Улыбнись, Рарити.

Привет, дневник. Не думала, что когда-то напишу что-то подобное... Просто ужас. В общем, вот в чем дело. В понедельник, 5 апреля, ко мне пришла Эпл Блум и попросила сделать что-то особенное для Эплджек — ведь скоро у неё день рождения. Я, конечно, не смогла отказать очаровашке Блум и принялась за размышления о чём-то «особенном» для дорогой Джек. Всё шло как всегда: работа, милая работа... Как вдруг я слышу стук копыт сзади, хотя я совершенно одна в мастерской, это напугало меня. Но обернувшись, я никого не увидела. Теперь стало еще более жутко. Вскоре я успокоила себя, списав это на усталость, ведь последнее время слишком много времени уделяю работе, и решила отправиться домой — хорошенько поспать. Перед тем как выйти из помещения, я вдруг краем глаза заметила свет глаз из темноты. Фиолетовые... — Твайлайт? Что ты тут делаешь? Всё хорошо? — ... — Твайлайт, милая, ты меня пугаешь... Глаза смотрели на меня из темноты, не шевелясь, пару минут. Я была слишком напугана, чтобы что-то предпринимать, поэтому просто выбежала из мастерской, даже не закрыв двери. На утро, на пути на работу, я увидела Спаркл. — Твайлайт, тебе не спалось вчера? — Что? О чём ты, Рарити? Я так утомилась в библиотеке, что уснула за считаные секунды. А что? — То есть ты не заходила ко мне в мастерскую, так? — Нет, не заходила. Что-то случилось, Рарити? Почему ты говоришь вопросами? Это было слишком странно, но я всё так же списала всё на усталость. Что же ещё это может быть? Не призраки ведь. Хах. — Всё хорошо. Вероятно, я так устала вчера, что видела сны раньше, чем дошла до кровати. — Понимаю тебя, Рарити. Работа выматывает, но нужно о себе заботиться! — Да, дорогая, ты права. Эти мысли не давали мне работать. Чёрт, как бы не подвести малышку Блум... Сегодня я чувствовала какое то... шевеление? В голове, это странно, мысли путаются, и почерк тоже. Запись от 8.04 Похоже, я перестаю верить в то, что это лишь усталость. Всё становится хуже... Вчера, то есть в ночь с 6 на 7 апреля, я осталась в мастерской, чтобы точно закончить эскизы новой шляпы для Эплджек. Время от времени я ходила туда-сюда, чтобы развеять мысли, хорошо продумать каждый шов и изображение,для дорогой Эпл Джек все должно быть идеально. Как вдруг — снова глаза... Теперь в точности такие же, как у Флаттершай, и стук копыт. — Флаттершай?.. Флат... — шаг. — Что ты здесь делаешь? Уже совсем поздно. Милая, ты в порядке? — Ещё шаг... Она двигалась в мою сторону абсолютно молча, дорогая Флаттершай вероятно испугалась бы находиться одна в темноте, что же вдруг случилось? Мне стало совсем страшно. Почему же Флаттершай молчит? Это какой-то розыгрыш? Может, они решили, что это хорошая идея — пошутить? Поздний розыгрыш на первое апреля, ну да, конечно... Я собрала весь свой страх в кулак и направилась в сторону двух голубых огней. Мне оставалось лишь пара шагов, но дверь резко распахнулась. — Что тут творится, мать вашу?! — Рарити, ты чего? Это я, Флаттершай... — Но... — посмотрев вперёд, там был лишь тёмный коридор, и ничего более... — Мне не спалось, я решила прогуляться здесь и вдруг услышала какие-то крики,и решила проверить, всё ли у тебя хорошо. Я помешала? — Нет-нет, милая, ни разу. Всё хорошо. Если хочешь, можешь остаться со мной. — Боюсь, мои кролики побоятся спать без меня. Ты извини. — Оу, ничего, дорогая. Конечно. Спокойной вам ночи. — И тебе, Рарити. Береги себя... «Береги»? К чему это? Что вдруг произошло? Они точно что-то знают... К слову, сегодня я не пошла на работу, но теперь даже днём в пустом доме я слышу стук копыт. Кто же это может быть? Зачем им это? Подойдя к зеркалу утром я заметила что-то странное, в моих глазах словно плавали белые нити, не перед, а