cigarettes after mistakes

— Серьезно, Чон? Ты принципиально игнорируешь существование часов? Ебучие четыре утра! В трубке слышиться недовольное фырканье и чирк зажигалки. Чонгук слушает, как на том конце делают сначала глубокий вдох, а затем протяжный шумный выдох. Он знает, что собеседник сейчас ужасно взбешён, но Чонгук не был бы, мать его, Чонгуком, если бы в своём и без того плачевном положении, не начал бы бесить его ещё больше.  — Привет, — абсолютно глупо и широко — хоть собеседник и не может этого видеть — улыбаясь, несвязно произносит в ответ.  — Это уже не смешно. Ты задрал напиваться до состояния соплей, а потом обрывать мне телефон.   — Но ты все равно продолжаешь брать трубку, — по слогам пропевает Чонгук, не переставая хихикать.   На это заявление Тэхён не находит ответа долгую минуту. Он нервно кусает фильтр подожженной сигареты, ловко перекидывая её с одного уголка губ в другой. А младший все это время просто наслаждается звуком размеренного дыхания. Пьяная безнадежность.   — Да хуй знает, что с тобой может случиться, — раздраженное бормотание доноситься с той стороны, на что Чонгук еще больше (хотя куда уж больше) растягивает лыбу. — Ты волнуешься обо мне.  Чонгук хотел облокотиться на стоящий рядом уличный фонарь, но промахнулся, отчего сейчас стремительно летит навстречу мокрому асфальту. В трубке слышится череда отборных сокровищ родного Чонгуку матного, на что Тэхён закатывает глаза.  — Ожидаемо, — буднично бурчит собеседник, а затем добавляет чуть громче:  —Хватит слоняться по улицам, людей пугать. Соскребай остатки разума с асфальта и иди домой.  — А вот как раз его у меня теперь и нет. И я не про разум, а про дом! — за очередной затяжкой пояснил Чонгук, намеренно игнорируя брошенное с другой стороны «Без пояснения не разобрался бы». — Некуда мне теперь податься. Я обречён провести остаток своих бренных дней на лавочке общественного парка. — Чонгук лежит на сыром асфальте, выразительно — как он сам думает — жесткикулируя свободной рукой, как будто пытаясь что-то доказать тому, кто на другом конце провода, и тихонько посмеивается с реакции старшего.  — Ты что несешь? Хорош драму разводить, актёришка недоделанный, — с каждым новым словом, произнесенным Чонгуком, Ким раздражается всё сильнее. Почему он должен слушать это в четыре, мать его, утра. Но ещё больше его бесит абсолютно неуместная в данной ситуации и время весёлость младшего. Он прямо-таки может видеть эту глупую кроличью улыбку и зажмуренные глаза.  — А ты как всегда преисполнен сочувствием. Серьезно, Ким, хозяйка выперла меня. Я просрочил плату за аренду. Всего-то на неделю, блять. Старая сука, — вспомнив события сегодняшнего утра, Чонгук, всё же поднимаетсь с холодного асфальта и раздраженно фыркает. Он буквально чувствует, как злость снова растекается по его телу. — И поэтому ты напился.  — Бинго! Прямо в яблочко! Как ты это делаешь? — Не язви мне, сука.  Младший откровенно смеётся, а Тэхён, откровенно, на грани. Почему он должен все это слушать, а не смотреть в своей теплой постели семнадцатый сон. Почему он должен сейчас переживать о своем некудышном бывшем, который в душе не ведает, что такое чувство меры, когда дело касается алкоголя, и уже в который раз звонит ему ни свет ни заря, явно испытывая нервную систему Кима на прочность. Зря, очень зря. Терпение на исходе.  Ведь они уже остались в прошлом и по сути дела, должны были стать всего лишь смутными воспоминаниями друг для друга, думают о которых редко и без особого энтузиазма. Потому и все эти переживания должны быть там же, а не скрести сейчас когтями душу. Они чужими должны были стать друг другу и номера позабывать, чтобы не звонить даже на Рождество и дни рождения с дежурными пожеланиями счастья.  Должны, блять, были, но... Один всё также продолжает названивать по пьяне, а другой, почему-то, продолжает брать трубки. И это замкнутый круг, который оба так мечтают однажды разорвать, но почему-то этого не делают.  Наверно из-за пресловутого "и вместе плохло, и порозень никак". Потому что бесят они друг друга до боли, до зубного скрежета, до сорванного голоса, до долбаных искр перед глазами. Не могут они спокойно сосуществовать в мире и гармонии. Скучно им, видите ли, жить нормальной как-у-всех жизнью.  Но и по отдельности они не могут. Потому что до боли, до зубного скрежета, до сорванного голоса, до долбаных искр перед глазами. Потому что уверены, что никто в этом ебанном мире, что населяет восемь миллиардов человек, не способен понять их так, как они понимают друг друга. Никто не способен разделить боль и отчаяние, страх и ненависть, любовь и зависимость одного, как это делает другой.   