Насовсем

Речка была мелкая, с илистым дном и тёплой, как парное молоко, водой. Плеск, визг, хохот — всё смешалось в один сплошной гвалт. Сомов, скотина такая, уже успел стянуть с кого-то панамку и теперь улепётывал по берегу, поднимая тучи брызг. Я в воду не полез. Просто сел в тени под старой сосной, притянул колени к груди и смотрел, как парни и девчонки резвятся на мелководье. Лезть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Рядом хрустнула ветка. Я не обернулся. — Велесков? — голос прозвучал скорее утвердительно, чем вопросительно. — Далис, верно? А ты чего в гордом одиночестве? Заболел? Или воды боишься? Юрий стоял в паре шагов, уперев руки в бока. Мокрая майка облепила торс. Он щурился от солнца, но очки не снял — видимо, в воде слепой как крот. Взгляд его голубых глаз скользнул по моему лицу, спустился к подтянутым коленям, потом снова вверх. Будто сканировал: всё ли в порядке с единицей пионерского строя. Я старался не смотреть в его сторону — мало ли что этот пронзительный взгляд может уловить в моих глазах. — Просто не хочу мокнуть. Мне и в тени хорошо, товарищ вожатый. Он хмыкнул и присел на корточки рядом, облокотившись спиной о ствол. От него пахло речной водой, солнцем и тем самым одеколоном — свежим, с горьковатой ноткой. Мокрые волосы прилипли ко лбу, и он откинул их назад быстрым, привычным жестом. — Ну-ну, — протянул он с лёгкой усмешкой. — «Товарищ вожатый». А по-простому нельзя? Я ж не на линейке. Меня Юрием звать, если забыл. Или Юрой. Он стянул очки и принялся протирать стёкла краем майки, щурясь близоруко. Без них взгляд стал мягче, менее сверлящим, но и более беззащитным, что ли. Или мне просто хотелось так думать. — Ну и зря. Вода сегодня — парное молоко. Я, пока сюда шёл, думал: хоть бы никто не утоп. А тут ты сидишь, как сыч. Не жарко в галстуке-то париться? Вопрос был риторический. Он уже отвернулся, наблюдая, как Сомов с Лёхой борются на мелководье, пытаясь утопить друг друга. Кадык на его шее дёрнулся, когда он сглотнул. — Слушай, а ты… это… не из-за глаз своих? — он вдруг спросил тише, почти небрежно, но с какой-то неожиданной нотой. — Ну, что они разные. Стесняешься, может? Так это брось. Я в первый день заметил. Это ж редкость, интересно даже. Пионер должен быть… всяким, в общем. Не как все — это не всегда плохо. Он нацепил очки обратно и посмотрел на меня — прямо, открыто, с той невыносимой комсомольской искренностью, от которой у меня внутри всё переворачивалось и скручивалось в узел. Я замер, услышав его слова, а после встретился с ним взглядом. — Ну, может быть, самую малость, — выдавил я. Он усмехнулся — не дежурной улыбкой, которую раздавал всем на построении, а как-то проще, будто мы с ним вдвоём знали что-то, чего не знали остальные. Сорвал травинку, покрутил в пальцах и сунул в уголок рта — привычка, видимо, студенческая. — Вот и молодец, что честно. Мало кто в свои шестнадцать умеет. В основном врут, как дышат. «Всё хорошо, товарищ вожатый, готов к труду и обороне», — он передразнил чей-то писклявый голос и закатил глаза. — А тут посидишь пять минут с человеком — и уже ясно, что не всё хорошо. Но ты держись. Тут главное — не показывать, что тебя это царапает. Ну, взгляды там, шушуканье за спиной. Я в детстве сам ходил с такими линзами, что очки на пол-лица были. Меня «профессором» дразнили. А теперь гляди, — он поправил оправу и ухмыльнулся. — Даже модно стало, прикинь? С реки донёсся взрыв хохота — это Сомов наконец-то полетел в воду, подняв фонтан брызг. Юрий проводил их взглядом, лениво щурясь. — Вообще, если честно, — он выплюнул травинку и вдруг заговорил тише, почти доверительно, — я сам иногда сбегаю от этого гвалта. Студенты в универе те ещё… В общем, шумные. А тут — природа, тишина. Тебя, Лис, можно понять. Он запнулся, будто сам не заметил, как использовал прозвище, которое он, по идее, не должен был знать. Но вида не подал. Только уголок губ дрогнул. Я слегка удивлённо посмотрел на него, и после едва заметная улыбка появилась на моём лице. Я отвёл взгляд к реке, где парни продолжали друг друга топить. — Борцы грёбаные, — беззлобно прокомментировал Юрий, растягивая слова. — Щас