именно внутри, странное чувство жажды мучает весь день... 9.04 Шляпа готова — быстрее, чем я думала, но такая же идеальная. Скоро должна прийти малышка Эпл Блум, надеюсь, она будет рада. Шляпа: впереди, в самой середине, изображено яблоко; боковины заострённые, и с внутренней стороны вышиты чудесные изображения яблок и яблоневых деревьев — от семечка до зрелого дерева... Такая шляпа точно должна понравиться дорогой Джек. Ночь 9.04 Только что в своём окне я видела Радугу Дэш, но... она выглядит очень... плохо. Её крылья едва держатся на месте, словно она летела несколько суток без перерыва, или влипла в драку, о ужас...Одного уха нет, онаточно с кем то повздорила. Один глаз словно налит кровью, а второй закрыт гривой, одно копыто отсутствует... Чёрт возьми, что всё это значит?? Начинаю задумываться о походе к Зекоре... Может, она что-то об этом знает. В воздухе почему то запах гнилой плоти, он мерзкий и манящий одновременно, что же это значит? 10.04 День рождения Эплджек прошёл чудесно... за исключением моментов, когда я ловила на себе пристальные взгляды других пони. Особенно меня пугает взгляд Твайлайт — он какой-то... неживой. Будто смотрит сквозь меня, как на пустое место. Или как на что-то, что вот-вот исчезнет. Я попыталась улыбнуться ей в ответ, но внутри всё похолодело — улыбка вышла кривой, жалкой. Кажется, она заметила. Кажется, все заметили. Позор. Шляпа сидела на Эплджек идеально. Я видела, как она радуется, как смеётся, как поправляет поля копытом... Но даже сквозь этот смех меня не покидало чувство, что на самом деле никто из них по-настоящему не весел. Будто они играют роли. Будто ждут, когда я отвернусь. Яблоки гнилые, никогда раньше не замечала гнилых яблок на ферме Эпл Джек. Не уследила? 12.04 Сегодня я всё же пойду к Зекоре. Больше терпеть это одна я не смогу. Я так вымоталась... Мои копыта дрожат, стоит мне просто сесть и попытаться успокоиться. Тишина в доме стала невыносимой — она гудит, давит на уши, и в этой тишине всё время чудится стук. Тихий, осторожный, в такт моему сердцу. Сегодня милая Флаттершай спросила, всё ли со мной в порядке. На мой вопрос, что же не так, она отвела меня к зеркалу... Я впала в ступор. Я не дышала. Я смотрела и не могла отвести взгляд, а она стояла рядом, и в отражении мне показалось — она улыбается. Мягко. Понимающе. Как всегда. Моя некогда роскошная грива была лохматой и неуложенной, будто я не мыла голову месяц точно! Она свисала тусклыми прядями, словно мёртвый мох с ветки. Моя чудесная бледная кожа... она... серая? Как застиранный шёлк. Тёмные круги под глазами — глубокие, лиловые, словно синяки изнутри — и кровавые ранки в уголках губ, как будто я грызла себя во сне... Просто кошмар. Я поднесла копыто к зеркалу и коснулась стекла. Отражение сделало то же самое, но на миг мне показалось, что оно запоздало. Совсем чуть-чуть. На одно биение сердца. Это уже не я... Это что-то другое, что носит моё лицо, пока я сплю. Дома у Зекоры В её хижине пахнет травами и чем-то ещё — чем-то сладковатым и тяжёлым, как старая листва на дне пруда. Свет масляной лампы дрожит на стенах, тени длинные, шевелящиеся. Я сразу почувствовала: здесь можно говорить. Здесь меня хотя бы выслушают. З: — Дорогая Рарити, я ужасно рада твоему приходу. Что привело тебя ко мне? Смею предположить, это связано с твоим внешним видом — впервые вижу тебя такой. — Она говорила мягко, но глаза её смотрели пристально, изучающе, словно она уже знала ответ. Р: — Как бы это объяснить, милочка... Мне очень нужна твоя помощь. Дело в том, что я вижу что-то ужасное... Мои друзья — они, они выглядят всё хуже с каждым днём. Ну, то есть не они, а то, что приходит ко мне вместо них самих. Ты понимаешь меня, Зекора?.. — Я