размеренно отозвался сержант. — Но ещё ты, скорее всего, из тех, кто по ночам слышит плач детей и женщин. Сделай себе одолжение — уволься, найди нормальную работу. Ты будешь хорошим механиком. Как воздушный шар стремительно раздулся в груди, и Баки зачем-то улыбнулся во всё лицо, и почему-то сержант, замерев, посмотрел на него с невнятным и нечитаемым выражением. Потом он вспомнил, что всё началось с плача и трупов. Улыбку стёрло. Потом вспомнил и остальное. Не знал только, как уместить это в несколько слов. Как объяснить, насколько хрупка гордость, которая ему доставалась, и насколько тихо было по ночам в съёмных углах, где он останавливался на отпуска. — Я умею только вот так, — сказал он осторожно, стараясь подготовиться к тому, что может быть. Сержант скривил угол рта, но почему-то промолчал. Секунду. Две. Три. — Ужасно, — провозгласил он в конце концов и порывисто встал. — Три дня и три ночи я буду плакать в подушку, Барнс. Снова подойдя к холодильнику, он достал оттуда новую банку и, вернувшись, сел. В руках у него, оказалось, был энергетик, и Баки удивлённо моргнул. — Разбирай эту залупу, — деловито велел Рамлоу, кивнув на пулемёт. — Почистим и пойдём по постелям. Тебе нужно поспать. Скажи своим женщинам, пусть сегодня не рыдают. Баки всё ещё моргал, не понимая ничего. — И можешь снова огрызаться, — добавил Рамлоу, ткнув его ногой под столом. — Понял? Давай, шевели жопой. С трудом кивнув, Баки собрался. Часом позже сержант проводил его до казармы «как девку на свидание» и, едко пожелав «спокойных снов», исчез. Кто-то, может, и плакал в ту ночь, но Баки ничего не слышал. Перебирал этот час в командной комнате так, как другие перебирают первый секс или свадьбу. Сейчас За воротами базы с равнодушным видом курил Роллинз. Его джип был припаркован рядом, и Баки почти вспомнил.  — Ты ключи не взял, долбоёб, — угрюмо сказал он на опережение и, сунув руку в карман, достал связку. — Подбери сопли, — посоветовал ему командир прежде, чем Баки успел ответить. — У меня две сиськи, но нянчить вас обоих я не буду. Давай, рассаживай нас. Качнув головой, Джек молча открыл багажник и — выразительно учтиво — двери в салон. Уложив ящик, Баки забрал у него ключи и влез на водительское кресло. Командир сел рядом, Роллинз, чертыхнувшись, забрался на заднее сидение — вышло сразу две картинки в одной. Почти что так они ездили последние три тура, но без Джека — тому всегда доставалась последняя, замыкающая машина. Почти что так они катались «проветриться», но Баки никогда не был за рулём — только на заднем сидении. «Полиция, Джеки, аккуратно, не привлекай внимания. Мы везём ребёнка без детского кресла». Встряхнувшись, Баки завёл двигатель, настроил воздуховоды командиру, чтобы было свежо. Тот, как назло, открыл себе окно, впустив жару, и уложил на дверь руку. — На восьмидесятую милю, командир? — ляпнул Баки, ещё думая о том месте — дряном баре с дешёвыми девичьими коктейлями. Ровно на границе восьмидесяти миль, дальше им нельзя было ездить без рапорта. Командир резко повернулся. Баки успел подумать, что зря вообще вспомнил то место, — и только потом осознание его окатило. Он схлопнул челюсть, сжал руль, торопливо надавил на газ — а было ведь поздно. — Ты слышал, Джеки? — оживлённо спросил командир, обернувшись через сидение. Джек, может, пожал плечами, может, просто промолчал. Стиснув руль, Баки смотрел на дорогу. — Что бы на это сказал капитан? Я-то думал, он у нас командир, единственный и неповторимый. — У нас каждые два года новый единственный и неповторимый, Брок, — или ответил, или огрызнулся Роллинз. — А ты достопримечательность. Почему-то командир не ответил сразу. База проплывала по правую сторону машины и всё никак не заканчивалась. Воздух снаружи был густой, и тишина густая. — Но всё равно, — протянул командир как-то устало и глухо, — ты же офицер, Роллинз. Сделай там выговор, прими меры по восстановлению дисциплины. Баки молча смотрел на дорогу. Судя по шороху, Роллинз пересел. На периферии зрения видно было, как командир откинулся целиком на спинку сидения. — Ну не при людях же, — пробормотал он спустя пару секунд, и Баки рискнул чуть повернуть голову. Джек с выражением усталого смирения разминал ему плечи. — Но ладно, мы договорились, можем обойтись без выговора. Барнс может называть меня командиром. Или господом. Ты сломаешь мне ключицу. — Мы поэтому никогда не садились в одну машину за границей? — попробовал Баки, не зная, может ли быть здесь, не зная, провинившийся ли он всё ещё или уже нет. — Ага, — отозвался командир — не командир, Рамлоу, Брок, сержант, как угодно. — Она бы сразу перекрасилась в радужные цвета. А ты думал, это чтобы не класть все мозги в одну корзину? Нет. Где ты вообще тут видел мозги? Роллинз вроде бы едва заметно улыбнулся. Баки улыбнулся тоже. Запрокинув голову, закрыв глаза, командир лежал на сидении, и лицо у него было расслабленное, почти спокойное. База наконец закончилась. До Фейетвилла оставалось ехать от силы минут десять. Если не думать наперёд, может, даже очень счастливых минут. Об этом тоже нельзя было рассказывать. О чём тогда?  Когда-то Он почти не помнил первый тур здесь, уже с беретом на макушке. Всё начиналось в залитом солнцем аэродроме, а потом скатывалось во вспышки в темноте. Изматывающую жару. Очертания развалин домов на закате. Обнесённый колючей проволокой дом какого-то богатого человека, который они укрепили как смогли — а могли они немного. За питьевой водой нужно было ездить. Одну из таких вылазок пришлось отбивать боем, но бой Баки не помнил — только ощущение до. «Они задерживаются, а значит, не вернутся. Не вернутся». Формально, они помогали местным силам в освобождении города. Неформально это мало чем отличалось от того, что Баки уже видел, только их почему-то было двенадцать вместо привычной роты. Смит говорил: «Помню, нам как-то «котиков» прислали. Они припёрлись, и один на меня смотрит круглыми глазами, спрашивает, где все». Капитан говорил: «Мы и так спим друг у друга на коленях, куда нам ещё людей?» Командир говорил: «Самое смешное, что как только и мы, и котики, и все прочие личности отсюда съебутся — всё станет как было». Шесть месяцев были отрывками и пеленой из гула генераторов, двигателей, пулемётов. В последний день весь их «дом», сохранившийся хорошо если на две трети, нужно было отмыть, а вещи — собрать. Часы на коленях в грязи Баки пересчитывал и описывал оружие, боеприпасы, всё подряд. Роллинз, тогда ещё его «дружок-пирожок», делал то же самое. Закончив, они, не сговариваясь, легли на пол, плечом к плечу, и посмотрели в потолок. Через пять минут, или через час, или через сутки пришёл командир и взглянул на них сверху вниз, забавный с такого ракурса. «Вот так рождается любовь, — сказал он, с головы до ног в солярке, нагаре, земле и песке. — Когда дети, голубки?» В голове тогда ровно и тихо звенело. Баки не мог смеяться, даже улыбнуться не мог. По ощущениям на груди лежал грузовик. Но ему было хорошо. Насколько может быть, если под кожей килограммы взбитого, перетасованного мяса. Почти всю ночь они мыли, собирали и вычищали пыль, но пара часов до рассвета всё равно осталась. Никто ничего не говорил — докуривали оставшиеся сигареты, передавая друг другу остатки. Хотелось есть, пить, блевать, орать. Как только солнце занялось, приехал автобус.  Все пожитки нужно было грузить на узком бетонном пятачке, зажатом домом и заборами. Оружие было уже разряжено по правилам. «Если что, хватаем Смита за ноги и машем. Он сойдёт за оружие ближнего боя». Рации постоянно орали. Кейсы, мешки всё не заканчивались. Выл генератор. Вещи передавали по цепочке. Баки как младший ответственный её открывал, Роллинз — заканчивал, и если бы что-то случилось, было кристально ясно, кого не станет. На последнем кейсе Баки ощутил, как кто-то рванул его за руку, и, не думая, метнулся вперёд. Вперемешку, без порядка и без звука, все ввалились в автобус, и двери захлопнулись, и колёса пронзительно завизжали о бетон. В глухом, гулком бронированном гробу всё казалось: сейчас будет удар. Взрыв, очередь, что-то. Казалось три часа подряд. Потом автобус выплюнул их на площадку аэропорта. Ноги тогда не двигались, пальцы были как сломанные. Оружие и всё остальное нужно было выгрузить, чтобы автобус могли погнать дальше. Только после им дали войти в терминал и сесть. Док из ниоткуда достал воду, и стаканы пошли по рукам. Баки ничего не видел, не слышал, не знал, кроме этого стакана. Пока он упивался, подскочил клерк с миллиардом бумаг. Капитан их взял, командир как-то оказался рядом и, сощурившись, ткнул пальцем в бумагу, сунул ручку в руки. Тогда кто-то включил звук. Издалека, но очень чётко Баки услышал: «Да, здесь пиши. Не ссы, мы десяток на складе взяли — десяток вернули». Чего, интересно, могло быть конкретно десять? Их было десять — размотанных по полу терминала, разлёгшихся под ногами у капитана и сержанта группы. Все вернулись. Заполнив бумаги, капитан наконец опустился на пол, но командир ещё стоял. Бродил туда-сюда мелкими шагами. Многих уже выключило насквозь. Баки не мог уснуть. Из свалки тел поднялся Роллинз и, рявкнув на ходу что-то матерное, подхватил командира под плечо. Они вместе опустились на пол, и там, внизу, командир всем телом мгновенно обмяк. Только руки мелко дрожали, как от глубокого истощения. Кое-как устроившись у своей сумки, он быстро, осторожно осмотрел всех остальных. Баки поймал его взгляд — если бы мог, покраснел бы и отвернулся. Но шея не двигалась. В голове было болото. — Этого