Парадокс. И не сказать бы, что их это так уж сильно не устраивало, но, говоря откровенно, порядком надоело. Эти раскачивающиеся качели, так и норовящие прилететь прямо в лоб, если не успеешь вовремя увернуться.    — Ладно, черт с тобой. А как же твои друзья? Твой этот, как его там...  — Намджун?  — Да ну хотя бы он, — потушив докуркеную сигарету в старенькую синюю кружку с эмблемой супермена, заменявшую ему пепельницу, безразличным тоном бросает Тэхён. И где его, мать вашу, Оскар? Потому что провалы в памяти он отыгрывает отменно. Будто не он слышал это имя чащё, чем своё собственное или банальные — прости, Боже — слова любви. Тэхён был действительно рад, что в жизни мелкого был такой человек, как Намджун. Он был хорошим парнем и достойным примером для подражания. Именно он в период бурного пубертата Чонгука держал его в узде и не давал терять голову слишком сильно, а если тот всё-таки и вляпывался в неприятности, то сперва вытаскивал его оттуда, и лишь затем устраивал фирменные профилактические беседы, чтоб у Чона напрочь отшибало всё желание куралесить на несколько месяцев.  — Да Намджун сейчас с девушкой живёт, вроде как. Не по-братски стеснять их было. Да и поссорились мы немного... Не могу к нему, короче. Чонгук мямлит что-то ещё, чем вызывает у Тэхёна ещё одну волну раздражения. Эта черта в младшем его всегда вымораживала. Чонгук часто делал так во время их ссор: вместо того, чтобы чётко назвать причины своего недовольства или признать свои косяки, он лишь бубнил себе что-то под нос, будто сам с собой разговаривал, а не с Тэхёном, а потом мог и вовсе психануть и убежать из дома. Как сделал и в последний раз. Потому сейчас Тэхён показательно цыкает и — Чонгук точно знает — картинно закатывает глаза.  — Вау, чтобы ты с Намджуном, и поссорился? Это как же у тебя получилось его из себя вывести? Тоже, блять, названивал в грёбанные четыре утра?  Тэхён сейчас искренне удивился, ведь Намджун спокоен, как удав. И чтобы нарушить его душевное равновесие, нужно приложить нехилые усилия. Тем более Чонгуку, ведь Намджун в нём души не чает, даже со всеми его выкрутасами. — Ой, завались. Не названивал я никому, — пиздит. Откровенно и нагло пиздит, ведь именно этим он и занимался. Не сказать, что Чонгук нытик, неспособный самостоятельно разобраться с проблемами. Вовсе нет. Просто иногда он чувствовал, что безумно жалеет, что абсолютно бессилен и безнадёжно влюблён. Но исправить ничего не может. Ну, как иногда. По подсчетам Намджуна стабильно раз в четыре дня. Ровно в пол третьего ночи. Именно тогда, когда тот смотрел свой пятый сон после трудного дня. Он искренне очень Чонгука любит, но точно не за два таких ценных часа до звонка будильника.  — О, то есть ты только меня обрёк на эти мученья, сука? Такая честь, блять, благодарю.  — Не психуй, — рявкает Чонгук. Он бы может и продолжил развивать эти бессмымленные пререкания, вот только количество выпитого настойчиво напоминает о себе головной болью и жутким желанием спать. Потому сейчас он делает глубокий вдох и выдох, пытаясь тем самым успокоится, — лучше помоги мне.  — Мне послышалось или Чон-сама-независимость-Чонгук попросил у кого-то помощи? Я обведу этот день красным в своём календаре.  — Ну прекрати. Подскажи лучше, в каком парке лавочки поудобнее.  Очередное фырканье послышалось из трубки. Но только теперь он был каким-то недовольным и слегка обиженным. Будто Тэхёна задело его желание заночевать на улице. Хотя скорее нежелание Чонгука ночевать у него. — Не прибедняйся. Я, конечно, не самый приятный человек на планете, но и не последняя мразь. Пригоняй ко мне. Всё же, не чужие люди. Чонгук, подняв глаза к ночному небу, на котором потихоньку стали собираться тучи, усмехается. Если бы не они, он бы точно заночевал в ближайшем парке. Да. Причина исключительно в них.  — Ладно, я сейчас приду. Если ты живёшь всё там же, то я в паре кварталов от тебя.  — Давай, а то там дождь собирается. А твой кожаный носовой платок, который ты курткой называешь, тебя от холода точно не спасёт.  В трубке слышаться прерывистые гудки, а Чонгук чувствует, как на его щеку падает первая капля.  Причина определённо в дожде. 