слышала, как дрожит мой голос. Это был не страх — это было отчаяние. З: — Я понимаю тебя. Не будь так тревожна, я выслушаю тебя полностью, даже если это займёт весь день. — Она накрыла моё копыто своим. Тёплое. Живое. Или мне просто хотелось в это верить. Рарити описала Зекоре всё то, что видела последние дни, объяснила, что не может есть и спать, а когда спит — просыпается в крови... Говорила долго, путано, иногда замолкала и просто сидела, глядя в одну точку. Зекора не перебивала. Р: — Сегодня утром я проснулась в своей кровати, вся моя подушка была испачкана в крови, копыта мои были истерзаны, на полу лежали клочья волос. Я чувствую, как оно всё ближе, и, похоже, я ему не нравлюсь... — Я засмеялась. Это был плохой смех — сухой и ломкий, как ветка под копытом. З: — Рарити, я полагаю, последнее время ты сильно трудишься на работе, и это напрямую связано с твоим стрессом. Я рекомендую тебе взять отпуск, а через месяц, пожалуйста, приходи и вновь расскажи, как ты себя чувствуешь. — Зекора мягко улыбается и ставит перед Рарити ромашковую настойку. От чашки поднимается пар, лёгкий, почти прозрачный, пахнет полем. — Пей такое каждый день — это успокаивает, станет легче спать. Твоё тело просит покоя, Рарити. Прислушайся к нему. Р: — Милая, месяц? Боюсь, это слишком большой срок. Точно ли это того стоит? А если мне вдруг станет хуже? — Я смотрела на настойку и думала: яд ли она? Или, может, наоборот — единственное лекарство? З: — Я никогда не откажу тебе в помощи. Ты можешь приходить хоть каждый день, мои двери всегда открыты. Мне лишь в радость помочь тебе. — Она улыбнулась шире, и в свете лампы мне на секунду показалось, что её зубы слишком длинные. Я моргнула — и всё пропало. Рарити мнётся, ей трудно уложить всё в голове, которая к тому же пульсирует и не даёт покоя. Тишина в хижине звенит. Р: — А как часто ты сталкивалась с таким? Это ведь не навсегда, да? — Я вложила в этот вопрос всю себя. Всю надежду, что ещё теплилась. Зекора немного думает. Слишком долго. Ламповый огонь отражается в её глазах, и они кажутся бездонными. А после она мягко кивает головой и берёт копыто Рарити в свои два. Крепко. Почти до боли. З: — Тебе станет лучше. Это лишь вопрос времени... — Она не ответила на вопрос. Я заметила. Но промолчала. От меня что-то скрывают... Рарити немного успокаивается — наверное, ромашка и вправду работает. Или, может быть, просто тепло чьей-то заботы после стольких дней одиночества. Она благодарит Зекору и собирается уходить... ...как вдруг. На мгновение — что тянется, как вечность, как вязкий сон, из которого нельзя проснуться — она видит, как шея Зекоры становится непропорционально длинной, вытягивается вверх с тихим влажным хрустом позвонков, кожа натягивается, истончается, рвётся. Глаза выпадают из орбит, вися лишь на паре сухих связок, раскачиваются, как маятники. Копыта подгибаются с неестественным углом, тело словно иссыхает и медленно оседает на пол, как пустой мешок. А улыбка... улыбка на её лице не исчезает. И она просто ужасна — словно рот разрезали чем-то тупым от уха до уха, и внутри темнота, непроглядная, влажная, живая темнота, которая смотрит. Тяжелое зрелище. Точно ли это стресс? Рарити возвращается от Зекоры, пытается следовать совету — пьёт настойку, уговаривает себя, что это стресс. Запись без даты Пинки Пай... Милая Пинки, что же с тобой... Всё было хорошо. Я пришла в кондитерскую к Пинки, чтобы заказать пару кексов и расслабиться — хотя бы на час притвориться, что жизнь идёт своим чередом. Но Пинки не было. Миссис Кейк сказала поискать её дома — странно, Пинки никогда не пропускает работу. Что я и сделала. Путь до дома Пинки вдруг показался слишком чужим и тревожным... почему на улице так