я оставлю здесь, — сказал командир. Джек согласно кивнул. Кто-то, док, наверное, сипло и жутко хохотнул. Баки обессиленно улыбнулся. Наверное, это было самым нормальным, что он помнил. Остальное нельзя было говорить посторонним. Никому нельзя было говорить. Сейчас На окраине Фейетвилла стоял бар. Даже не зная адреса, примерно с одной попытки можно было угадать, что это было нужное место. Прямо ко входу кто-то пригнал армейский грузовик, рядом стоял тонированный фургон с интересными номерами. На крыльце у тяжёлых дверей курили незнакомые мужики, и многим из них на вид было тоже лет сорок. Больше, наверное. Командиру уже исполнилось сорок шесть. — Видишь седого с усами как у техасского шерифа? — бросил командир, повернув голову. Он уже успел выпрямиться, подобраться, поправить волосы. Баки кивнул. — Да. — Это твой напарник на сегодня, от парашютистов. Должен быть ещё кто-то от «дельты», он тебя сам найдёт. Упившихся сразу пакуем по домам, никто не ревёт, не блюёт и не выбалтывает наши секретики, и запомни — ты главная нянечка в блоке. Это понятно? — Да, — повторил Баки и, припарковав машину, заглушил двигатель. Ничего больше не сказав, командир распахнул дверь и спрыгнул на землю. Всё это крыльцо, все эти люди взорвалось голосами. Ещё на ходу командир распахнул руки кому-то навстречу. Перегнувшись через коробку передач, Баки закрыл дверь. Сквозь стекло видно было, как командира обнимают, сжимают, хлопают по плечам, что-то оживлённо говорят. Его приглушённый голос с призвуком охрипшего смеха. — Никто не ревёт, — повторил Баки зачем-то. — Никто не ревёт, — согласился Роллинз и тоже вышел наружу. Там было громко. Гравий под ногами двоился. Заперев машину, Баки оглянулся на Джека, но тот был уже на полпути к дверям, где все ещё братались, потихоньку пропихивая командира в зал. В конце концов на улице остался только «шериф», и Баки подошёл поближе. Тот представился, протянул руку, а имя даже не отпечаталось в голове, даже не задержалось. — Нервничаешь, сынок? — Никак нет… — машинально ответил Баки и запнулся. Сэр? Не сэр? Господи, кем был этот человек? — «Нет, Хью», — поправил «шериф» с улыбкой. По буквам Баки повторил. Всё ещё улыбаясь, «Хью» открыл двери. Зал шумел. Орал. Ржал. По столам уже шли стаканы, бутылки и бочки. Свободно было только в дальнем углу напротив двери, и судя по бороде устроившегося там товарища, идти нужно было туда. Хью туда и повёл — через узкие проходы, через незнакомых людей, через суету и мандраж, хотя могли бы и правда собраться в круг и отрыдать. За тем столом уже стоял рядок бутылок колы, и тот незнакомый бородач приветливо поднялся навстречу. Пожав очередную руку, Баки сел. Всё пространство занимали только, вроде бы, свои. Для такой толпы и правда было бы маловато банкетного зала, осталось только взять весь бар. Людей собралось столько, что он едва нашёл командира глазами. Тот держал за плечи какого-то человека, иногда похлопывая, иногда сжимая. Лицо почти светилось, губы двигались быстро. Примерно с таким выражением он подчас общался со старейшинами деревень. Вроде бы «свой» человек. Улыбчивый, надёжный, безобидный. Прищурившись, Баки смотрел всё равно. Пока ещё можно было. Когда-то Из первой командировки их доставали сутки. Сначала был вертолёт, потом самолёт поменьше, наконец, самолёт побольше, куда напихали, возможно, всю армию одномоментно. За четырнадцать часов через Атлантику автомат врос в ноги, носки окончательно стёрлись о ботинки, и тело до костей пропиталось всеми сортами грязи. Когда шасси ударились о посадочную полосу у Форт-Брэгга, что-то подломилось. Баки подумал: переднее сидение, но оказалось — позвоночник. Он сидел на своём месте бескостный, распластанный, согнувшись пополам, и идея даже попытаться выпрямиться казалась ему очень глупой. Роллинз, открывший в себе второе дыхание, его поднял и выволок в проход. В стройной шеренге Баки вместе со всеми вывалился из самолёта в чистый, прохладный воздух Северной Каролины. Там он забросил за шею ремень автомата, нашёл свою сумку среди других и, неуверенно осматриваясь на остальных, пошёл туда же, куда и все — к дверям гигантского ангара. Их распахнули прямо перед впереди идущими, обнажив сияющее нутро. На белых стенах были развешаны воздушные шары и плакаты, на аккуратных стульях сидело множество людей, меж рядами бегали дети, и оркестр играл. Просто так броситься вперёд было нельзя, но некоторые точно об этом мечтали. Или, может быть, все. Когда сапоги первых коснулись пола ангара, всё взорвалось аплодисментами и криками, и плачем, и снова аплодисментами. Потом адски лязгнул видавший виды микрофон, и по команде шеренга остановилась, и все притихли. Командир батальона затянул речь. Не вслушиваясь, Баки аккуратно, исподлобья разглядывал толпу. Первой на глаза почему-то попалась жена Смита — как срисованная со старых журналов, и даже не порно. У неё по лицу ручьём текли слёзы, но она сидела прямо, расправив плечи, и смотрела ровно на мужа. Ни на кого больше. Больше Баки никого здесь не знал, но и её рассматривать не решился. Микрофон проорал «разойтись!», и он торопливо отошёл в сторону, освобождая место вокруг Джека, дока, остальных. Все встречающие поднялись со стульев, кто-то судорожно хватал в толпе руки детей. Сорвался с места капитан, в секунду растерявший старательно выкроенное лидерское лицо. Воздух взметнулся, и, отступив ещё дальше, Баки пропустил неизвестную ему девушку. Она бросилась Джеку на шею, вцепилась руками и ногами, заставив отшвырнуть баул. Не зная, что ещё сделать, Баки осторожно уцепился за лямку и постарался выбраться из толпы наружу, куда-нибудь в сторону, куда-нибудь подальше. Кто-то схватил его за локоть, и он узнал человека по хватке, по пальцам. Сквозь детей, и сквозь жён, и сквозь чьих-то пожилых родителей командир вытащил его к дверям и прислонил к стене, как лестницу. Было слишком шумно, чтобы говорить, тем более без наушников и микрофона, но Баки сделал жест в сторону толпы, предлагая командиру вернуться — ну, к кому-нибудь. Командир непонимающе нахмурился, поднял ладонь в уточняющем жесте. Секунду Баки ещё думал, как это объяснить, и вдруг понял абсолютно отчётливо. А потом снова перестал понимать. Но, может, командир был в разводе, а дети давно выросли, может, далеко работали или не могли просто так отпроситься, мало ли. Всё равно это было как-то неправильно. Ангар весь цвёл радостью, люди плакали, обнимались. Повернув голову, чтобы не пялиться на командира, Баки случайно поймал взглядом Лоусона. Тот был на год старше, тоже жил в казарме, говорил: «Ещё пара годков, потом доучусь на медика и утоплюсь в баксах». Его обнимала девушка в светлом платье — обнимала, сжав всем телом и уткнувшись ему в плечо. Потом вроде стало чуть тише. — Пойдём, заберём вещи, — прикрикнул командир, наклонившись очень близко, и Баки послушно пошёл. Они забрали сумки у Смита, у обоих медиков, у Роллинза и дёрнули кого-то третьего забрать оставшееся. Обвесившись баулами, они дошли до командной комнаты — выцветшей и запылившейся немного за полгода. На столе дока лежал плетёный браслетик, забытый в последний день. — Разгребём говно, и по домам, — объявил командир, но дверь не закрыл. — Ты иди, Барнс, останься. Вообще-то оба оружейника должны работать, но Роллинз сегодня будет работать только хуем. Даже не думая протестовать, Баки перетащил одну из сумок на стол и расстегнул молнию. Позади хлопнула дверь, командир про себя пробормотал: «Ну и где эта хуйня?» — потом включился кондиционер. Но всё-таки немного интересно было, вот как оно. То есть — вернуться домой к семье. Ну, то есть, наверное, тогда дома ужин и кровать расстелена, и тебя много обнимают, ну или — как пойдёт. То есть это приятно, но и ответственности много, так? И потом, жена может уйти. Тогда это ужасно — если ты только вернулся, а у тебя на столе бумаги о разводе.  Командир взвалил другую сумку на соседний стол и вывалил наружу вещи. Встряхнувшись, Баки постарался сосредоточиться на деле. Но всё-таки же интересно, да? Правда, непонятно, что говорить вот так, в первый день. Мол, был.. где-то. Делал что-то. В одном из жилых домов, где ещё уцелели квартиры, мальчик — лет восемь на вид — влез под кровать, наверное, ещё в ту секунду, как вылетела дверь. Союзники выволокли его из комнаты за руку, и слышно было, как с оглушительным хрустом она сломалась. Ну, может быть, и не обязательно было что-то объяснять. Наверное, можно было вот поговорить о детях, о том, что было здесь, дома, посидеть рядом, в конце концов. Здорово, так? Стиснув челюсти, прикусив язык до крови, Баки взялся за следующую сумку. В командную комнату заглянул док и, сбросив остатки вещей, дежурно предложил помощь. — Не, у нас тут холостяцкая вечеринка, — лениво отозвался командир. — Бывай, старик. — Я младше тебя на пять лет, «старик», — донёсся окрик уже из коридора. Постепенно подтянулись и остальные. Сумки всё не кончались, вещи всё накапливались, и в ушах надсадно, удушливо шумело. Но, на самом деле, всё это было только к лучшему. Может, получится проспать до полудня. — Как ощущения, Барнс? — внезапно спросил командир, когда вроде бы у бесконечного дня наметился какой-то конец. — Ты нашёл свой смысл в «работе с местным населением»? Наверное, Баки фыркнул, или это был такой вздох, или всхлип. — Конечно, сержант, — ответил он через силу, через едва шевелящийся язык. — «Угнетённых — освобождать!» Может, командир усмехнулся, может, никак не отреагировал, но точно ничего не сказал. Баки ждал очень долго, ждал, отчаянно