Насовсем

Женя Гайкин шёл от плаца к домику пятого отряда совершенно один. Только что его выставили перед всем лагерем. При всех. Даже малышня из первого отряда глазела, разинув рты. Петрова говорила — громко, чеканно, так, что каждое слово падало, как приговор. А он стоял и слушал. И не мог ничего ответить. Потому что сказать было нечего — всё, что она говорила, было правдой. И самое поганое — он знал это. Знал с самого начала. Знал, когда клал руку на плечо Велескову. Знал, когда цедил сквозь зубы «бледный аристократ». Знал, когда загонял его на турник. Он тогда чувствовал себя сильным. Главным. А теперь... Он пнул камешек на дорожке. Камешек улетел в кусты. Никто не обернулся. Костян и Плюха стояли у турников, когда он проходил мимо. Он замедлил шаг — может, думал, что они подойдут. Может, скажут что-нибудь. Костян дёрнулся было, но Плюха взял его за локоть — молча, почти незаметно. И Костян осёкся. Отвёл взгляд. А Женя понял: нет. Не подойдут. Они ему больше не нужны. Он им — тем более. «Ну и хрен с вами», — подумал он зло. Но легче не стало. В домике было пусто и душно. Его чемодан уже стоял у кровати — видимо, Петрова распорядилась, чтобы собрали. Он открыл его, проверил вещи. Всё на месте. Рубашки, шорты, зубная щётка в футляре. Сверху лежала пионерская пилотка. Он посмотрел на неё, смял и зашвырнул в угол. Пилотка ударилась о стену и упала на пол. Он не стал поднимать. Сегодня за ним приедут родители. Отец будет молчать — это самое страшное. Не крик, не ругань, а молчание. Тяжёлое, как бетонная плита. Мать будет смотреть в сторону и теребить ремешок сумки. А потом отец скажет что-нибудь короткое и безжалостное. «Ты опять» или «Я так и знал». Или просто вздохнёт, и от этого вздоха Жене станет ещё хуже, чем от любого крика. Он знал, что так будет. Знал с самого начала. Когда он травил Велескова, он не думал о последствиях. Он вообще редко о них думал. Он просто делал то, что у него получалось лучше всего, — давил. И когда он давил, он чувствовал себя... не пустым. Хотя бы на минуту. Дома так не получалось. Дома он был пустым всегда. Отец — вечно недовольный, вечно сравнивающий его с какими-то несуществующими идеалами. «Смотри, как сын Петровых играет в футбол». «Смотри, как сын Ивановых учится». «А ты что? А ты опять ничего». Мать молчала. Она всегда молчала. В школе было не лучше. В школе он был тем самым — странным, нескладным, с вечно торчащими волосами и дурацкой фамилией, которую легко превратить в издевательскую дразнилку. Его пинали, обзывали, прятали портфель. Он ненавидел это. Ненавидел себя тогдашнего — слабого, беспомощного, неспособного дать сдачи. И когда он попал в лагерь — в новое место, где его никто не знал, — он решил: больше никогда. Больше никакой слабости. Никакой жалости. Лучше быть тем, кто бьёт, чем тем, кого бьют. И он стал. Получилось. Костян и Плюха примкнули к нему сами — не потому что боялись, а потому что он умел говорить так, будто он главный. И он был главным. Пока не появился Велесков. Женя закрыл чемодан и сел на койку. Сегодня он уедет. Вернётся в город, в свою серую квартиру, к своему серому отцу. Будет ходить в школу, где на него будут смотреть косо. Будет жить дальше. Как-нибудь. Он не плакал. Не потому что было не больно — было. Просто слёзы не приходили. Может, он разучился плакать. Может, никогда и не умел. Он вспомнил лицо Велескова. Не тогда, на турнике — а раньше, на речке, когда тот сидел в тени и смотрел на воду. У него были странные глаза — один зелёный, другой карий. И взгляд — спокойный, внимательный, будто он видел то, чего не видели другие. Женя тогда подумал: «Чего ты такой? Чего ты не орёшь, не злишься, не даёшь сдачи? Почему ты просто смотришь?» И от этого спокойствия ему становилось ещё больше не по себе. Оно раздражало. Злило. Как будто Велесков знал что-то, чего Женя не знал. И тогда он подошёл и положил руку ему на плечо. Чтобы это спокойствие разрушить. Чтобы доказать себе, что никакой он не особенный. Он лёг на койку, закинул руки за голову и уставился в потолок. Сегодня он уедет. И никто в этом лагере не вспомнит о нём. Ну, или вспомнят — но плохо. Как о том, кто травил героя. Кто загнал его на турник. Кто стоял и смотрел, когда тот падал. И это тоже было правдой. Он закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть. Просто чтобы не видеть этот чёртов потолок.