пусто? Родная, милая Пинки лежала около кровати неподвижно. Я подошла. О чём жалею. О чём бесконечно, невыносимо жалею. Её голова была вывернута на сто восемьдесят градусов — не просто повёрнута, а именно вывернута, с хрустом, который я почти услышала, едва увидев. Нижней челюсти не было — только пустота, влажная, тёмная, беззвучная. Такая же как у Зекоры, совпадение? Глаза болтались на лице, как сдутые шарики, — они свисали из глазниц на тонких влажных нитях и слегка покачивались, хотя в комнате не было ветра. И улыбка... Та самая улыбка, как у Зекоры. Широкая. От уха до уха. Словно рот разрезали чем-то тупым и аккуратно развели края. Она улыбалась мне, моя Пинки. Она улыбалась, хотя в этой улыбке не осталось ничего от неё. Это выходит за рамки любой шутки! Пинки никогда бы так не пошутила... Милая Пинки... Что же случилось? Я не помню, как выбежала. Помню только стук копыт и собственное дыхание — рваное, хриплое. Я побежала к Флаттершай. К единственной, кто всегда слушает. К единственной, кто не смотрит на меня как на больную. Или мне просто хотелось так думать. Ф: — Рарити, обязательно попробуй новые кексики Пинки, они чудесны! — Она улыбалась, мягко, по-флаттершаевски, и ставила чайник. Как будто ничего не случилось. Как будто мир не рушился у меня под копытами. КАКИЕ К ЧЕРТУ КЕКСЫ Р: — Флатти, дорогая... О Пинки я и хочу поговорить!! — Мой голос сорвался, я сама услышала это — истерическую, звенящую ноту. Ф: — Что-то случилось? Ты меня пугаешь... — Она вся сжалась, будто вот-вот заплачет. Плечи задрожали. Чайник продолжал свистеть. Я начала объяснять. Всё, что видела. Тот ужас. Голову. Глаза. Улыбку. Я говорила быстро, глотая слова, хватаясь за неё взглядом как за единственное живое существо во всей Понивилле. Но... Из её глаз полились кровавые слёзы. Густые, тёмные, они текли не останавливаясь, прокладывая дорожки по щекам, капая на пол — кап, кап, кап. Рот начал раскрываться — медленно, слишком медленно, — и щёки трескались, кожа лопалась с тихим влажным звуком, как перезрелый плод. А из её рта... из её рта поползли белые нити. Как в моих глазах в то утро....Тонкие, извивающиеся, бесконечные — они не имели конца, они тянулись наружу и падали вниз, скапливаясь на полу шевелящейся кучей, и каждая нить была живой, каждая искала, куда бы вцепиться. Им нужен новый дом. Копыта трескались. Кусочки её чудесной, нежной кожи — как засохшие листья — сыпались на пол, отслаиваясь пласт за пластом, обнажая что-то серое и влажное под ними. Это... личинки?! Они кишели в ней. Под кожей, в мышцах, в костях. Они и были ею. А она стояла, смотрела на меня сквозь кровавые слёзы и всё ещё пыталась улыбнуться — даже когда губы сползли с лица, как расползающаяся ткань, которую я не успела подшить. Новая работа. Я не убежала. Почему-то в этот раз я не убежала. Я просто стояла и смотрела, как моя подруга рассыпается передо мной, а изнутри неё выползает то, что носило её тело всё это время. Я знала что так и должно быть, оно откликалось мне. И самое страшное — я почувствовала, как что-то шевельнулось внутри меня. Слабо. Почти нежно. Будто в ответ. Я должна была испугаться. Но я просто смотрела. И мне было... спокойно? Нет. Не спокойно. Пусто. Как будто я знала это всегда. Как будто я была первой и последней, кто увидел правду. Флаттершай больше не двигалась. То, что осталось от неё, медленно осело на пол — груда кожи, нитей и улыбки. А нити всё ползли. В мою сторону. Медленно. Терпеливо. Они знали, что спешить некуда. Я никуда не уйду. Потому что не могу уйти от себя. Я вернулась домой. Села у зеркала. Посмотрела на своё отражение. Из уголка моего рта — медленно, почти ласково — выползла белая нить. И куда она? Я думаю, что умру. Или уже поздно? И