пытаясь шевелиться чуть медленнее, чем должен, но ничего не происходило. В конце концов командир размашисто отряхнул руки и размял плечи, и стало понятно, что вот сейчас нужно будет, наконец, разойтись. Ничего страшного в этом не было, конечно. Ничего такого. Почему-то он всё ещё молчал, и, заставив себя не оборачиваться, Баки закончил с последней сумкой. Значит, вот сейчас. На пару минут позже — это уже было много. — Поехали, — бросил командир. Надтреснуто, но отчётливо, резко. Не осознав, Баки развернулся. Наверное, у всех просто мозг совсем поплыл. — Я живу в казарме, — сказал он осторожно, и командир вздохнул с многовековой усталостью из-под тонн пыли. — Да, и я на твою комнату регулярно подаю отчёты, идиот. Поехали. Я тебе шарики надую и на руках покручу, как невесту. Баки не понимал. Не мог понять. Мозг, наверное, прямо в ту секунду вытекал у него из ушей. Взяв его за плечо, командир подтолкнул его к выходу, и он пошёл как во сне. Собрал свои пожитки, спустился по всем лестницам, прошёл по всем коридорам, сел в материализовавшееся из воздуха такси. Пока он сидел на заднем сидении, отчаянно вжавшись в стекло лбом, что-то невозможно едкое ворочалось в желудке. Когда командир открыл ему дверь и бросил: — Ты задыхаешься, — он понял, почему. Это всё была статья. Трибунал, если подсобрать доказательств. Доказательство было — вот оно. Баки не имел права стоять у этого дома. Точнее, командир не имел права его приглашать. Везти. Неважно. Неважно. Но в гулкой, пыльной, высушенной прихожей он решился. Надо было. Его не за тем взяли в отряд, чтобы он мялся в вопросах безопасности. — Рамлоу, это статья, — сказал он еле слышно, выдохнул и замолчал, в секунду испугавшись, что в доме кто-то есть. Там никого не было. Пустые комнаты, по которым гулял вечерний ветер. — Ага, — легко согласился командир. Ему было весело. Ему, блядь, было весело. — Но ты сначала докажи. Впервые лет с трёх Баки закрыл глаза, потому что пока он ничего не видел — ничего вроде бы и не существовало. Не было у него никаких баек. Только чистосердечное признание.  Сейчас Тёмное дерево, уже липкие круглые столы, сизый дым от сигарет и сигар. Голоса, раскрасневшиеся лица, сброшенные пиджаки и куртки. В центре надрывал хриплый голос десантник. — … это всё херня, вы взяли к себе конченного психа. Были, значит, ночные прыжки. У этого перекрутило стропы, купол залип, он к земле летел как мешок с говном. Ну я думаю: ладно, двадцать минут ещё тёплый будет, всё что надо я успею. Но этот урод выпихнул запаску — вот как учили, в сторону, чтоб не перепуталась. Садимся. Я к нему бегу — он сидит купол складывает. Ноги сломаны, ебало ровное, как у обкуренного. Ну ладно, я думал, он потом зассыт прыгать, ну хоть дрогнет немного. Не, первым летал. И лыбился, сука, как на аттракционе. Это была неправда — в том месте, что командир улыбался. Хотя, может, и было когда-то давно. Но Баки знал и помнил наизусть его лицо, когда дело было плохо — такое слегка заинтересованное выражение, как у человека, отыскавшего интересный вопрос в кроссворде. В остальное время командир лицом отражал, как ему похуй. Дослушав, Баки посмотрел на часы. Оказалось, прошёл час. Целый час. Вот он моргнёт, и уже наступит глубокий вечер. Сделав глубокий вдох, он поднял голову и, не вслушиваясь больше, осмотрел зал. Миллер придвинулся к центру, тоже заговорил. Роллинз, опрокинувшись со спинкой стула, вдумчиво кивал раскрасневшемуся — кому-то. Эймсли в дальнем углу уже с кем-то боролся на руках. Старший док лениво мигал официантке. Командир вроде бы слушал всех, постукивая ладонью по спинке стула, прокручивая в руке стакан. Рядом вдруг вынырнуло одно настолько знакомое, что Баки почти сорвался со стула. Лоусон за два года изменился ровно никак, только стрижку сменил на ухоженную. На пальце у него было видно кольцо. Наклонившись к центру, он что-то сказал, а потом вскинул голову. Баки отсалютовал ему банкой колы. Улыбнувшись во всё лицо, он с извиняющимся жестом поднялся с места. Взглянув на него, командир обернулся — и тоже встал. Баки поднялся навстречу. Сложно было что-то сказать. Лоусон всё ещё возвращал те комнаты в казармах, вечера за теми медицинскими книжками, странное ощущение — будто кто-то живёт близко и параллельно сразу. Баки его обнял, стиснул, как было положено. Он уже пах виски, но ещё дорогим парфюмом. — Блядь, я думал, ты давно ушёл, — всё говорил он, и Баки покачал головой несколько раз, прежде чем его отпустить. — Нет. А ты, ну… куда? — Месяц назад получил лицензию, через две недели выхожу в клинику. Дом взял в Бостоне, у жены там родственники, она хотела, ну и от вас подальше. «Здорово». «Рад». «Ну бывай». Что нужно было сказать? Что? — Хорошо, что ты пришёл, — выговорил Баки, и получилось так официозно, что Лоусон недоумённо моргнул. Нужно было это исправить. — Слушай, я трезв, чего ещё ты хочешь.  Наконец-то он понимающе улыбнулся, с размаху хлопнул по плечу, что-то сказал. — Увидимся, — машинально ответил Баки, не зная, правда ли это. Кто-то ещё должен был уйти для этого. Или умереть. Или закатить гигантскую свадьбу. Он ничего из этого не хотел. Лоусон наконец-то отошёл, но командир не двинулся следом. Протяжным взглядом он проводил Лоусона до столов и повернул голову. — Напомни: почему не Эймсли сегодня трезвенник? — Потому что ему двадцать четыре и он думает, какого цвета у официантки трусики, — выговорил Баки на одном дыхании и замолчал. Хью всё ещё сидел за столом в одном метре, вообще-то. Сколько же людей было вокруг. Сколько шума. Грудная клетка сжималась, сердце останавливалось, становилось нестерпимо жарко и душно — потом отпускало. Правильный ответ был: «Потому что трезвенник после вечеринки вёз «именника» домой». Командир выразительно хмыкнул и, подвинувшись, протянул руку. Горячая ладонь обожгла спину, утешающе хлопнула — вжалась. Всей пятернёй, мозолистыми подушечками сквозь ткань футболки. Вроде бы он что-то сказал. Голос доходил до ушей, но на слова не разбирался. Ладонь надавила, и вот тогда Баки шагнул, не зная, куда нужно идти, куда идти, куда. Барная стойка вдруг возникла в поле зрения. Бармен, щурившийся с почему-то гордой улыбкой. Баки опёрся о стойку, и почему-то командир огладил его по спине вверх и вниз. Растёр, стиснул плечо, потом лопатку. Одёрнул футболку, похлопал по пояснице, стиснул бок, вжал пальцы в тазовые косточки, обернувшись вокруг плотно. Комната была зыбкой и туманной. Стакан зазвенел об стойку грубым, надсадным звуком. Внутри плескалось тёмное, борт украшала единственная вишня. Свет переливался в стекле. Рука надавила на плечо, и Баки машинально сел. — Вот посмотри на парня, Майк, — услышал он. Командир всё ещё держал его за плечо. — Я помню, как-то раз он трое суток лежал с винтовкой на чердаке в жару, в говне и мухах. Помог стране непростым делом, слез и пошёл по своим делам. А вот у тебя в баре он на ногах стоять не может. Задумайся, Майк.  Кто-то негромко рассмеялся, почему-то особенно, почти по-доброму. — Так, может, ему винтовку дать? — Может, — согласился командир, и Баки ощутил, как в губы ткнулось холодное стекло. Он не стал поднимать руки, не стал забирать стакан. Вместо окрика командир сам запрокинул ему голову, придержал подбородок и, запнувшись на долю секунды, влил глоток. Зрачки на свету дрогнули и расширились. Сглотнув, Баки выпрямился и наконец взял стакан. — Сделай парню ещё порцию и проследи, чтоб он вернулся за стол, ладно? — спокойно попросил командир, опёршись о барную стойку. Майк, кем бы тот ни был, согласно кивнул. — Сделаю. — А ты, — повернувшись, добавил командир, и Баки нехотя взглянул на него снова, — подойди, когда придёшь в себя. Ты же знаешь уже, чем поделишься с классом? «Класс» наебенится и к утру забудет всё, что тут было сказано. «Класс» будет слать открытки раз в год или звонить на пять минут, а потом все будут со стоическими лицами рассказывать те же истории, но на похоронах. Оскалившись, Баки отвернулся, но потом вскинул голову и выговорил ровно: — Я не хочу делиться. Похоже было, что командир опешил. Может, даже запаниковал — во всём масштабе, на который был способен, а это было немного. — Дело твоё, — сказал он наконец и напоследок сжал плечо. — Выдохни. Я к тебе ещё зайду. Он развернулся и отошёл, не оборачиваясь, и Баки проводил его взглядом — до стола, до чужих рук, до новой истории. Наверное, на том чердаке и вправду было не так плохо. Баки не помнил. Когда-то В ту первую ночь в доме командир привычными движениями включил электричество и воду, распахнул окна, погрел воду. Ничего не было ни в холодильнике, ни в тумбах кухни: всю квартиру словно обнесли много дней назад. Только ещё накрыли мебель чехлами и вынесли мусор. На остатках сил Баки послушно выпил воду, сходил в душ и переоделся. Когда он вышел, диван в гостиной уже был расстелен — по-настоящему, с простынёй, одеялом в пододеяльнике, подушкой в наволочке. Он туда лёг, потому что командир так сказал, и бездумно отключился — потому что командир так сказал. Всю ночь в ушах выли фантомные трубины. Иногда он вроде бы просыпался и засыпал снова, уверенный, что всё ещё летит на базу. Во сне его раскачивало, встряхивало, и он зарывался в одеяло и удивлялся, откуда у него одеяло, и думал, что уже успел дойти до казармы — и переставал думать. Его разбудил свет, внезапно ударивший в глаза. Прикинув расстояние, направление, он понял, что это Лоусон зачем-то решил впереться в комнату, и вяло пробормотал: — Лоусон, отвали. — Мы вроде даже не похожи, — отозвался