***

— Чего встал как неродной.  Дверь перед ним открывается немного резко. Первое, что замечает Чонгук, — помятый вид Тэхёна. Волосы растрепаны, одежда помята, на щеке след от подушки. Всё это вызывало в Чонгуке бурю давно уже забытых, но до сих пор таких приятных чувств. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать внезапное наваждение подальше от себя, и зашёл внутрь. — Решил закосить под лесную нимфу? — намекает Чон на хаос на голове Тэхёна, от чего тот неосознанно тянется к собственной шевелюре. Волосы его, что доходили до носа, были непонятного светло-зелёного цвета, а в некоторых местах были заметны темные пятна из-за того, что краска легла неравномерно.  — Ага, блять, под Флору из винкс, — Тэхён усмехается и смотрит прямиком в глаза, всем своим видом показывает своё раздражение, — это должен был быть тёмно‐синий. Но, знаешь, тяжело красить голову самому с непривычки.  Чонгук еле заметно поджимает губы, не разрывая со старшим зрительного контакта. Раньше это была его прямая обязанность — помогать Тэхёну с воплощением очередной безумной идеи. Красные, голубые, розовые, фиолетовые — какими только не были волосы Тэхёна за это время. Стабильно раз в месяц он приносил пачку краски, светясь при этом, как гирлянда на рождественской ёлке. Ничего не доставляло Тэхёну большего наслаждение, чем уничтожение собственных волос. Чон же на это лишь смиренно вздыхал и шёл за перчатками. В один момент он даже подумывал сменить специализацию, ведь проделывал все эти махинации с волосами Тэхена настолько часто, что мог посоревноваться в мастерстве со многими стилистами. По правде говоря, Чонгук считал эти моменты одними из самых приятных в их отношениях. Ведь несмотря на то, как жёстко они порой ругались в процессе, стоило посмотреть на горящие глаза Тэхёна, когда тот видел результат, и всё становилось неважным. А Чон делал ставки, каким Тэхён будет в следующем месяце.   — Так, ладно, слушай сюда, — вырывает Чонгука из воспоминаний голос старшего, что выходит из комнаты с чистым полотенцем. А сам Чонгук понимает, что сильно погрузился в мысли о прошлом и даже этого не заметил. — Ванна сам знаешь где, моешься пулей. У меня сегодня единственный выходной, так что веди себя, как мышь, чтобы я тебя не слышал. Спать будешь на полу. Захочешь, чтобы было мягко — сам всё найдешь. Ты меня понял?  — А ты сама гостеприимность. Что же, даже кофе не предложишь? — Откуда-то к Чонгуку вернулась смелость, потому сейчас он виртурзно продолжает делать то, в чём он непревзойдённый профессионал — играть на Тэхёновых нервах. — Эта гадость съехала вслед за тобой, не надейся, — и Чонгук верит, что так оно и было, не то, что на сто, а на всю тысячу процентов. Он без чашки растворимого утром, в обед и вечером жизни своей не мыслит. Его организм просто напросто отказывается нормально функционировать без двух ложек кофе без сахара. Тэхён же это, как он сам выражается, пойло на дух не переносил. А в те редкие случаи, когда он пил что-то, кроме пива, это неизменно был ромашковый чай. Говорил, что он заснуть помогает, нервы успокаивает. А вечный склад жестяных баночек на кухонных полках и раздражающий постоянно витавший в квартире аромат терпел только из-за младшего.  — Ну, хоть покурить я у тебя здесь могу?  — А на улице ты, блять, не накурился?  — На улице дождем все сигареты тушило. Да и атмосфера здесь такая, знаешь, приятная и дружелюбная, самое то, чтобы посмаковать момент за сигареткой, — вновь не удерживается Чонгук от колкости.  — Как ты заебал, — тяжело и обречённо вздыхая, Тэхён плетётся на кухню, чтобы достать из холодильника бутылку минералки. — Делай, что хочешь, только отъебись.  Чонгук с самодовольной улыбкой проходит в след за Тэхёном на кухню. На подоконнике стояла та самая несчастная синяя кружка с Суперменом. Тэхён подарил её Чонгуку, когда они только-только начали встречаться. Он тогда всучил её младшему в руки, сказав что-то из разряда "не ебу, кто там тебе нравится, но это из той же супергеройской темы, так что держи". А Чонгук, являясь самым преданным фанатом Железного человека, тогда просто разулыбался прямо как школьница, ведь тронут был до глубины души. Сейчас это лишь кладбище для тлеющих окурков.  Достав сигарету из пачки, Чонгук подходит ближе к окну, форточка у которого сломалась ещё, наверно, в прошлом тысячелетии, и как бы кто не старался её починить, она всё равно не закрывалась до конца. Он очень любил стоять здесь вечерами, курить и ни о чём не думать. И хоть их райончик антуражем больше смахивал на декорации для фильма про постапокалипсис, даже в таком Богом забытом месте можно было найти нечто хорошее. Небольшой тихий лесочек с маленьким прудом, в котором ночью отражался лунный свет. Именно на эту красоту выходили окна их квартиры. Они и сами частенько там бывали. Там же прошло их своеобразное первое свидание, когда они всю ночь пролежали на маленьком причале, одну за другой закидывая чипсы попеременно с сигаретами, смеялись до коликов в животе и целовались. Много, долго и сладко. До горящих губ и приступов удушья. Самое идеальное первое свидание, которое только можно вообразить, по скромному мнению обоих.    Чонгук начал лазать по карманам в поисках зажигалки, пока его действия не прервал голос из-за спины:  — Зачем ты ищешь то, чего отродясь там не было?  Тэхён, закатив глаза, тянется к спичечному коробку, что лежал на полке над плитой, и отдаёт их Чонгуку. Тот лишь кивает в знак благодарности, незамедлительно прикуривая сигарету и затягиваясь.  Между ними повисла тишина. А с её наступлением начали вырисовываться и очертания того самого слона, которого на этой кухне так упорно игнорируют. В голове у каждого крутилось огромное количество вопросов, но ни одному из них не хватало яиц произнести их вслух. Убеждают себя, что все это далеко не важно сейчас. "Они", вроде как, давно пройденный этап и не стоило бы всё снова ворошить, поднимать со дна причины. Вот и мнутся в помещении метр на метр, выискивая свободный угол для отвода глаз. Лишь бы не глядеть в глаза реальности.  Пока Чонгук неторопливо курит свои приевшиеся Лаки Страйкз, Тэхён беспрерывно терзает собственные губы. Всё разобраться пытается: скучал ли он? Нуждается ли? Сожалеет? Пока его разумом управляла злость всё выглядело намного проще: Чонгук — трус, который в очередной раз сбежал, не проронив ни слова, а старший заебался каждый раз ловить этого кролика за хвост. Если он так хочет убежать при любой удачно подвернувшейся возможности, то скатертью ему дорожка. Но сейчас, когда чувства поутихли, он начал прикидывать: кто прав, кто виноват. И понимал — проебались оба.  Вот тут-то всё становиться сложнее. Ведь всегда легче обвинить кого-то, чем признать собственные промахи. Он долго думал над тем, что будет правильнее. Нужно ли вообще с этим разбираться или судьба им так показывает, что лучше позабыть друг друга к чертям собачим? Он не знал, потому решил пустить всё на самотёк. Пускай всё будет так, как будет. Но трубки брать не перестал.  — Ты так и не съехал, — спустя несколько минут давящей тишины, Чонгук разрушил её, озвучив очевидный факт. Тэхён уже порывался ответить что-нибудь колкое о том, какой он капитан-очевидность, но не успел, потому что хоть кто-то из них всё-таки решился задать один из тысячи волнующих вопросов:  — Почему? И он застаёт врасплох. Обычно всегда колкий, не скупой на саркастические замечания Тэхён теряется. Секундное замешательство молнией сверкнуло в его глазах. Он быстро берёт себя в руки, цепляя на лицо хорошо знакомую маску безразличия и раздражения. Но цепкий взгляд Чонгука, который за столько лет изучил старшего вдоль и поперёк, всё равно замечает это. Чон усмехается краешком губ и, скрестив руки на груди, смотрит на Тэхёна выжидающе. — Аренда недорогая, — едва заметно кашлянув, начал Ким. — И привык я уже к этому месту. Я вообще-то не должен перед тобой оправдываться... — Никто и не просит, — перебивают его. — Просто скажи правду.  Выпустив последний клубок дыма из лёгких в открытое окно, Чонгук тушит докуренную до фильтра сигарету и отталкивается от подоконника. Он медленно надвигается на старшего, а тот даже бровью не ведёт. Отвечает на дерзкий, насмешливый взгляд своим холодным и спокойным. И Чон знает это выражение лица. Знает, что в ответ ему ничего не скажут. Чонгук подходит всё ближе, пока носы их разделяют лишь жалкая пара сантиметров. — Молчишь, — шепчет он в губы напротив. — На тебя не похоже. Хочешь, чтобы я сказал?  Лицо Тэхёна скривилось, а в глазах сквозь слой льда пробивается злость. Он задышал чуть глубже, пытаясь сохранить самообладание и не вмазать по самодовольной роже. Чонгуку бы заткнуться, чтобы до греха не доводить. Вот только он с предохранителя сорвался в тот момент, как пересёк порог их квартиры. Трагедия лишь в том, что он как все — по-человечески — не умеет. Ему нравится выводить Тэхёна на эмоции, скорлупу его разбивая, выворачивать наружу всё то, что так глубоко внутри спрятано. — Может потому что понимаешь, что хочешь, чтобы всё было как раньше, — Чонгук продолжал наступать, отчего Тэхёну пришлось сделать шаг назад. — Что разбежались мы глупо, как безмозглые упрямые дети. Что проебался здесь не только я, но и ты, — с издёвкой шептал он, приблизившись к самому уху Тэхёна. — Ты не хотел ничего заканчивать.  Кружка с Суперменом падет на пол. От удара Чонгук отлетает к стене, ударяется о неё спиной. Сильные руки, покрытые сеткой вздувшихся вен, вцепились в его рубашку. Губы напротив сжаты в тонкую полосу, а ноздри раздуты от злости. Вот только злиться здесь не на кого.  — Может быть ты уже закроешь свой ебальник? — Наклоняясь ближе, прямо в ухо младшему шипит Тэхён. Чонгук лишь тихо смеётся и, посмотрев с вызовом, выдыхает в самые губы: — А ты заткни. Звон от удара их зубов разносится по кухне. Они вгрызаются друг в друга поцелуем, кусают, пускают кровь. Их носы сталкиваются, а воздух в лёгких давно кончился, но они как обезумевшие продолжают терзать губы друг друга. Причинять ещё больше боли. Уж в ней они знатоки. Чонгук, придавленный весом старшего, бьётся затылком о стену, но продолжает обхватывает обеими руками лицо Тэхёна, не позволяет отстраниться хоть на миллиметр. Стоны, что смешали в себе боль и удовольствие, ласкают слух. Оба впитывают в себя их вместе с тихими рыками и проклятиями, что срываются с губ.   Каждый думает, что сумел поймать жертву в ловушку, но на деле сам оказывается пойманным.  Губы от шеи переходят к груди, не лаская — вгрызаясь до кровоподтеков. Но ухо опаляет горячим выдохом, и Чонгук понимает — всё, как надо. От него не отстают: Тэхён пускает руку в его волосы, сжимает до побелевших костяшек. Так, как ему нравится. Сам направление подсказывает.  Чонгук тянет за край чужой футболки, стягивает через голову. И льнет к груди ещё сильнее. Ногтями очерчивает линии от края спортивок до сосков, безжалостно их меж пальцев сжимает.  Пуговицы же на его собственной рубашке разлетаются под напором крепких рук, что устали церемониться.  — Чертов разрушитель, — выдыхает младший в самые губы Тэхёна.  — Закрой рот, — затыкают его укусом за мочку уха.  Тэхён вцепляется в мышцы рук, покрытые рисунками, следы ногтей поверх них оставляет, от младшего не отстаёт. Тянется к чужому ремню в тот момент, когда в его собственные штаны спускаются к лодыжкам. А вслед за ними спускается Чонгук. Он берет в руки вставший член, непозволительно медленно оттягивает крайнюю плоть, а затем возвращается к головке. Издевается. Да и пусть, лишь бы не останавливался.  Дышать тяжело. Тэхён руками о стену хватается в поисках опоры. Он смотрит вниз, а ему отвечают шаловливым блеском бесстыжих глаз. Тот в отместку сжимает копну темных волос в кулак. И умирает, когда чувствует прикосновение горячего языка. Гребанное ликование Чонгука пробегается по телу электрическим разрядом. Тот не берет в рот полностью, а лишь по кругу обводит очертание головки. Чувствует мелко бьющую по телу Тэхёна дрожь своими руками. Он тянется к соску старшего и сжимает. И лишь услышав сорвавшийся громкий стон, заглатывает полностью. Не издевается — изводит.  Рука, запутанная в чонгуковых волосах, существует отдельно. Она толкает его голову вперед, наперекор желаниям Чонгука задать медленный темп. Он скользит языком по всей длине, задерживается на головке и повторяет вновь. Не дает Тэхёну ускориться. А тот спину о старые обои царапает, мечется. Старается не пополнять запас причин для гордости младшему, сильнее зубы смыкая. И стоит только Чонгуку отстраниться, подхватывает его за руки, поднимая с колен.  Они сталкиваются взглядами на жалкое мгновение, но читают в них всё: жажду, похоть, печаль, отчаяние. То, что наполняет их отношения большую часть их существования. Но вновь предпочитают игнорировать.  Тэхён гладит родинку на щеке Чонгука и тянется к губам, увлекает в поцелуй. А в нём кричит одно. И его слышат.  Оторвавшись, он выпутывается из штанов. А затем хватает руку младшего, тянет за собой в комнату. В тёмной спальне всё по-старому: разбросанные вещи, бедняга фикус, приоткрытое окно. Только на месте, где обычно спал Чонгук, теперь склад из подушек. Ведь старшему всегда нужно на что-то закидывать ноги во сне.  Чон небрежно спихивает эту гору на пол, стягивая при этом с себя джинсы с рубашкой. Туда же прилетает бутылка смазки с презервативами. Тэхён, глядя на подушки, усмехается.  — Не в твоём положении ревновать к постели, — говорит тот, толкая Чонгука в плечо.  