кого-нибудь так утопят, а мне потом отчитывайся перед начальником лагеря. «Недосмотрел, товарищ Никифоров». А мне оно надо? Он вздохнул и, не поднимаясь, вытянул ноги, скрестив щиколотки. Пятки у него были босые, в налипшем песке. — У тебя, кстати, улыбка редкая, — заметил он вдруг, даже не поворачивая головы в мою сторону. — Я тебя на линейке видел — лицо как из камня высечено. Думал, может, характер такой. А сейчас гляжу — умеешь. Но прячешь. Чего так? Он всё-таки скосил глаза, но в этот раз взгляд был не сканирующим, а скорее изучающим. Без подкола — просто любопытно. — Я тебе не начальник, кстати. Щас мы не на построении. Можешь не фильтровать базар. — Нет повода улыбаться, — сказал я спокойно, кладя подбородок на свои колени. Он помолчал. Не из тех пауз, когда подбирают слова, а из тех, когда дают словам осесть. Достал из кармана шорт мятую пачку — «Родопи», болгарские, дефицитные, — вытряхнул сигарету. Покрутил в пальцах, но закуривать не стал, просто держал. Я заметил. Не мог не заметить. «Родопи» не курят просто так — их достают, ими хвастаются, их берегут для особого случая. У Юрия Никифорова, идеального комсомольца, образцового вожатого, в кармане лежали болгарские сигареты. Не «Беломор», не «Прима», а дефицит. И это было… странно. Будто в его идеальной броне появилась крошечная трещина. Или не трещина — деталь, которая делала его чуть более настоящим. Чуть более живым. Это ничего не меняло. Он всё ещё оставался для меня недосягаемым идеалом — старше, правильнее, красивее. Но теперь к этому идеалу добавилось что-то ещё. Что-то, что я не мог сформулировать словами. Словно первое семя, зароненное в землю, которое ещё неизвестно чем прорастёт. — Значит, не было. Это бывает, — сказал он наконец буднично, без фальшивого участия. — Мне, знаешь, когда в универ поступал, тоже не до смеха было. Отец всё мозг выносил: «Будь лучшим, будь примером, не подведи». Я полгода ходил с такой рожей, будто у меня запор. Серьёзно. Друзья шутили, что я разучился улыбаться. Он сунул сигарету обратно в пачку, видимо, вспомнив, что перед пионерами курить — не педагогично. Вместо этого сорвал новую травинку и принялся завязывать её в узел. — Но повод, он, знаешь… — узел не поддавался. — Он не с неба падает. Его иногда надо… ну, зубами выгрызать, что ли. Из дерьма, из рутины. Из того, что тебя бесит. Узел наконец затянулся. Юрий поднёс травинку к глазам, рассматривая с видом учёного. — Ладно, заболтал я тебя, — он вдруг легко поднялся, отряхивая песок с шорт. — Ты посиди, подыши. А если эти оболтусы, — он кивнул на реку, — доставать будут или ещё чего, ты мне скажи. Не в смысле ябедничать. Просто… ну, скажи. Я рядом. Развернулся, чтобы уйти к воде, но обернулся через плечо: — Вечером костёр будет. Приходи. Там хоть комары, конечно, сожрут, но зато печёная картошка. И песни. Может, и повод найдётся. Для улыбки. Он вдруг протянул мне руку — открытую, тёплую, совсем не так, как пожимают руки на официальных линейках. А просто — как другу. Как равному. Я замер. Его ладонь была сухой, широкой, с длинными пальцами — рука спортсмена, не канцелярского работника. На секунду я представил, как моя ладонь — бледная, с содранными костяшками — ложится в его. Как он сжимает её. Как мы… Я отвёл взгляд. Сделал вид, что не понял жеста. Просто кивнул, глядя куда-то в сторону реки. — Спасибо, товарищ вожатый. Он на секунду задержал руку в воздухе — ровно столько, чтобы я заметил, что он заметил. Но ничего не сказал. Просто опустил ладонь и сунул обратно в карман, будто так и было задумано. Только желваки на скулах чуть дрогнули. — Ладно, Велесков. Как знаешь. Он развернулся и зашагал обратно к реке, к шуму, плеску и чужим проблемам. А я остался сидеть под сосной, прижимая к груди колени, и ненавидел себя. За то, что испугался. За то, что не смог. За то, что какая-то дурацкая, простая вещь — протянутая рука — оказалась для меня сложнее, чем всё, что я делал в своей жизни. Я проводил его взглядом и уставился в небо, где пролетал едва заметный самолёт. В груди было странное, тянучее чувство — то ли тоска, то ли что-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия.