Его странный шепот из латыни

Когда то Чайльд мне говорил, что придется рано или поздно мне заучивать латынь. В аду пендосов не будет, а применять мои великолепные знания по английскому всё равно что лизать наждак. Иначе я лишь пойду в жертву для рождения нового ублюдка, в котором не было ни капли человечного, но почему то именно этот урод рождался как раз за счет жертвы земного существа. Удивительно и вправду, аж до тошноты под ребрами. Обстановка, сваренная из бог знает всяких человеческих ужасов: из криков, которые уже не крики, а мокрое чавканье сломанных глоток, из визгов, переходящих в бульканье, из крови, которая пахнет не привычным железом вовсе, а сладкими дрожжами переспевшего фрукта, и из многой неприятной дребедени вроде ошметков чего то неузнаваемо живого, вовсе меня не настораживала. Скорее я был прикован к этому месту будто бы с самого рождения. Но в голове моей всё же шевелилось беспокойство, похожее на жирного червя под кожей черепа, а возникло оно опять из за рыжего Чайльда, моего… товарища скажем. Как он много знал обо всем этом? Довел ли латынь до идеала так, что смог наладить контакт с теми, на кого даже смотреть трудно, потому что у них нет лица в привычном смысле. А может быть, он и сам превратился в нечто подобное, и теперь его рыжие волосы растут изнутри наружу и эти же волосы являются его единственной пищей? Мне бы честно хотелось, чтобы Чайльд был именно тут. Неважно, он в облике чертика лохматого, который постоянно хихикает, захлебываясь собственной слюной, и истошно орет что то на неизученном мной языке, где каждое слово похоже на то, как ломают кости. Мне было важнее увидеть лицо, которое я не хотел признавать в кругу своей жизни. То лицо, которое переменило ход моей истории, вывернуло меня наизнанку и именно оно привело меня сюда, где даже стены дышат гноем. Я почувствовал что то раньше, чем понял. Воздух стал вязким, темнущим и неприятным, да настолько, что зубы мои захотели выдать мелодию чечетки прямо из десен, потому что дышать этим воздухом всё равно что глотать чужую мокрую шерсть. И как раз я эту мелодию услышал, но уже не мои белые жители играли ее дробью по эмали, а совершенно чужие. Чьи то челюсти клацали где то в темноте, отбивая ритм прямо перед моим лицом. Смотрел я внимательно. Внимательно я разглядывал жалкое подобие человека, чей облик исказился до состояния переваренной, но не до конца переваренной пищи, которую вырвало обратно. Такое существо вызывало бы противные ощущения даже у самого якобы бога, если бы бог не сбежал отсюда тысячу лет назад, оставив только свою вонь. Мои кости внутри, казалось, тоже впервые ощутили животный необычный ужас. Не тот привычный ужас, а тот, когда понимаешь, что всё внутри тебя сейчас поплывет и вытечет через нос. Дело было вовсе не во внешности этого. Дело было в том, что я смог увидеть родные до боли очертания. Яблоки мои бежали по этому отродью, скользили по его влажной, постоянно меняющей фактуру коже, на которой там и там пузырились мелкие гнойные прыщи, лопающиеся от каждого его дрожащего движения. Я разглядывал его с вроде бы ног, которых не было, вместо них, как я понял, торчали обрубки, похожие на старые культи, покрытые мокрыми волосами, и до черт знает головы, которая наклонялась под неестественным углом, потому что шея давно перестала быть шеей и превратилась в жгут из сухожилий. Разум и вовсе мутнел от вида, ведь я не знал латынь. Я думал, что успею взяться за этот язык, на котором виновник моих бессонных ночей постоянно нашептывал какие то несуразные вещи. Он шептал их мне прямо в ухо, когда я спал, а я чувствовал только теплое дыхание с запахом протухшего мяса, но не понимал ни слова. Время всё таки кольнуло меня под ребро грязной иглой и дало четко понять: нужно было всё же начинать раньше. Замечать его раньше. Слушать не ушами, а душой своей. Существо разглядывало меня. Оно стыдилось чего то, мычало от внутренней истошной боли, тихие уже уставшие всхлипы, похожие на звук, с которым высасывают костный мозг, выходили из его полуоткрывшегося рта. Из этого рта текли мусорные отходы: шелуха, окурки, какие то тряпки, перемешанные с желчью.Глаза его шевелились всё быстрее, бешено вращаясь каждый в свою сторону, и казалось, вот вот и перед моими ногами окажутся инородные редкие бусины, выпавшие прямо из влажных глазниц. Самое мерзкое, что оно не нападало. Оно тянуло ко мне свои культяпки, на которых вместо пальцев росли маленькие копии его же собственного лица, и каждая такая копия беззвучно открывала рот в крике. Оно хотело забрать меня с собой. Сделать частью этого теплого, влажного, вечно стонущего места. Меня пробивали эмоции, я не хотел становиться таковым. Мне приличнее намного в своем человеческом обличии, дарованном мне богом свыше, или тем, кто притворялся богом, пока его не стошнило этой реальностью. Но я вспомнил в тот момент холодное, липкое, неизбежное, а именно то, что я не выучил латынь. Во рту у меня пересохло до состояния пепла, а горло свела судорога. Поэтому я и не смог сделать выбор. Его уже сделали за меня. И когда существо шагнуло вперед, теряя по пути ошметки собственной плоти, я открыл рот. Оттуда вырвалось мычание. Совсем как у моего товарища Чайльда.