Тэхён наваливается на младшего сверху, не дает проявить навыки красноречия. Поцелуй в этот раз более размеренный, тягучий. Призывающий замедлиться, прочувствовать каждое мгновение. Чонгук опешил, но новые правила игры принял. Пальцы ласкают обратную сторону чужой шеи, спускаются к плечам, пуская мурашки. Дарят всю ту нежность, на которую способны мозолистые руки. Он чувствует, как усилилась хватка на его бедрах, вслед за тем стягиваются боксеры, а член оказывается во власти длинных пальцев. Пришло время отвечать за свои выходки.  Смазка поначалу неприятно холодит чувствительную кожу, но стоит Тэхёну сделать первые движения, и это перестает быть проблемой. Вздох слетает с израненных губ, голова падает на подушку. Безмолвно позволяет делать с собой что угодно. Темп, поначалу медленный, нарастает за считанные секунды, а потом вновь возвращается к размеренному. Снова и снова. Пока голос не срывается на крик.  — Не ты один здесь можешь издеваться.  — Я сдаюсь, только сделай, блять, что-нибудь! — перехватив мучащее запястье, цедит Чонгук.  Дважды повторять не нужно. Тэхён быстро выдавливает себе на пальцы ещё смазки и подносит их к чужой промежности. Два пальца аккуратно входят глубже, разминая мягкие стенки, растягивая. Чонгук слегка морщится от непривычности, но вскоре перестает обращать внимание. Он открывает презерватив и раскатывает его по члену старшего. Намек непрозрачный: хватит церемониться.  Раздвинув шире чужие колени, Тэхен опускается к твердым соскам. Зажимает один в зубах, другой руками и входит сразу во всю длину. Он скучал. По этим несдержанным выдохам, приоткрытому рту и закрытым глазам. По тому, как татуированные руки прижимают ближе к своей груди, призывают не останавливаться. Кусать, терзать, испытывать на прочность. И он поддается. Сразу набирает скорость, обнимает сильнее раскрытое тело. Чонгук сам насаживается, бедрами виляет, в шею шепчет «ещё» и «быстрее». Тэхён позволяет себе стонать несдержанно, ухо опалять выдохами.  Стоны становятся громче, движения сбиваются, а ноги дрожат. Чонгук большими глазами смотрит, «я близко» шепчет и сильнее льнет. Он чувствует руку на своем члене, что двигается в такт движениям внутри, и кончает спустя несколько фрикций. Тэхён продолжает трахать его сквозь оргазм, вскоре догоняет свой, спуская в презерватив. Он вытащил член из задницы и рухнул рядом с ним на кровать, приводя дыхание в норму.  Два стеклянных взгляда устремлены в потолок. Плечи едва соприкасаются, а ноги сплетены. Пульс восстанавливается, пока оба пытаются осознать произошедшие события сегодняшней ночи. И станет ли это очередной ошибкой. Дождик перестал лить, а в окна пробиваются первые лучи нового дня. Темнота рассеивается, позволяя затопить комнату сизо-голубым светом. Ветер из приоткрытой форточки качает листья бедного фикуса, который постоянно забывают полить вовремя. С улицы доносятся звуки просыпающегося городка. В комнате привычный хаос, а в голове приятный штиль. И лишь одна назойливая мысль бьётся о черепную коробку.  — Вот теперь и поговорить нормально можно, — приподнимаясь на локтях, шепчет Чонгук. Взгляд падает на стройное тело рядом, что сейчас расслаблено раскинулось на узкой кровати.  — Дохлый номер, опять сбежишь же.  Тэхён тянется рукой под подушку, где обычно лежала заначка в виде помятой пачки сигарет. Он взгляда не поднимает, увлеченно выискивая дозу никотина. Чонгук за этим пристально наблюдает, прожигает взглядом крепкую спину с красными полосами от ногтей.  — А ты не включай режим мамки, тогда, возможно, не сбегу, — хмыкает он и вытягивает забившуюся в угол кровати пачку сигарет.  Тэхён быстро вскидывает взгляд и впивается им в младшего. Брови его нахмурены, а челюсть плотно сжата. Он делает протяжный вдох, а затем медленно и шумно выдыхает, резко забрав протянутую сигарету с зажигалкой.  — Да? А как мне по-другому до тебя достучаться? — говорит он спокойно, а руки подрагивают, мучают проклятое колесико, что никак не выпускает огонь.  — Как любимый, блять, человек, — звучит сквозь стиснутые зубы, пока Чонгук вскакивает с кровати. — Без нотаций и нравоучений. И без вот этого "а если бы меня послушал", — фыркает он, складывая руки на груди.  — Я всегда желал тебе лучшего. — чуть ли не по слогам тянет, чтобы смысл точно дошел до адресата.  — Я знаю! — не выдерживает Чонгук и переходит на крик. Он нервно зачесывает челку назад и взгляд к потолку вскидывает. Истерзанные губы вновь меж зубами сжимает. — Но мне не нужен план действий. Мне нужно, чтоб ты рядом был. Понимаешь? Просто так, без дурацких слов поддержки даже.  — А на то, как тебе плохо, мне тоже просто молча смотреть? — всё ещё пытается держать себя в руках и вкрадчиво спрашивает Тэхён. — Особенно, когда ты работал без выходных и перестал на себя быть похожим. Смотреть на твои синяки под глазами, на то, как ты спишь по три часа, а потом встаешь и в накрахмаленной рубашечке идешь себя убивать. Мне просто, блять, молча смотреть?  — Ну не в работе же моей дело, Тэ. — Да, а в том, что ты вбил себе чепуху в голову. Сам в неё веришь, сам же и страдаешь. А то, что и мне от этого хуёво, предпочитаешь не замечать.  Он не говорит в прошедшем времени, хоть и долго старался оставить всё, что связано с Чонгуком, в прошлом. Заморочки его, что Тэхён все эти годы разбирал, изучал под лупой: зависимость от чужого мнения, тщательно скрытую за похабной улыбочкой, его страхи, переживания — всё, что Тэхён лучше таблицы умножения знает. Собрать в коробку да вынести из головы, бери, мол, кто хочет. С ним всегда тяжело было. И в начале, когда Чонгук яростно отрицал своё влечение к нему. Никогда же он подобного не испытывал. Не признался тогда сразу, что ни к кому в целом, вне зависимости от пола. Тэхён ждал, не давил, все стадии прошел, но не сдался. Трудно было и после, когда держание за ручку перетекло в совместный быт, а дом переодически наполнял не только смех или приятная тишина, но и крики во время ссор, звук бьющейся посуды и удары кулаков о стены. Тэхён закрывал глаза в обоих смыслах. Всё же впервые для него, он сам себя не понимает, а рот быстрей головы порой срабатывает. Страшно было, когда Чонгук впервые во время такой перепалки сбежал. Схватил лишь куртку с телефоном и хлопнул дверью. Тэхён был зол, но догнал его у лифта, вернул домой за шкирку и, заварив кружку кофе ему и ромашковый чай для себя, усадил за стол на кухне. Тэхён старался и видел, как старается Чонгук. Однако и этого в какой-то момент оказалось недостаточно.  — Я для лучшей жизни старался, — тихо говорит Чонгук. — Для нашей лучшей жизни.  — Для той, где тебя на скорой забирали после обморока? — сигарета ломается в его руках, обжигая пальцы пеплом.  Чонгук хмурится и неосознанно дергает головой. Он мало что помнит из того дня. Лишь то, как он прикрыл глаза в курилке рядом с офисом, а открыл уже на больничной койке. Всё обошлось тогда, истощенный организм просто подал сигнал, чтобы замедлиться, как подумал тогда Чонгук. С кем, мол, не бывает. Тэхён его тогда с ложечки неделю кормил, ведь трясущиеся руки не слушались, и силком на улицу тащил, когда таблетки от головной боли переставали помогать.  — Мы уже обсуждали это. Я не мог тогда просто уйти, ты же знаешь… — Знаю, — перебивает его старший. — И про то, что тебе помог туда устроится Хосок, и что ты ему очень благодарен. Но ещё я знаю, что тебе никогда не нравилась эта работа, хоть она и по твоей специальности. Никогда не нравилось общество этих офисных планктонов и уёбков с огромными животами. Ты другой жизни хотел, о другой мечтал. О лучшей, как ты сам сказал. Так зачем же ты так убивался?  Обугленный окурок летит в сторону кровати, пока Тэхён пронзительно смотрит в глаза напротив. Он видит лишь бегающие глаза, что избегают контакта, и наморщенный нос. Чонгук безжалостно терзает кожу на большом пальце до крови, будто собирается до косточки добраться. И молчит. Снова.  — Поговори со мной, — тихо просит Тэхён. — Если и ты, и я всё ещё здесь, значит нам обоим не похуй.  И это признание выбивает воздух из легких, заставляя Чонгука посмотреть прямо в глаза. Долгую минуту он просто стоит, с мыслями собирается. А затем делает то, что заставит Тэхёна задыхаться. Разворачивается и уходит.  Старший хмыкает, а на языке привкус горький оседает, зубы сводит. Он опирается локтями на колени, руками за голову хватается. И тихо смеётся. Так всегда происходило, потому удивляться тут нечему. Но на душе гадко становится. Зачем тогда, спрашивается, устроил весь этот балаган, ураганом прошелся по только что заново отстроенному миру. Жили бы себе спокойно, раны зализав, встали бы в строй череды жизненных событий. Да, порознь. Но, может, оно и к лучшему? Может, если и вместе невмоготу, и раздельно плохо, то лучше выбрать последнее? Зачем бороться за то, что причиняет боль?  Тэхён, зачесав волосы, поднимает голову и смотрит в темноту коридора. Ждёт, когда хлопнет входная дверь. И с этим звуков в нём снова что-то сломается, обрушиться на землю уродливыми окровавленными осколками. Тогда в этой квартирке вновь станет тихо и пусто. Как и в сердце.  