Насовсем

К концу недели я уже сбился со счёта, сколько раз Петрова назначала мне отработки. Казалось, она ведёт какой-то свой, особый график: «Велесков — вторник, полы в столовой. Велесков — среда, окна в клубе. Велесков — четверг, картошка». Я не спорил. Спорить с Валентиной Петровной было бесполезно — проще было молча взять тряпку и идти отрабатывать. В тот день настал черёд медпункта. Галина Степановна, сухонькая женщина с пучком седых волос и вечно поджатыми губами, оглядела меня с ног до головы и вздохнула. — Велесков. Полы. Ведро в углу. Тряпка там же. И чтоб ни пылинки. А я пока схожу в четвёртый отряд — там, говорят, целая вспышка ангины. Она ушла. Я закатал рукава, набрал воды в ведро, взял тряпку и принялся за работу. Полы в медпункте были старые, деревянные, с щелями, в которые забивалась грязь. Я вычищал каждую. Двигался методично, стараясь не халтурить и не пропускать углы. В палате, на соседней койке, сидел мелкий пацан из младшего отряда — Петя, тот самый, что на прошлой неделе объелся зелёных яблок и теперь лежал в медпункте с расстройством желудка. Он с интересом наблюдал за моими мучениями, свесив ноги с кровати. — А ты неправильно моешь, — заявил он со знанием дела. — У нас дома мама всегда говорит: сначала тряпку намочи, потом выжми, а потом уже мой. А ты просто воду развозишь. Я остановился и посмотрел на тряпку в своей руке. Потом на пол. Потом снова на тряпку. Чёрт. А пацан был прав. Я действительно забыл её как следует отжать, и теперь просто размазывал грязь по половицам, оставляя за собой мокрые разводы. — Спасибо, Петь, — процедил я. — Буду знать. Я выжал тряпку как следует и принялся заново. На этот раз дело пошло лучше. Я ползал на коленях — тех самых, что только покрылись коркой после падения на гальку, — и тёр пол с таким усердием, будто от этого зависела моя жизнь. Я так увлёкся, что не услышал, как открылась дверь. — Велесков? Голос Юрия заставил меня замереть. Я как раз в этот момент залез под одну из коек, вытянувшись в струнку и прогнувшись, чтобы дотянуться до дальнего угла. Поза была, мягко говоря, компрометирующая: задранный кверху зад, руки вытянуты вперёд, нос почти касается пола. — Это ты? — в голосе Юрия явственно слышалась с трудом сдерживаемая улыбка. — Или мне кажется? Я мысленно взмолился всем богам, в которых не верил. — Я, — выдавил я, не оборачиваясь. — А что, не видно? — Видно. Очень даже видно. Особенно... хм... определённая часть тебя. Ты там надолго? Может, вылезешь? Я медленно, стараясь не думать о том, как именно я выглядел в этот момент, выполз из-под койки и выпрямился. Щёки горели так, что на них, наверное, можно было яичницу жарить. — Я полы мою, — сообщил я очевидное, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я вижу, — Юрий прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Только ты забыл одну важную деталь. Тряпку. Ты её сначала в воду макаешь, а потом отжимаешь. И только потом моешь. А ты, по-моему, сухой тряпкой по сухому полу возишь. Эффекта ноль, а шума много. — Я уже... это... исправил, — пробормотал я. — Петя подсказал. — Петя? — Юрий перевёл взгляд на мальчишку, который сидел на койке и с важным видом кивал. — Ну, раз Петя подсказал, тогда ладно. Петя у нас специалист. — Ага, — подтвердил Петя. — Меня мама научила. Юрий хмыкнул и снова повернулся ко мне. — И ещё: у тебя галстук съехал набок. Давай поправлю. А то зайдёт Петрова — и получишь новое взыскание. Полы в туалетах. С хлоркой. До конца смены. Он взялся за концы моего галстука и аккуратно, без лишней спешки, перевязал его. Его пальцы на секунду коснулись моей шеи — тёплые, сухие, уверенные. Я замер. Дышать сразу стало трудно, будто в медпункте внезапно кончился воздух. — Вот, — сказал он, отступая на шаг и