совершенно другой голос, и, не раздумывая, Баки вскочил на ноги, пытаясь понять, зачем понадобился командиру. — Ляг. Я зашёл за ботинками. Не спрашивая, Баки лёг. Хлопнул шкаф, потом командир вышел, потом лязгнули замки на входной двери. Потом очень медленно приползло осознание, что это не казарма. Оно было огромным и давящим. Выбравшись из-под одеяла, Баки зачем-то открыл шторы, посмотрел на улицу — безоблачную, безмятежную. Дом стоял последним в ряду, в отдалении, и напротив зеленел мелкий подлесок. Посмотрев, он потряс головой, чтобы сколько-то проснуться, и рискнул сходить умыться. Когда командир вернулся, он ждал на полу гостиной, готовый на своих двоих возвращаться на базу. — Вставай, надо поесть, — сказал тот с порога, складывая на полку в прихожей пакеты. И Баки встал. Спорить не было ни сил, ни слов. В кухне командир его усадил в угол стола, и там он моргал в стену, в ящики, в холодильник. Командир готовил — то есть по-настоящему, не из консервов и пайков, — и это было удивительно. Командир сделал кофе со сгущёнкой, и это тоже было удивительно. Командир куда-то сходил отстричь отросшие волосы, бороду и вернуть цвет вискам — и это было удивительнее всего. Обычно в первые дни Баки грел себе наггетсы в микроволновке, жевал и возвращался в кровать, чтобы не шевелиться. В тот день он поел. Как-то по инерции вымыл посуду, потому что командир позволил. Вернулся на диван, потому что командир позвал. Завернулся в одеяло и снова уснул. Вечером, почти ночью, в дверь позвонили, и он проснулся. Командир открыл, забрал какие-то коробки, кого-то звучно хлопнул по плечу и закрыл дверь. Потом пришёл в гостиную и выложил на пол коробки пиццы. Подумав, Баки свалился с дивана и подполз поближе. Командир ничего не говорил, и он тоже не стал, просто взялся за еду, обмирая — от стыда, или наглости, или чего-то другого. В желудке быстро стало тяжело, и тело всё обмякло, и время так медленно ползло, пока он просто жевал, поглядывая на единственного другого живого человека в темноте. В какой-то момент он осторожно, готовый вскочить, лёг на пол, растянулся, неподъёмный, обвисший. Командир лёг рядом — на расстоянии пары коробок, на самом деле. Сон вроде бы тронул сознание и отступил. Странное было ощущение — как от щекотки, какой-то непроизвольный смех в горле. Потом всё замерло, застыло, превратилось в ком. «Спасибо» ведь не принято было говорить, а как и в чём тогда это выражалось? В тихом, спокойном доме не было гранат, которые можно было закрыть телом, или там пули, от которой можно было заслонить. В доме вообще ничего не было. Дёрнувшись, Баки перевалился на бок и взглянул на командира. В сумраке угадывались очертания распростёртого тела, раскрытых ладоней, небрежно согнутой коленки — покачивающейся, как от нетерпения. Он не спал, но дышал ровно. Как о таком можно было спросить? Спросить, было ли хорошо в пустом доме среди пустых полок и шкафов, и мебели в чехлах. Баки не рискнул даже открыть рот, но смотрел и смотрел, пока образ не размылся, пока перед глазами не стало черно. Когда он приоткрыл веки в следующий раз, командир спал, повернувшись к нему лицом. Волосы закрывали лоб в беспорядке. Одна рука поддерживала голову, вторая лежала сверху — пальцы сжимались и разжимались, будто пыталась что-то ухватить. Баки подумал сдвинуть коробки из-под пиццы, стащить одеяло с кровати, сделать как-то поуютнее — но не стал. За это командир, наверное, вышвырнул бы его из дома через окно. И было очень мирно. Поёрзав, он размял затёкшую руку и, полежав под звук размеренного дыхания, провалился в сон. …там ему было спокойно. Он двигался по узкой улице чужого города — последний в колонне из шести человек, прижатых к стенам домов. Пустые окна смотрели на него. Первый выстрел выбил каменную пыль над головой Смита. В один прыжок Баки рухнул за кучу обвалившихся камней на противоположной стороне улицы. Автомат был в руках — приклад к плечу, палец на спуске. Рядом с треском вступил пулемёт, вдарили чужие автоматы, вибрация ударила в челюсть. Вскинув голову, он обвёл глазами тот дом, к которому они все только что жались. Пустые окна посмотрели на него. Прямо под стеной за строительным мусором сидел командир. Правой держал тангенту рации, левой выдёргивал пустой магазин. Стена свистела и крошилась. Сверху раскрылось окно. Баки выстрелил. Вот разлетелся подоконник, взметнулась пыль, брызнуло красным. И всё равно он увидел маленький, ребристый, округлый предмет, полетевший вниз. Увидел и закричал в рацию, услышал свой перекошенный крик. Увидел так отчётливо — как эта граната лениво ударилась о стену дома, как тяжело ударилась о дорогу, как замерла в полуметре от спины командира. Командир передавал координаты. Его рация блокировала всё остальное. Три секунды. — Смит, прикрой, — выкрикнул Баки, зная, что так нельзя, и оттолкнулся от выщербленных кирпичей, сдирая руки. Две секунды. Он рванулся туда, через улицу. Одна секунда. Тяжёлое тело сбило его с ног. Ноль. Он рванулся наружу всем собой, ударился навстречу. Его руки были прижаты к земле, лёгкие не могли расправиться, ноги бессмысленно молотили в пустоту — и что-то холодное плеснуло в лицо. Распахнув глаза, он всё ещё пытался вытолкнуть слова из глотки. Пытался объяснить, как будет глухой взрыв, как разрывается человеческое тело. Как больно это будет, как несправедливо, как он не вынесет тишины командной комнаты, как он изойдёт на вой. Потом он услышал: —  … четыре ноль пять утра, ты дома, Северная Каролина, Фейетвилл, ты жив. Посмотри на меня. Посмотри. Сквозь пелену в глазах Баки с трудом сфокусировал взгляд. Командир держал его на полу, навалившись всем телом. Слабый свет сочился в комнату из окна, и видно было, как дрожат перенапряжённые за все полгода руки, как напряжённо сжимаются колени. — Виноват, — прохрипел Баки, лишь бы не разрыдаться. Не схватить. — Виноват. В… Его перетряхнуло, он стиснул челюсти и изо всех сил сжался, чтобы не дрожать. Теперь он помнил, что валяется на полу у командира дома, как приблудившаяся псина. — Захлопнись, — велел командир и, подавшись вверх, потянул его за собой. — В ванную. Пошёл. Он не помнил, где ванная. Зубы стучали, перед глазами прыгали чёрные точки. Но командир его привёл, включил свет, пустил воду, наклонил его голову к крану. Он умылся, стёр с лица сладкую липкую жидкость и понял, что это остатки газировки с ужина. Потому что он даже проснуться нормально не мог. — Виноват, — повторил он сквозь шум воды, сквозь пульс в ушах, сквозь сведённую челюсть. — В душ, — бросил командир, вывернув кран. Развернувшись, Баки сбросил одежду, ступил за стеклянную дверцу, снял лейку. Уронил и поднял. Тело тряслось и выкручивалось. Включив воду, он обдал себя ледяной водой и, не выдержав, обхватил руками за плечи. Сердце колотилось, рёбра выламывало, а вода почему-то стала теплее, и его почти согнуло пополам. Он стоял и пытался дышать, дышал и пытался заткнуться, стихал — и его разрывало заново. Но мышцы постепенно согрелись. Руки разжались. Жмурясь, содрогаясь, он сполоснулся и, выйдя, потянулся за одеждой наощупь. На спину внезапно легло полотенце. — Стой ровно, — велел командир, оборачивая его, растирая. — Всё. Теперь иди. В гостиной командир набросил на него одеяло вместо полотенца и, завернув, усадил перед собой. Сжал руками бока, сжал коленями бёдра, откинул на свою грудную клетку. Там в груди ровно стучало сердце. Лёгкие размеренно впускали воздух и выпускали. Кожа грела сквозь футболку. Обессиленно, безнадёжно Баки обвалился. Отвернул голову, съехал вниз, чтобы лежать у командира в руках. Ждал, когда слёзы всё это смоют потоком, выйдут как рвота — ждал и боялся так сильно, что пульс рвано скакал и от спазмов диафрагмы он икал и дёргался. Потом он вспомнил, или понял, или всё сразу, что та граната так и не взорвалась. Спеклась: заряд выгорел, да и всё. Командир небрежно отшвырнул её ногой парой секунд позже. Ничего не случилось.   Ничего не случилось, и все были живы, и было очень тепло. Командир положил руку ему на лоб, уложил его голову себе на плечо. Обмякнув от шока, опрокинувшись от изнеможения, он уснул и никогда, никому не рассказывал, что в ту ночь ему снились совсем не женщины, не дети. Сейчас Спустя ещё час зашло солнце. В баре зажгли свет и огоньки на окнах, выбившие сотню шуток. Лица у многих были красными. В какой-то момент гул и гомон, от которых вибрировали окна, стихли. Сгрудившись у центрального стола, начали одну за одной пить поминальные. По очереди называли имена, говорили пару отрывистых слов. Ещё двадцать лет назад умер некто с фамилией Фостер, и командир пробормотал: «Ничего, я помню нас молодыми и бессмертными». Следом, всего через год, умер кто-то, кто, судя по реакции, был взводным сержантом — для всех тех, кто начал с командиром в одно время. Были другие, и Баки их не знал ни по имени, ни по напутственным словам — но узнал Смита, когда дошла очередь. Вспомнил трое суток и сорок километров — столько пришлось нести тело в мешке до точки, где мог приземлиться вертолёт. Постарался пока что забыть. Ещё два имени прозвучало, и голоса аккуратно, понемногу начали снова нарастать. Очень скоро, наверное, кто-то должен был обернуться. Может, и сам командир. Крикнуть: «Барнс, подойди сюда». «Давай, пиздани что-нибудь. Ты здесь шесть лет был». Ошмётки и обрывки медленно и плавно вращались в голове. Он всё ещё не знал, как объяснить, что он почти не помнит ни боёв, ни разведок, ни допросов, ни обучения местных, ни учений — но помнит все акклиматизационные дни в доме