ещё я думаю — а может, Пинки просто забыла зайти в кондитерскую? Может, я не заходила к ней сегодня? Может, ничего не было? Может, завтра я проснусь, и всё будет хорошо? Запись без даты Я не спала. Кажется, несколько дней. Или ночей. Или это было одно бесконечное утро, которое никак не могло начаться. Белая нить исчезла. Я смотрела в зеркало час, два, вечность — ничего. Кожа чистая. Глаза... почти мои. Но я знаю, что она там была. Она прячется. Ждёт. Оно знает, что я видела, и теперь затаилось. Как крыса в стене. Днём тихо. Ночью скребётся. И лишь зеркало говорит мне правду. Я решила проверить остальных. Не потому что хотела — потому что должна. Если я — последняя, кто ещё помнит, какой была жизнь, значит, я должна увидеть всё до конца. Даже если этот конец мой. Радуга Дэш Я нашла её на окраине Понивилля, у старой метеобашни. Она стояла, задрав голову к облакам. Её крылья были расправлены — не для полёта, а как-то странно, неправильно, словно их вывернули и закрепили в таком положении. Перья осыпались, оголяя серую, потрескавшуюся перепонку. Она не шевелилась. Просто смотрела вверх. Я подошла ближе. Окликнула. Она не ответила. Я обошла её спереди и заглянула в лицо. Её глаза... их не было. Совсем. В который раз. Когда и мои пропадут? Ты знаешь? Пустые глазницы, а внутри — та самая белая нить, свитая в тугие клубки, похожие на яйца. Одно из них пульсировало. — Дэш... — прошептала я. И тогда она заговорила. Не открывая рта. Голос шёл откуда-то изнутри, глухой, будто через подушку: — Я всегда хотела дотянуться до неба, Рарити. Теперь я ближе, чем когда-либо. Они обещают, что я полечу. Правда полечу. Нужно только подождать. Совсем чуть-чуть. — Кто... «они»? Но она уже замолчала. Крылья дёрнулись — и из-под них высыпались белые нити, целый дождь из нитей. Я отшатнулась. А когда подняла взгляд — Дэш всё так же стояла и смотрела в небо пустыми глазницами. Улыбаясь. Последняя жизнь крепилась за эту улыбку. Я тоже улыбнулась. Эплджек На ферме пахло гнилью. Я знала этот запах — так пахнет ткань, которую слишком долго держали в сырости. Яблоки на деревьях были чёрными, сморщенными, и с веток свисали те же белые нити — длинные, почти прозрачные, они колыхались на ветру, как занавески. Эплджек сидела на крыльце. Она выглядела почти нормально. Почти. Только её шляпа лежала рядом, а голова была слишком низко опущена, будто шея перестала держать. — Джек?.. Она медленно подняла голову. Из её рта тянулась нить. Толстая. Молочная. Она уходила куда-то за дом, в сад, и терялась в траве. — Рарити, — сказала она. Голос был хриплым, но настоящим. Живым. — Я помню, как ты шила. Ты всегда шила красиво. Мама тоже шила. А теперь я шью. Посмотри. Она подняла копыто. Из-под него, прямо из трещины в копытной стенке, тянулись стежки — аккуратные, ровные, как на моей лучшей вышивке. Только вместо ткани — её собственная плоть. Она пришивала себя к деревянному полу крыльца. Игла всё ещё торчала рядом. — Ты не могла бы помочь мне с узором? Я хочу яблоневые деревья. От семечка до зрелого дерева. Помнишь? Как на шляпе. Я помнила. Я сделала эту шляпу. Я подарила её на день рождении вместе с малышкой Блум. Где же малышка Блум? Шляпа была на ней сейчас — лежала на ступеньках, вся в белых нитях, и нити шевелились. Теперь и внутри меня. Я отступила назад. Эплджек снова опустила голову и продолжила шить. Твайлайт Я знала, что должна пойти в библиотеку. Знала с самого начала. С того самого дня, который мой разум так старательно прятал от меня. Библиотека была пуста. Почти. На втором этаже горел свет. Я поднималась медленно, и каждая ступенька отдавалась стуком в голове — тук, тук, тук, — будто напоминая, что я уже была здесь. Что я не хочу здесь быть снова. Что