оглядывая результат. — Теперь похож на пионера. Почти. Волосы, конечно, всё равно торчат. Но с этим я ничего поделать не могу — парикмахера из меня не выйдет. Я почувствовал, как краснею ещё сильнее, и тут же перевёл взгляд на ведро, делая вид, что мне срочно нужно его наполнить. — Спасибо, товарищ вожатый. В следующий раз завяжу как надо. — «Товарищ вожатый», — передразнил он. — Ты меня так на линейке называй. А здесь — просто Юрий. Мы ж договаривались вроде. Или ты после удара головой забыл? Он прошёлся по медпункту и остановился у окна. — Я вообще-то по делу. Заходил в столовую, видел Плюху с Костяном. Они мне всё рассказали. И про картошку, и про то, что приходили извиняться. И про то, что ты их простил. Это неожиданно, Велесков. Не каждый на твоём месте смог бы. Я, честно говоря, думал, ты их пошлёшь куда подальше. И был бы прав. А ты нет. Я пожал плечами, не зная, что ответить. Юрий ещё немного помолчал, глядя в окно, а потом вдруг сказал: — Ладно, работай. И галстук... в следующий раз сам завяжу. Для профилактики. А то у тебя вечно какой-то авангардный узел получается. Не по уставу. И вышел, оставив меня стоять с ведром в одной руке и с тряпкой в другой. — А чего ты красный? — подал голос Петя с койки. — Ты заболел? Давай я Галину Степановну позову! — Спи, Петь, — сказал я, набирая чистую воду. — Это от работы. К приходу Галины Степановны я уже заканчивал. Она вошла, держа в одной руке стетоскоп, а в другой — кружку с чем-то, что пахло валерианой, и замерла на пороге. — Матерь божья, — сказала она, оглядывая пол. — Велесков. Это ты сделал? — Я, — признался я, не в силах даже встать. — А что, плохо? — Плохо? — она осторожно, будто боясь поскользнуться, прошлась по палате. Пол под её тапочками сиял так, что в нём отражался потолок. — Да тут теперь операцию можно делать. Без спирта. Я думала, ты мне тут лужу разведёшь, а ты... ты где так научился-то? — Дома, — я пожал плечами. — Мама научила. Сказала: если берёшься за дело — делай хорошо. Даже если это просто полы. Галина Степановна хмыкнула и поставила кружку на стол. Потом подошла ко мне, взяла за подбородок и повернула моё лицо к свету, разглядывая синяки под глазами и общий бледный вид. — Руки покажи, — скомандовала она. Я протянул ей ладони — красные, натруженные, но хотя бы без свежих ссадин. — Так. Колени. — Я поморщился и вытянул ноги. Она цокнула языком: — Ну понятно. Опять сбил корку. Велесков, ты когда-нибудь научишься себя беречь? Или тебе обязательно надо расшибиться в лепёшку ради какого-то... пола? — Это не ради пола, — буркнул я. — Это чтобы вы не заставили перемывать. С хлоркой. Галина Степановна неожиданно фыркнула и покачала головой: — Ладно. Иди обедать. И скажи Петровой, что медпункт сияет. Она помолчала и вдруг добавила, хитро прищурившись: — А я Петровой передам, что ты у нас специалист по части уборки. Может, она тебя ещё куда пристроит. У нас, знаешь, туалеты давно не драили. И в столовой полы не мешало бы. И в клубе... Я чуть не застонал в голос, но сдержался. Только плечи чуть поникли. — Спасибо, Галина Степановна, — выдавил я. — Не за что, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то почти материнское. — Ты, главное, сам на этих полах не поскользнись. А то опять ко мне попадёшь. Имей совесть, Велесков. Я от тебя устала. Я выпрямился, отряхнул колени и поплёлся к выходу. На душе было странно: с одной стороны, спину ломило, колени саднили, а впереди маячили новые отработки. Но с другой — Галина Степановна, сама того не зная, напомнила мне о маме. Не про туалеты и хлорку — про то, что если берёшься за дело, делай хорошо. Мама говорила то же самое. Только мама теперь неизвестно где, а Галина Степановна — здесь. И от этого было немного грустно. Но и немного тепло.