у командира. И после первого тура, и после второго, и — после всех. Ночёвки в командной комнате. Барбекю на задних дворах всех по очереди. Длинные поездки за всяким барахлом, с Джеком или без. Пьянки, где в итоге можно было привалиться друг к другу. Долгую поездку на вертолёте, где и капитан, и док синхронно прилегли командиру на плечи с обеих сторон и захрапели на два голоса, а тот кривил лицо, устало опрокинувшись на борт. Длинные, бесконечные похороны, делящие шесть лет пополам. Смит погиб, и это было горе, а память почему-то вдавила в мозг вечер парой недель позже. Зачем-то Баки сказал: «Я бы с ним поменялся. Правда. Правда. Я бы всё сделал, чтобы с ним поменяться». Зачем-то командир ответил: «Хер тебе. Если уж выбирать, я выбираю как сейчас». Тогда же ушёл в отставку старый уоррент. Тогда же Джек пошёл учиться, а когда вернулся, целый месяц в ответ на любое его слово все орали «так точно, сэр», «слушаюсь, сэр», «рад служить, сэр». Он обещал всех выбросить из следующего вертолёта без парашютов, сгноить на марш-бросках, отправить чистить туалеты курсантов. Тогда же Баки вынужденно двинулся вверх до старшего сержанта по оружию. Тогда ушли Лоусон и старый док — вдвоём, за ручку, практиковать медицину где-нибудь ещё. Тогда всё перетряхнуло, вывернуло — и успокоилось. Только несколько раз они ездили на могилу. Собирали школьный набор дочке Смита. Отгуляли Джеку свадьбу, потом развод. Ездили «за восемьдесят миль» в бар, подальше, чтоб никто особо не видел. Отметили рождество в одном доме. Командиру исполнилось сорок пять, и на день рождения он неожиданно взял отпуск, и десять дней Баки ходил к нему домой и смотрел на пустые стены, проверяя, что ничего не сломалось — хотя там сломалось всё. В конце всего был шестой тур: двое раненых, все живые. Ленивый кокон акклиматизационных дней. Две недели инвентаризации. Привычное небольшое чудо, когда командир, измотанный, истощённый, постепенно окреп. Странное предчувствие, когда он сказал, что ляжет на операцию. Пустяковую. Залатать колено. Сквозь пару маленьких проколов почистят сустав. Боль пройдёт, и ещё пара лет останется. Пары лет так и не случилось. Когда-то В шесть утра Баки забрал командира из дома, и тот ещё лениво выговаривал за «забытую бутоньерку». В половину седьмого они были в госпитале, в семь командира забрали. Что-то неуютное чудилось в приёмном покое. Долгие четыре часа Баки сидел неподвижно на стуле, глядя в стену. Потом его позвали, и он знал, что в ту секунду очень глупо улыбался медсестре и всем вокруг. Войдя в палату, он уже готовился сказать что-то дурное и бессмысленное — но не сказал. Командир сидел на кровати ещё в операционной распашонке, опутанный проводами, белый и замерший. Показалось: кто-то, наверное, опять позвонил с плохими новостями. Кто-то опять застрелился, повесился, поймал пулю, взорвался. — Сядь, — велел командир, не назвав ни имени, ни причины. — Сиди ровно. Глаза у него были пустые, пальцы стучали по простыне, он постоянно гонял язык вдоль зубов — но, может, это после трубки в горле. Баки сел напротив так быстро и ровно, как смог. В палате было пусто и странно. Сердце почему-то уже частило. Посидев пару минут, командир опёрся о кровать и тяжело поднялся, и инстинктивно Баки потянулся навстречу подхватить под плечо.  — Если ты меня тронешь, — ровно сказал командир, закрываясь всем телом, — я, блядь, сломаю тебе руку. Обмерев, Баки сел на место. Сложил руки, опустил голову, прижал пальцы к пальцам. Он ещё не знал, что сделал не так, но его укололо, что он превратил тяжёлый день в очень тяжёлый. Держась за стены, за кровати, спотыкаясь, командир доковылял до туалета. Как только закрылась дверь, всё тело окатило ужасом. Возможно, что-то плохое случилось не с кем-то, а с самим командиром. Может, нашли рак. Может, что-то хуже. Едва командир вышел, в палату заглянул врач с костылями и бумагами. Молча командир вытерпел все замеры, подгонку костылей, вежливые наставления. Медбрат прикатил инвалидное кресло, и он даже послушно сел. Просто на шее вздулась каждая вена. Грудная клетка от дыхания поднималась высоко и очень медленно опускалась. Стараясь к нему не прикасаться, Баки собрал по палате вещи, поблагодарил всех, встал рядом с креслом. Сложной процессией они спустились на лифте на первый этаж, оттуда — на парковку. Командир предпочёл опереться на медбрата, чтобы пересесть в машину, и демонстративно захлопнул за собой дверь. До Фейетвилла они ехали в тишине, без радио, без разговоров. Из машины командир вышел сам и привалился к борту. Его ещё пошатывало, похоже, немного знобило. Без слов Баки принёс ему костыли и на всякий случай отошёл на шаг в сторону. Не ясно было, идти ли следом или нет. Можно ли — или нет. Не оборачиваясь, командир доковылял до дома, открыл дверь и зашёл внутрь. Дверь осталась открытой. Помедлив, Баки зашёл следом, и командир мгновенно развернулся, как-то по-звериному, будто ждал удара. — Ты только после операции, — сказал Баки тихо. Первый раз в жизни ему казалось, что он всерьёз получит по лицу от своего — и первый раз в жизни ему не хотелось, чтобы его били. Чтобы командир его бил. — Н… — Да мне ничего и не сделали, солнышко, — выговорил командир — разболтанно, рвано. — Умные люди вскрыли мне колено и сказали, что чинить там нечего, даже если мамочка меня чмокнет. Сразу велели протезироваться. То есть никто не умер. Не умирал. Всё было хорошо, так? Хорошо. — Это значит, нельзя бегать, прыгать, таскать тяжести и в целом быть долбоёбом, — перевёл командир раньше, чем Баки успел осознать и спросить. — Пока мы тут пиздим, эти данные текут в штаб. Завтра меня переведут в транзит из вашей замечательной команды. Потом я месяцами буду шляться по медкомиссиям, юристы и врачи будут решать, на какой процент я инвалид, а на какой им на меня насрать. Потом меня отправят на курсы по гражданской жизни, я же, блядь, так хочу устроиться строителем или грузчиком, мне больше нехуй делать. Но это же было не страшно. То есть — плохо, но не страшно. Командир прерывисто выдохнул. — А я не собираюсь, — сказал он почти спокойно, стряхивая с себя куртку. — Досижу с вами полгода и уеду нахер. Нечего здесь больше делать. Нечего. Ну, уехать тоже ведь было не страшно? Куда-нибудь в тепло, можно купить дом во Флориде, может. Или вообще поехать в Аргентину, или куда-то ещё далеко на юг. Никогда в жизни Баки не решился бы это сказать вслух. Но что-то сказать хотел. Хотел знать, что нужно сделать, чтобы командиру стало легче. — Так что доставай петлю, — бросил тот и, подхватив костыли, рванул на кухню. — Никто больше не будет тебя нянчить. В голове было так глухо, что Баки всерьёз задумался, откуда нужно достать петлю и какую. Потом до него дошло. Командир хотел уехать. Командир не хотел его брать с собой. Имел право, это всё было не важно. Он пошёл следом просто потому, что должен был помочь.  Когда он сунулся в дверь кухни, командир только рухнул на стул и, опасно накренившись, дотянулся до холодильника. Пить после наркоза наверняка хотелось сильно. — Может, кофе сделать? — осторожно предложил Баки, и командир втянул в себя воздух так, будто хотел рявкнуть. Может, и «пошёл нахуй». «Пшёл вон». Но почему-то не стал. Лицо как-то неясно напряглось, исказилось. Плечи поднялись и, помедлив, опустились. — Значит, кофе, — сказал Баки как можно спокойнее и отвернулся. Позже, наполнив две кружки, он вернулся за стол и, подумав, придвинулся к командиру вплотную, плечо о плечо. Тот вздрогнул, но не отодвинулся — и постепенно, может, расслабился, может, сдался. По крайней мере, сел немного свободнее, потёрся о плечо и замер, сжав руки на кружке.  Сейчас На центральный стол вытащили высокий графин, поставили пивной стакан. На соседнем столе вдруг появились бутылки, свёртки, лёд. Тихо, почти незаметно люди рассосались по углам, освободив пространство. Командир встал, и вместе с ним встало девять человек. — Иди, — подтолкнул Хью. — Ты там тоже нужен. Запнувшись, Баки поднялся. Он ещё шагал, пытаясь не запнуться, а Джек уже вылил в графин бурбон — за Форт-Брэгг. Шнапс — за Европу. Текилу — за Панаму. Ром — просто так, за братство. Значит, байка не понадобилась, но говорить всё равно придётся. Значит, вечер почти закончился. Время вышло, а ему смутно хотелось укутаться и закрыться. Сжав зубы, он занял своё место рядом с Миллером. Эймсли зачем-то положил руку ему на плечо и сжал, будто утешал. Отовсюду пронзительно пахло виски. Ноздри щипало, и глаза горели. — Ну что, — выговорил Джек, и резко Баки пожалел, что не нашёл подходящую историю. Нужно было что-то сказать до. Что-то хорошее. — Я начну, и учти — я офицер, меня нельзя пиздить. — Виноват, сэр, — оскалился командир и демонстративно заложил руки за поясницу, вскинул голову, расправил плечи. — Ну что, достойно? — Ага. Теперь заткнись и слушай. Глаза у командира нехорошо блеснули, но он стоял ровно. И вечер же не мог ещё заканчиваться, так? — Вот что, Рамлоу, — протянул Джек, и показалось, он сейчас скажет правду. Вот как есть, вот всё, что накопилось, сплошной пьяной лавиной. Он кашлянул, и голос у него раскрылся на весь бар. — Это тебе за всю нашу уродскую семью, которую никто не хотел, не просил, но получил. Ни на кого не глядя, он ссыпал в графин порох из ладоней и всколыхнул застоявшуюся там жижу. Кто-то неровно и громко втянул забитым носом воздух. Командир замер. Никто не хлопал. Не орал. Стало очень холодно. По цепочке к графину потянулись люди. — … за то, что на всех учениях выглядел так, будто проспал двенадцать