правда лежит наверху и ждёт меня. Она лежала. Твайлайт. Моя работа. Моя гордость. Моё безумие. Она была прекрасна. Я действительно постаралась тогда, в ту ночь. Швы были почти незаметны — тонкая фиолетовая нить, которую я подбирала по цвету шерсти. Голова держалась ровно. Глаза были открыты. Рог стоял прямо. Она выглядела... живой. Почти. Но я видела то, чего не видела тогда. Из швов тянулись белые нити. Они оплетали всё тело, проникали в пол, в стены, в книги на полках. Они связывали её с чем-то — с тем, что было под библиотекой, глубоко в земле, где пульсировало, росло и ждало. И тогда я вспомнила. По-настоящему. Всё и сразу. Как нашла её в библиотеке. Разорванную. Пустую внутри. Как плакала, кричала, звала на помощь — никто не пришёл. Как принесла иголки, нитки, ткани. Как работала всю ночь и ещё две ночи, потому что не могла допустить, чтобы Твайлайт ушла. Она не могла уйти. Она была моей подругой. Она должна была вернуться. Я верила — если сделать всё правильно, если сшить аккуратно, если вложить достаточно любви, она вернётся. Ко мне. И она вернулась. Но не одна. Что-то поселилось в ней ещё до того, как я взялась за иглу. Что-то, что ждало. Что-то, что использовало мою любовь как дверь. Я смотрела на свою работу и не могла отвести взгляд. Глаза Твайлайт — фиолетовые, живые, но не её — смотрели на меня. И рот... рот начал двигаться. — Спасибо, Рарити. Ты сделала всё правильно. Ты помогла нам войти. Ты — наша любимая. Я не убежала. Я стояла и плакала. Потому что она была права. Потому что я действительно сделала всё правильно. Потому что я любила её и не могла отпустить — и эта любовь открыла дверь для того, что теперь носило её тело, тело Пинки, тело Флаттершай, тело всех, кого я знала. И меня тоже. Заиграло радио, я слышала его уже, когда подходила к библиотеке, но не понимала что в нем говориться, а теперь понимаю. Голос Принцессы Селестии, она объявляет карантин, и сообщает что уехала в Мейнхеттон, за каким то лекарством. Запись датировалась пятым апреля. В тот день когда ко мне пришла малышка Эпл, тогда все началось... Но почему я не слышала этого? в моей мастерской тоже стоит радио, оно ничего не передавало. Нас нагло бросили, да? Что-то внутри меня ответило, словно прямо в голове, мне дали понять что это конец. Белая нить снова выползла из уголка моего рта. Я посмотрела на неё и впервые не попыталась убрать. Я просто спросила: — Что вам от меня нужно? И Твайлайт — или то, что было Твайлайт, — ответила мягко, почти нежно: — Ничего. Ты уже отдала всё. Теперь просто жди. Это не страшно. Ты даже не заметишь. Я повернулась и ушла. Я ей верю, вероятно все началось еще раньше, но я не заметила. И сейчас не замечу. Я спустилась по лестнице. Прошла через весь Понивилль. Он был тих и прекрасен. Солнце садилось. Ветра не было. Нити белели повсюду — на домах, на деревьях, на небе. Они были частью всего. И я была частью всего. Дома я села за стол. Открыла дневник. Долго смотрела на пустую страницу. Я не знаю, кто я теперь. Но пока я пишу — я ещё я. Пока я помню — я ещё Рарити. Может быть, в этом и есть моё сопротивление. Не в лекарствах, не в магии, не в бегстве. А в этом — в дневнике, в словах, в памяти. Но я боюсь. Я боюсь забыть, что боюсь. Потому что тогда — всё. Тогда я стану ими. И самое страшное — иногда я думаю: а может, это и есть покой? Я закрываю дневник. Завтра я пойду к остальным... С того дня я больше не была у Зекоры, она тоже теперь часть всего? Или она все еще ждет меня на чашечку ароматной ромашки? Если кто-то читает это — знай: Понивилль прекрасен. Здесь всё так же светит солнце, цветут цветы и улыбаются пони. Всё хорошо. Всё очень-очень хорошо. Просто не смотри на нити. Не дай им знать что ты знаешь.