Лицом к лицу

Зимний ветер забирался под тонкую ткань футболки, бетонная стена не грела — наоборот, сильнее саднила чем-то, что отмораживало все части тела. Хриплый голос на фоне что-то гневно говорил, выплёвывая слюну на землю. Маленький Хуа Чэн не слышал его. Боль казалась привычной — такое повторялось каждый день, если не по несколько раз на дню. Руки в синяках уже не ощущались, и без того морозная и облачная погода решила поиздеваться над ребёнком, посылая ледяной ветер. Он сжался сильнее, чем обычно. На щёку опустилась пощёчина — болезненная, но отрезвляющая. Его притянули за грудки, поднимая, как щенка. В нос ударил сильный запах перегара. Хуа Чэн поморщился: от мужчины воняло — то ли из-за беспрестанного пьянства, то ли потому, что в их убитой квартире уже давно не было воды за неуплату. Рука опустилась на худенькое лицо парнишки, с силой сжимая челюсть, заставляя смотреть, прежде чем ударить. Ребёнок с глухим стуком упал. Боль отозвалась везде, но сильнее всего болела спина, на костях которой была натянута тонкая кожа — скелет можно было прощупать руками. Удар, и ещё один — всё это отзывалось тупой болью. Хуа Чэн не плакал, молчал, он привык. А вот его дьявол рычал что-то нечленораздельное: «сукин сын» и прочие оскорбления. Сколько это продолжается? Хуа Чэн потерял счёт времени. С момента смерти матери его и так скудная жизнь стала ещё мучительнее: голод затягивался на многие дни, побои, отсутствие хоть чего-то светлого вызывало лишь желание поскорее покинуть этот мир. Он давно не помнил тёплых рук женщины с доброй улыбкой, мягкого «Хун-эр» и колыбельной на ночь — словно это было лишь его воображением, спасательным полотном после всей боли. Хуа Чэн не ждал ничего, только бы поскорее навеки закрыть глаза и не видеть, не чувствовать всего этого. Пока решительный, ещё юношеский голос не прорезал пелену боли. Глаза с трудом открывались, он смог разглядеть лишь смутную мужскую фигуру, а потом — нежные руки, что подхватили его так легко, словно после этого ада вся его кожа и то, что под ней, не налились свинцом. Ребёнку уже было всё равно, куда его несут и что сделают, лишь бы подальше. И спаситель унёс, накормил и укутал в тёплую красную кофту. А потом — сине-красные мигалки, чужие мужские голоса, не такие нежные, как у «Бога», грубые руки, осматривающие его тело, и внушительная брань опекуна, которого совали в служебную машину. А после — приют, не такой ужасный и холодный, как та квартира, но и не шёлк и ласка. «Бог» потрепал по грязной макушке, мягко улыбнулся и сказал: «Живи. Живи и будь сильным. Жизнь — череда испытаний с неудачами, но ещё и мимолётного счастья. Живи в ожидании своего счастья». И он жил. Годы в приюте были терпимыми — лучше, чем с опекуном, но и спуска ему не давали. Красная кофта хранилась в самом дальнем уголке шкафа, чтобы никто не увидел, не забрал ту частичку счастья, что подарил благодетель. С наступлением совершеннолетия Хуа Чэн покинул приют и забрал с собой всю россыпь скудных вещей. Ослепительный студийный свет озарял комнату популярного здания — офис «Лунтэн». Щелчки камеры и наставления своего помощника Инь Юя: «встань по-другому», «голову выше», «возьмите кадр ближе» — всё это было до боли привычно, отработано до автоматизма. Хуа Чэн летал в своих мыслях, в том далёком дне. Из мыслей его вырывает Инь Юй — этот почти незаметный парень тянет его с бэкграунда, вталкивает в руки бутылку воды и торопит. — У нас ещё встреча, — затянуто говорит помощник, листая блокнот. — Цзюнь У пожелал, чтобы ты согласился на документальный ролик о своём дне. Закрывая листы и поднимая взгляд на модель, мужчина произносит это с каменным лицом. Хуа Чэн неприкрыто выражает презрение, фыркает и что-то бурчит, мол, «этого нам ещё не хватало». Стеклянный лифт поднимает обоих на 15-й этаж. Хуа Чэн — в гримёрку, Инь Юй — на студию. Однако первый никак не ожидал, что кто-то будет его там поджидать. Русые длинные волосы, худая фигурка. Рядом, на тумбе, — фотоаппарат. Модель фыркает, скидывая с себя что-то тяжёлое, многослойное и парадное, и говорит: «Сделай мне кофе», многозначительно смотря на человека, который ещё не метнулся. — Я креативный продюсер, а не новый ассистент. Свободная рука поправляет упавшую прядь, а вторая берёт свой фотоаппарат и прижимает к себе. Хуа Чэн недовольно кривится и входит в студию, мужчина же торопится за ним. Команда озирается на новоприбывших. Мужчина с грубыми чертами лица представляет новичка: «Се Лянь, креативный продюсер, он будет снимать твой день». Хуа Чэн что-то мычит, пока вокруг него суетится Хэ Сюань — его стилист, приговаривая про неосторожную носку одежды, поправляя висячие элементы и аксессуары. — Инь Юй, это обязательно? — голос Хуа Чэна сочится презрением. Тело уже давно не принадлежало ему, но жизнь, даже если пара часов, даже если пятиминутный перерыв, — принадлежали ему одному. Перспектива очередного фаната с камерой вызывала лишь глухое раздражение. Инь Юй кивнул, не поднимая глаз от блокнота. — Господин Цзюнь У настоял. Хуа Чэн скривился, словно на язык попал кудин. Окидывая взглядом студию, он садится на барный стул, который стоял на фоне очередного бэкграунда. В студии царит ожидаемо-вечный хаос. Хэ Сюань — стилист с вечно недовольным лицом и руками, которые двигаются быстрее, чем язык, — уже кружит вокруг Хуа Чэна, поправляя воротник, одёргивая рукав, что-то бормоча: «Когда ты уже перестанешь мять вещи за минуту до съёмки?» Хуа Чэн лениво огрызается: «Я не мял», пока Хэ Сюань приводит его в порядок. — Инь Юй, где пояс? Принеси его! — требовательный и почти раздражительный голос своей «пчёлки» порядком надоедает за день. Инь Юй протягивает вещицу, не поднимая взгляда от записей. «Пчёлка» повязывает пояс на модель. Се Лянь отошёл в противоположную сторону студии и делал свою работу — снимал и фотографировал. Хуа Чэн заметил это краем глаза и хотел отчитать новоиспечённого «продюсера», но парень настолько незаметный, что модели стало… жалко? — Имя? — бросает через плечо мужчина, пока Хэ Сюань поправляет ворот. — Се Лянь, — повторяет тот. — Я уже говорил Вам. Хуа Чэн почему-то усмехается: — Что ж, Се Лянь, — он делает акцент на имени, — впредь говори громче. Он молчит, дожидаясь, наверное, подтверждения от «парнишки с камерой». Тот лишь кивает. — Снимай, раз уж пришёл.