часов, а мы — будто нас били. — … за то, что заорал «граната, граната», когда я отошёл посрать впервые. У меня до сих пор на яйцах волосы седые, мудак. — … за то, что требовал у меня докладывать погоду с точностью до десятых, а потом шёл на улицу и говорил «ну, дождь». — … за то, что саботировал медицинскую службу очень точным ответом «я жив», а потом ещё и предлагал «а давай-ка напишем, что это был не перелом, а трещина». Я твоими трещинами ещё займусь, скотина. — … за то, что выиграл у меня те соревнования по стрельбе. И это при моей жене. Графин наполнялся. Внутри плавал соус, шипел энергетик, о стекло иногда ударялся одинокий перец чили — спирт, ожоги и война. Незадолго до своей очереди Баки панически взглянул на соседний стол и, увидев, велел себе успокоиться. В ушах мягко шумела кровь. Кости понемногу вынимали из тела, и он едва стоял ровно, едва держал голову, едва мог смотреть. Пропустив Эймсли вперёд, он торопливо сжал и разжал кулаки, чтобы нагнать давления. А люди перед ним закончились. Он стоял в перекрестье взглядов. Прищурившись, командир скрестил руки на груди. Слова разлетелись. «За то, что мы осиротели?» Наоборот — «за то, что заигрался?» — За то, что только это у тебя осталось, — сказал Баки. — Пусть будет по-другому. Отвернувшись, он открыл первую банку сраного доктора Пеппера и вылил в графин. Вторую. Третью. Четвёртую. Лёд уже плавал вверху — подарок дока. — Ну или ты хотя бы не сдохнешь от алкогольного отравления, — добавил Баки, раскачивая графин в руках, чтобы это всё смешалось. — Может быть. Кто-то расхохотался с призвуком истерики. Баки верил, что сейчас упадёт. Кто-то наконец разразился одобрительными выкриками. Он наклонил графин и наполнил стакан до упора, и в уши до дрожи ему впивалось «пей, пей, пей». Развернувшись, он протянул стакан командиру, коснулся лихорадочно горячих, влажных пальцев. «До дна, до дна, до дна». Командир вдохнул, словно хотел что-то сказать, но отчего-то не стал. Рука перехватила стакан удобнее, горло неровно дёрнулось — он запрокинул голову и приложил стакан ко рту, и вся тёмная жидкость потекла внутрь. Он не дёрнулся. Лицо осталось спокойным. На середине только схватился за стол и сжал до белизны пальцев. Очень близко Баки видел раскрытые глаза, невидящий взгляд, устремлённый в потолок. Командир ещё не сделал последний глоток, а один из столов уже опрокинулся. Раздался свист, подключились хлопки. Из углов стекались тени, десятки ног топали, десятки рук колотили по столам ладонями, десятки глоток орали до хрипоты в связках. Покачнувшись, командир опустил руку со стаканом. Рот остался открытым — судорожно ловил воздух. Лицо налилось краской, потемнело. Он моргнул, и на нижних веках выступили слёзы. Рефлекторные, наверное. Протянув руки, Баки забрал у него стакан, и, словно очнувшись, он вытер рот рукой и хрипло рассмеялся, во всю грудную клетку, во всё тело. Было так громко, что никто бы не смог сказать — это он дрожит, или пол дрожит, или что-то ещё. Люди сомкнулись вокруг центрального стола, потянули руки, и Баки торопливо вывернулся из всего круга. За спиной кто-то тут же возник, и почему-то ни хрена не Хью. — Счёт надо проверить, — пробормотал Роллинз, чуть заплетаясь языком. — Мы там оставляли залог, надо глянуть, хватило или что. Кивнув, Баки бросился к бармену. Джек, обычно феноменально быстрый на прикрыть, отойти, занять позицию, отстал от него, а потом догнал в один прыжок. — Прыгающие покойники поедут на этом, — монотонно объяснял Джек, дыша спиртом на затылок. Бармен ещё что-то говорил. За спиной орали и предлагали качать командира на руках. — На том. — На этом и на том, — машинально повторил Баки в ответ на слова бармена. Тот удивлённо поднял голову. — Да. Я заплачу. Все скидывались заранее, и тогда казалось, что будет многовато. Оказалось, почти в самый раз. — Ты на такси? — Баки обернулся. — Проводить? — Я до конца, — дёргано ответил Джек. Кивнув, Баки пошёл за Лоусоном и десантниками. Там в центре командир в открытую обнимался со всеми желающими, тянул к себе, сжимал спины. Хью собирал десантников в шеренгу, и они медленно утекали за двери, раскачиваясь, ударяясь о косяки, спотыкаясь. Центр слипся в один кружок из сцепленных рук и склонённых голов. Оттуда Баки забрал всех, кто уже уволился или комиссовался. Высаживая их за двери, на ходу вызывая такси, он оглядел их заново. Среди них маловато было тех, кому исполнилось хотя бы сорок. На обратном пути он толкнул Роллинза, потому что знал, что иначе никогда не спросит. — Разве тут не должен быть кто-то вроде его старого сержанта или что-то такое? — Должен, — согласился Джек, поплыв взглядом. — Но первый застрелился ещё лет десять назад, а второй сейчас в больнице. Но он прислал письмо и подарок. Это было тоже не страшно, наверное. Не страшно. Не сейчас. В центре остались только те, кто до сегодня дошёл в строю. — Пойдём, — сказал Баки, с трудом сглотнув, и шагнул первым. — … я буду слать тебе открытки с обнажёнкой, — обещал командир доку, крепко сжимая тому плечо, — или с расчленёнкой, вам-то похуй, так? — Какие нахуй открытки… — начал тот и запнулся. Отодвинулся. Выпрямился. — Что, всё? Забираете? — Да, — сказал Баки просто, хотя, наверное, стоило по традиции насрать на традиции и задержаться ещё на час. На два. На целую жизнь, пока от них здесь не останется пыль. Командир обернулся. Взгляд был дикий, зрачки расширенные, как у животного в свете фар. — Поехали, — сказал Баки всем сразу и осторожно прихватил его за поясницу. Он вроде бы ещё держался на ногах, но его слегка покачивало из стороны в сторону. Джек по-джентльменски открыл им дверь. На улице было темно, сыро и холодно, горел единственный уличный фонарь. Сквозь окна под завязку загруженного автобуса напоследок проорали что-то десантники, а потом колёса взвизгнули по земле, напомнив все выходы с чужой земли. Приезжали и уезжали такси. Свободной рукой Баки взялся вызывать машины оставшимся. Вывернувшись, командир опёрся на ограду крыльца. — Чё, цветочки будем удобрять? — уточнил Джек с неубедительным смешком. — А ты бы предпочёл, чтобы тебя? — огрызнулся командир и прислонился щекой к деревянной балке, удерживающей низкий навес. Оглянувшись на него, Баки спустился рассаживать всех по машинам. Каждый должен был доехать тихо, мирно, не привлекая внимание военной полиции, а потом ещё дойти до дома и там уже делать что захочет. Последним уехал Эймсли, смиренно пропустивший всех вперёд себя. Больше никого не было. Больше не осталось времени. Придерживая командира, Джек спустился по ступеням, но сам внизу запнулся. Баки распахнул им двери, запаковал их обоих, прогнал в голове маршрут. Можно ещё было вернуться в бар. Просто на стаканчик. Один. На секунду согнув плечи, он торопливо растёр лицо и завёл двигатель, опустил командиру кресло, включил тому кондиционер, открыл окно, дал бутылку воды. — Хорошо всё-таки, — лениво протянул командир, повернув навстречу тёмной улице лицо, — что я вас вообще знал. «Знал», — повторил про себя Баки и дёрнул коробку переключения передач. Снова сейчас Джек снимал дом через одну улицу, в десяти минутах ходьбы от силы. В окнах ещё горел свет. Вокруг было тихо, но пара соседей всё-таки прошла мимо и поднялась к дому. Переждав их, Джек выбрался наружу, и командир вышел следом. Баки остался на месте, но и двери остались открытыми. Слова до него доносил ветер. — … не когда надо, а когда хочешь. Захочешь — бросай завтра, захочешь свою пенсию и все льготы — въёбывай дальше. Ты можешь мне позвонить завтра, можешь через год, можешь через десять лет. Если я доживу, я помогу. Не доживу — мой адвокат поможет. Он надё… — Захлопнись, — устало сказал Джек, и командир на самом деле замолчал. — Сигареты есть? — На, но кури сам. Эта хуйня перекроет мне сосуды, и я сдохну прямо здесь. — Док живёт в пяти минутах. Откачает. — Блядь, я у себя на груди выбью «не реанимировать». — Нужна официальная форма, не тату. Держи огонь. Частички дыма принесло в салон, запахло терпко. Баки положил лоб на руль и свесил руки. — Новый сержант группы будет нормальным, — внезапно добавил командир. — Я с… — Я сказал тебе захлопнуться. Тяжёлое тело с размаху ударилось о борт машины: наверное, командир толкнул, а Джек позволил. Хотя почему-то и правда вообще не важно было, нормальным ли будет новый сержант или нет. Он мог валить на все четыре стороны и делать там свои нормальные вещи. Баки посмотрел на свои костяшки — как натягивается белая кожа. Руки сами сжимались в кулаки. Он этого не делал. Судя по мокрому шлепку о землю, Джек раздавил окурок. — Я позвоню тебе завтра, и ты перескажешь мне весь свой день, как девчонка в дневнике, ты понял? — Так точно, сэр. Мне писать, какие мальчики мне нравятся, какую юбочку надену завтра? — Удар. — Так умер знаменитый фокусник, Джеки. И я могу. С протяжным выдохом Джек заглянул в машину. — Пакуй урода. Я пошёл, спокойной ночи. Выпрямившись, Баки кивнул и, решившись, протянул руку. Предплечье у Джека мелко вибрировало от напряжения, и мышцы напрягались так, будто вот-вот порвутся связки. — Спокойной ночи. Он отодвинулся. В окно видно было, как он, обойдя машину, идёт по дорожке к дому, как роется в замке ключами. Дверь открылась ему навстречу, он даже не успел открыть все замки. Там, внутри, было светло и тепло. Едва дверь закрылась, командир вернулся на место. Встряхнулся, встряхнул кисти и резко отвернул от себя воздуховод. На улице и правда было уже холодно, и Баки выключил кондиционер. Стало тихо. Слышно было, как ветер шелестит в траве. Людей вокруг больше не осталось. Он вдруг понял, что каждая следующая минута навсегда отпечатается у него в голове. — Поехали, — сухо сказал командир, и он, кивнув, мягко нажал на газ. Не нужно было ни о чём думать, просто ехать. На перекрёстке Баки повернул на соседнюю улицу, мимо череды домов уходящую вверх. Командир молчал, и тишина почему-то густела, накаливалась. Последний дом в ряду щерился в темноту пустыми окнами. На последних метрах командир закрутил окно, отрезав ветер. Стараясь не вздрогнуть, Баки остановил машину там же, где обычно, и заглушил мотор. Фары погасли. Стало темно и тесно. Он же не мог тут продолбаться, правда? Здесь не было пространства для ошибки, так? Не решившись повернуть голову или раскрыть рот, он вышел на улицу и, не оглядываясь, дошёл до багажника. Там всё ещё лежали ящик, сумка, и он их поднял на руки. Могло быть такое, что он сейчас занесёт вещи — и всё? Не будет даже пары слов, как с Джеком? Неяркая лампа зажглась на крыльце, очертив силуэт. Командир открывал дверь, и, глядя ему в спину, Баки медленно закрыл багажник и шагнул к дому. Тупая, давящая боль разлилась под черепом и раскатилась вниз. Без единого слова командир распахнул дверь и отступил, пропуская. Прикрыв глаза, Баки шагнул внутрь. Дверь позади глухо лязгнула. Прихожая взглянула на него пустыми полками, шкафами и крючками, и, сжавшись, он шагнул дальше. Вереница коробок, уже заклеенных, уже готовых к отправке, стояла в гостиной, и он поставил рядом сумку и встал на колени, чтобы положить ящик. Размашистые подписи виднелись на коробках. «Верхняя одежда», «посуда», «кто купил эту хуйню?» Разжав ладони, Баки встал на ноги и вдруг понял, что больше в гостиной никого нет. Издалека он услышал хлопок холодильника, различил слегка прерывистые шаги, но время не могло так быстро закончиться, правда? На всякий случай он встал ровнее, выпрямил спину, поднял голову. Дышать нужно было спокойно, держать себя в руках, держать лицо. Командир вывернул из-за угла и остановился на пороге. Оцепенев, Баки отчаянно заглянул ему в лицо. Оно было осунувшимся, серым и сомкнутым, как от злобы. Он посмотрел в ответ чуть снизу, исподлобья, как перед дракой. В руке у него была бутылка, и он протянул ладонь вперёд.  — Пей. Послушно Баки обхватил горлышко, прижал бутылку к солнечному сплетению. Это был виски, и, может, это ничего не значило — или значило. — Я после этого не смогу сесть за руль, — напомнил он, и пульс рванул вверх. — То есть, если придётся. Сощурившись, командир неясно усмехнулся. — А трезвым ты отсюда спокойно выйдешь и поедешь домой? И это было плохо, так? Пора было уйти? — Это правильно, — неторопливо продолжил командир ещё до того, как Баки успел понять, осмыслить, сориентироваться. — У тебя завтра в шесть физподготовка. Нужно понравиться новому шефу. Почему это было важно? Или на самом деле не было? Надо было понравиться? Потерявшись, Баки прижал к себе бутылку и наощупь нашёл пальцами пробку, но он не знал, надо ли теперь пить или уже нет, и как теперь правильно и как неправильно — и почему командир так на него смотрит. Почему это говорит. — Ты сразу скажи ему, что тебе нужно особое внимание, — лениво выговорил тот, шагнув вперёд. — Пусть отведёт тебя в кафе и чмокнет в лобик. Скажи: «Я плачу каждый день, если меня не обнимают», так ведь? «Мне снятся кошмары, сержант, вы же подержите меня на ручках?» Лицу стало очень горячо, ладоням — жарко и колюче. Стиснув бутылку, Баки осторожно помотал головой, просто попробовал, не зная, что будет. Если бы командир велел — он бы сказал кому угодно что угодно, но это был и не приказ, так? Просто издёвка. Командир встал к нему сапогами к сапогам, и он инстинктивно выровнялся всем телом и заложил руки за спину, только вокруг была гостиная, коробки — яркое пятно на стене. — Почему нет? — спросил командир вязко и въедливо, и слова ведь были не самые страшные, но почему-то стало тошно. — Тебе ещё восемь лет пахать, скажи. Пусть тискает тебя по расписанию. Скажи ему, тебе по-всякому нравится, и спереди, и сзади, даже сбоку. Ответы разные вертелись в голове, всё скомканное, скрученное, перепутанное. «Но это же неправда», — хотелось сказать, «я ни за что, я никогда», «я так не стану», всё — вещи, которые никогда раньше не приходилось говорить. Кто бы вообще сказал командиру «я не буду»? Кто бы сказал «я не хочу»? — Прекрати уже мяться, — почти по-дружески, улыбчиво сказал командир и подтолкнул его коленом, и хлопнул по бедру отрывисто и жёстко. — Здесь все свои, давай начистоту. Ты рот уже размял? Из бессилия Баки помотал головой снова — из отчаяния, из глухого стыда. Он же не знал, как это выглядит со стороны. Он думал — нет, он вообще не думал. — Я завтра поеду на восемьдесят миль, командир, — пробормотал он, как в бреду. — Я не останусь, это неправда. Я не стану. Что-то в лице у командира изменилось. Мелькнуло, щёлкнуло, всё сразу. Сквозь пелену Баки услышал своё свистящее, почти рыдающее дыхание и, схватив воздух, захлопнул рот. Он ведь не это должен был сказать. Он только сделал хуже. — И там ты что — выпьешь пива за светлое прошлое и вернёшься на базу? — выцедил командир очень отчётливо и хрипло. С размаху Баки прикусил язык. Надо было сказать «да». — Нет, — сказал Баки, и ему показалось, командир застыл, окаменел ровно так, как стоял. — Не буду возвращаться. Нет. Не хочу. И не хотел никому говорить, что там собирался сделать, и не хотел об этом думать вслух. — Твоя идея — говно, — сказал командир, и он очнулся. — Есть получше? Голос вроде бы звучал не так ожесточённо. Обычный отрывистый голос. Глаза остались очень тёмными, и расширенные зрачки горели остатками спиртового блеска. — Если я подожду полтора года до конца контракта, мы можем увидеться на проводах? — выговорил Баки на одном дыхании и замер. Ведь это же была традиция, так? Не про него лично, а про весь отряд. И командир мог приехать сразу ко всем. Это было удобно. А командир усмехнулся снова. — На кой хер? Ну, мы потискаемся час, потом ты снова будешь горько плакать. И больше не существовало никаких идей. Зачем-то кончиками пальцев Баки нащупал пробку, схватился, чтобы чего-то держаться. — Значит, никак? — рискнул спросить, и ему стало страшно, и он почувствовал, как искажается лицо. — Я приеду куда нужно будет. Зрачки у командира двинулись, может, чуть нервно. Язык толкнулся за зубы, очертил круг под губой. Сквозь тонкую футболку видно было, как раздулись рёбра. — Я могу вытащить тебя за четыре месяца, если ты хорошо попросишь, — сказал он ровно. — Ты ёбнешься на воле за пару месяцев, и денег тебе хватит хорошо если на еду. Баки остановился. — И мы пересечёмся? — спросил он, неожиданно охрипнув, и командир не сказал «нет». Командир на него смотрел. — Мне нужно попросить, да? Это же было легко. Совсем легко и ничего не стоило. Кроме того, что он не знал, как после этого кто-то вообще будет на него смотреть. — Пожалуйста, — сказал Баки просто и сразу понял, что оно того не стоило. То есть — выпрашивать не стоило. Но он очень хотел видеть. — П… — Заткнись, — проронил командир, и он заткнулся. И как-то разом пусто стало в комнате. Он сделал что-то необратимое, так? Он бы себе такого не позволил. — Теперь выпей уже, — странно и сжато велел командир, и Баки наконец вывернул пробку. Терпкий запах ударил в ноздри, он дёргано поднёс бутылку к лицу и сделал глоток — и спирт продрал его насквозь. Он отпил ещё. Ещё, ещё. Тело, оказалось, давно околело. Всё было ледяным. Что-то горячее коснулось его, что-то живое. — Достаточно, — сказал командир и забрал бутылку, утёр ему рот, стряхнул с лица волосы, всё в пару быстрых, привычных движений. — Всё, хватит. Но он ведь больше ничего не делал. Просто стоял, потерянно моргая в пустоту. Виски протискивался в желудок. В голове было глухо. Тяжёлая рука легла ему на затылок и резко потянула на себя, и вдруг стало жарко до удушья. С глухим коротким звуком он ударился лбом о лоб командира — услышал выдох, услышал, как остро лязгнули зубы. Увидел ближе, чем когда-либо, тёмные глаза. Лучики у внешнего края век. Хотелось бы сказать, что это командир так часто улыбался — на самом деле так часто щурился на солнце. Фокус размылся, и Баки сомкнул веки, вдохнул горячий, сухой воздух. Пахло спиртом, табаком, и это всё было чужое, лишнее, от посторонних, но человек был его, вот сейчас. Весь долгий день навалился на спину, согнул плечи, выломал шею. Он не посмел ничего сказать, но очень осторожно протянул руки, надеясь коснуться. Люди ведь обнимались каждый день, а значит, это не могло быть сложно. Наощупь кончиками пальцев он наткнулся на бедро в плотной джинсе. На бок, слишком открытый, беззащитный. На поднимающуюся и опускающуюся грудную клетку. Там Баки, забывшись, скомкал в ладонь футболку командира и потянул к себе, пытаясь в один жест вложить всё сразу — чем бы оно ни было. Как бы ни называлось. Прерывисто вздохнув, командир перехватил его за поясницу, стиснул, удержал. Так стало тесно, горячо и горько. Оцепенев, он слушал, как точно бьётся у командира сердце. А за его спиной остался внутренний двор дома, где можно было перекурить ночью, когда не спалось. И за стеной осталась кухня, все завтраки, обеды, ужины — кусочки дома. Под ногами стелился пол, где столько раз они лежали — иногда параллельно, иногда вперемешку: на животах и на плечах, и на руках друг друга. Он это всё любил настолько, насколько мог себе представить, что значит любить. Финальное сейчас Наверное, прошло много времени — или, может, минута. Наверное, порыв, напряжение, что бы это ни было, выдохлись и выветрились, растворились. Где-то там командир немного расслабился телом, и Баки принял на себя его вес, прежде чем он выпрямился и отстранился. При свете в смутной тишине отлично видно было, каким измотанным и измождённым стало лицо. Как растрепались волосы, как съехала футболка. Как он косил весь на правую сторону, а значит, в левой ноге давно скопилась боль. — Пойдём покурим, — сказал он глухо, и по привычке Баки посмотрел в прихожую на крючки для курток, но ничего там не увидел. Сумка зато стояла где-то под ногами. — Ты решил разобрать мои трусы на сувениры? Смеяться, Баки хотел рассмеяться. Получилось тихое сухое рыдание, и, закусив мякоть щеки, он зарыл руки в сумку. Парадка лежала сразу сверху, медали густо блестели на свету, и он поспешно отложил тяжёлый китель прочь. — Да можешь и его накинуть, — проронил командир как будто бы серьёзно. — Прожжёшь — будет хорошая история для похорон. С самого низа Баки вытащил спортивную толстовку и, поднявшись, посмотрел на командира в упор, прежде чем сунуть ему её в руки. — Я не настолько тебя травмировал, чтобы ты на всю жизнь замолчал, — бросил он и широким движением натянул толстовку. А говорить и правда было нечего. Не было слов, язык не шевелился, и тело до сих пор осталось как прикованное и придавленное. — Виноват, — ответил Баки тихо и, отодвинувшись, распахнул двери во двор. Навес, под которым раньше стоял гриль и стол, исчез. Ещё два месяца назад командир кому-то сплавил стулья. Последний раз, когда они здесь собирались, все сидели на армейских пончо прямо на земле, и Баки лучше всего помнил почему-то запахи мяса и свежей травы, и голоса, смешивающиеся в холодном мартовском воздухе. Командир вышел за ним следом и, остановившись рядом, протянул раскрытую пачку сигарет. Он взял одну, и, придвинувшись очень близко, командир достал зажигалку, прикурил ему, напоследок мельком коснувшись предплечья. Потом закурил сам. Вдохнул и с силой выпустил дым. Небрежно размял плечи, как заново возвращаясь в кожу. Странно, но виски даже не ударил в голову. Всё жёсткое и лихорадочное тепло, доставшееся от другого тела, прошло без следа, и снова стало холодно и зябко. — Знаешь, где сейчас наш старый док? — внезапно спросил командир, и Баки честно постарался вспомнить. Наверное, не помнить было плохо. Плохо было никого не знать, кроме одного человека. — Нет. — В тюрьме. Этого быть не могло. Или могло, но должна была случиться катастрофа. Может быть, нападение, и он переборщил с силой. Никак иначе. — Он ушёл и через полгода съехался с бабой. — Командир выпустил дым. — Вроде бы жили нормально, он иногда звонил, жаловался, что гражданские на любой ушиб ноют. Ну вот в один день он лёг спать со своей чудесной девушкой, как обычно, и что-то увидел. Сон, галюны, хер теперь разберёшь — он говорил, что сон. Но он забил её до смерти и за это сел. Забывшись, Баки схватился за воздух. — Примерно это нас и ждёт, если ты решишь сделать как тебе всралось, а не как надо, — договорил командир и стряхнул пепел. Красная точка рухнула в траву и, вспыхнув, погасла. И этого тоже быть не могло. Хотя бы потому, что они спали рядом множество раз и ни один это не кончилось даже ударом. А получалось, ещё будут так спать? Снова рядом? — У меня пока не было приступов агрессии, — сказал Баки только чтобы ещё немного подержать эту идею. О том, что могло бы быть. — А я и не про тебя, — мгновенно отозвался командир. Наверное, это должно было что-то менять, но не меняло. — Тогда мне всё равно. Из темноты Баки почувствовал на себе внимательный взгляд и чуть повернул голову. Не отворачиваясь, командир протянул руку и спокойно, глядя глаза в глаза, уложил ладонь под футболку. На живот. На бок. На грудную клетку, задрав ткань, пустив внутрь холодный воздух. Баки медленно вдыхал носом и прерывисто выдыхал через рот. Вытряхнув руку из футболки, командир положил ладонь ему на шею, под гортань, и он запнулся, сбился, захлебнулся воздухом. Ощущение было другое, не как от удушающего, совсем не так, как бывало в спортзале. Вот так у тела был позвоночник, кости. Оно держалось.    Коротко сжав пальцы, командир отпустил, и Баки легковесно покачнулся. Рука мгновенно, рефлекторно придержала его за предплечье. — Ну да, ноль самосохранения, — протянул командир. Вроде бы даже не разочарованно. Он был не прав, но Баки всё равно виновато пожал плечами. — Ладно, теперь заткнись и хорошо подумай. Очень хорошо, ты меня понял? Баки кивнул, и командир с размаху швырнул сигарету в траву и с силой наступил ботинком. — Подумай ещё раз, надо ли оно тебе. Если не надо — мы дёрнем напоследок по стакану, и утром я сам отвезу тебя на базу. Свежим, чистым, чтобы ты себя не позорил перед новым командиром. Здесь не было Джека, который мог бы рявкнуть «захлопнись». Не было старого дока, который иногда смотрел так пронзительно и устало, что становилось совестно говорить. Никого не было, и Баки на себя примерил все варианты, и все они осыпались. Он так не мог. — Подумай, что у тебя не будет ни хера, — спокойно напомнил командир. — Ни денег, ни работы, ни образования. Кошмары будут сниться каждый день. Ты начнёшь параноить, потом бредить. Тебе будет скучно, непонятно и херово. Что-то несильно обожгло пальцы. Вспомнив, Баки нашёл на ступеньке пепельницу и, присев, сунул туда сигарету. Колени не хотели разгибаться. Он правда, правда устал. — Мне всё равно, — повторил он, пустив в голос всё смирение, и он не знал, что командир услышал, но ладонь придержала его на месте за загривок. Он сел на ступень, и командир сел рядом — и повернулся навстречу, крепко взяв его за плечо. Озябшему телу стало немного легче. Наверное, немного он наклонился вперёд, поближе, потому что командир его встряхнул и сжал, чтобы сказать:   — Тогда через 7-8 дней тебя вызовут в штаб. Ты будешь освобожден почти от всех обязанностей. Будешь ходить по врачам, пока тебя не признают негодным к службе. Может, это должно было пугать. Наверняка должно было. Как выход в открытый космос. — Я всё равно уеду, — продолжил командир, и Баки раздавил в горле хрип, — и не приеду на твои проводы, если они у тебя вообще будут. Но я оставлю тебе номер. Позвонишь за три дня, и я скажу, куда взять билет. Ты понял? Почти всё Баки понял. Кроме того, почему не мог знать сейчас. Может, командир ещё не решил, хочет ли его звать. Видеть.  — Я даже примерно не могу знать, куда? — спросил он осторожно. Чтобы картинка в голове стала хоть сколько-то чёткой, может быть. Реальной. Каким-то подобием плана, а не больным, болезненным сном. Командир слегка разжал пальцы и хрипло вздохнул. — А я ещё и не решил, золото. Но вещи же были собраны. Весь дом был вычищен, выскоблен, здесь не осталось человека. — Буду кататься по стране. — Командир убрал руку, вскинул голову. — Поеду на гастроли. Может, заеду к старым друзьям, может, возьму билет в Аргентину или в Европу, меня там пятнадцать лет не было. Или поеду в Калифорнию. Может, мне надоест, и я осяду. Ну или нет, и мы с тобой прокатимся вдвоём. «Может». Там слишком много было «может», столько, что спину на секунду окатило чужеродным холодом. Секунду Баки стоял перед картой мира и смотрел на все эти страны, и на все эти города, и на все места, где можно было что — жить? Смотрел и не понимал, как должен в этом ориентироваться. Командир наклонился к нему, склонил голову, притёрся очень близко, и он очнулся. — А что, тебе вот это будет важно, куколка? Ты за мной поедешь, но только в пределах тысячи миль? — Нет, я поеду куда угодно, — ответил Баки инстинктивно, не думая, и вдруг понял. Или почувствовал. Что-то похожее на дёрганый, колючий страх, от которого, он видел, остальные иногда часами чистили свой автомат или ботинки, или рюкзак. Молча, до кровавых мозолей на пальцах. Командир неторопливо отстранился. Рассматривал, не отворачивался, будто бы всё ещё не верил. Помедлив, Баки повернул голову и посмотрел на него в ответ сквозь полумрак, невольно спрашивая себя впервые.  Бывает ли ему на самом деле страшно. И страшно ли ему сейчас. Знает ли он, что делать. Раньше всегда знал. Замёрзшее лицо обожгло остро, и Баки заморгал, сощурился, сжал зубы. Ведь если страшно было, тогда, наверное, это был бездонный, выкручивающий страх, и он не знал, что с этим делать. Очень медленно командир повернул корпус ровно, поставил локти на колени. Не думая и не зная, Баки придвинулся к нему — плечом в плечо, колено в колено. — Значит, прокатимся, — проговорил он как-то тяжело и смутно. Баки кивнул и, вспомнив, сказал вслух: — Да, — чтобы точно. Чтобы его услышали в конце концов. Чему-то командир кивнул тоже и, показалось, усмехнулся. — Сейчас пойдём греться. У меня, наверное, ещё часа три осталось на «поведение, наносящее ущерб дисциплине вооружённых сил». Бездумно улыбнувшись, Баки подсказал: — И на разложение морального духа. — Да, особенно, — отозвался командир живо, почти небрежно, и опрокинулся спиной на ступеньку. Обернувшись, Баки посмотрел ему в лицо и почти потянулся навстречу закрыть, удержать. Его штормило ведь, получалось. — Но, если не выёбываться, наверное, надо в душ и спать. Ты держишься на честном слове. «Наверное». Какое странное всё-таки было слово. Остальное тоже было странным и далёким. Мир весь был диким и непонятным. Всё тело болело. — Ладно, вставай, — сказал командир, и Баки, поднявшись, протянул ему руку. Не стал спрашивать, что точно будет дальше. Не стал спрашивать, знает ли он, что делать. Что бы он ни сказал, ответ был «всё равно».