По холодному полу медленно вышагивают голые ступни. Чонгук, всё ещё полностью нагой, не спеша выходит из темноты. А в руках держит долбанную кружку с Суперменом. Целую, без единого скола.  — Хватит пепел по полу размазывать, тебя же это бесит.  Он садится на кровать рядом с Тэхёном, туда же ставит кружку и закуривает.  — Если ты всё ещё не сбежал и надеешься слезть с этой темы, то так дело не пойдет. Либо мы обсуждаем это сейчас, либо… — Без "либо", — перебивает Чонгук и затягивается. — Дай только с мыслями собраться. — и добавляет тихо спустя пару минут: — Где-то месяца за два до того, как я загремел в больничку, мне предложили повышение. И я не знаю, что тогда в моей голове так переклинило и чем я тогда руководствовался. Но почему-то я увидел в этом шанс. Ты прав, мне никогда не нравилась эта работа и люди, которые окружали меня. Но я хотел всё поменять. Перебраться в нормальную квартиру, а не жить в коробке метр на метр в районе, где крыс можно встретить чаще, чем людей. Может быть, не знаю, накопить на отпуск, чтобы провести его с тобой в какой-нибудь жаркой стране. О чём-то мирском мечтал, обыденном.  Чонгук крутит сигарету в руках и делает затяжку почти дотлевшей сигаретой. Его не торопят, внимательно слушают.  — Возможно, я стал слишком одержим этой идеей. Не то, чтобы мне не нравилось, как складывалась наша жизнь тогда. С милым рай и в шалаше, так ведь. — он смотрит на Тэхёна, игриво приподняв брови, на что оправдано отвечают закатанными глазами. — Но хотелось большего. Не знаю, может резко стать миллионером, чтоб о проблемах не думать. Тем более подвернулась такая возможность.  Тэхён глаз не отрывает, ждёт продолжения, но когда его не следует, задает логичный вопрос:  — Почему не остановился, когда по шапке от жизни прилетело?  — Подумал, что в следующий раз пронесёт. Я же счастливчик, — хмыкает он. — А ещё, пока я в больничке валялся, должность предложили ещё и Миндже. Ты же знаешь, как я не люблю на полпути отступать. Потому как только меня выписали, стал всем доказывать, какой я распиздатый.  — Доказал? — усмехнулся Тэхён.  – Доказал. Но уже после того, как мы разбежались. Только тогда понял, что мне это больше не нужно. Человека-то рядом нет. Остальное стало не важным. Декорациями к несмешной комедии про неудачника.  Между ними повисает тишина. Но от неё не хочется скрыться или нарушить неловким замечанием. Она здесь, чтобы задуматься и стать ближе. Душой дотронуться до чужой, такой же хрупкой и израненной, как и своя собственная. Взгляды устремлены в пол, но руки друг к другу тянуться, переплетая пальцы. Хочется ближе быть, стать одним целым. Как и всегда, разделяя одну боль на двоих.  — А что тогда с квартирой? — придвигаясь, тихо спрашивает Тэхён. — Если бабки водятся, почему не смог вовремя заплатить?  — Я уволился спустя месяц. Больше не видел смысла продолжать быть клоуном в этом цирке, — Чонгук гладит ладонь старшего большим пальцем и заглядывает в глаза. — Перебивался подработками то тут, то там. А когда совсем тяжко стало, ушел в отрыв. И начал тебе названивать по утрам. Ты прости, кстати, за это.  — Больше осуждаю за то, что заливал проблемы алкоголем столько времени, — отвешивает слабый подзатыльник Тэхён и чуть тише добавляет: — И ты меня прости, что мог давить на тебя, я ведь не знал о твоих наполеоновских планах.  — Да уж, оба хороши.  Чонгук обнимает его за плечо и улыбается. Как, оказывается, становится легко на душе, если не держать рой назойливых мыслей и переживаний в голове, а делиться ими с тем, кто готов их разделить, забрать часть ноши себе. Все вопросы, что раскалывали череп изнутри, нашли свои ответы, угомонились. Только один повис в воздухе.  — И что теперь? — смотрит исподлобья Тэхён, рукой шарит в поисках сигарет. — Ты хочешь, чтобы всё было, как раньше?  — Да, — со всей уверенностью ему отвечают и слегка сжимают плечо. — А ты не хочешь?  Свободная рука всё-таки находит пачку, достаёт последнюю сигарету и закуривает. Тэхён задумчиво молчит, брови хмурит, а, выдохнув дым из легких, отвечает:  — Как раньше — нет, — качает головой, пальцами с зажатой меж ними сигаретой  подбородок чешет. — Хочу по-другому. Без тайн и недосказанностей, игр в кошки-мышки. Тихо и спокойно. Не как у всех, конечно, так мы не умеем. По-своему. — посмеивается Тэхён, изучая чужое лицо, на котором тысяча эмоций в секунду сменяется, и добавляет:  — Главное — с тобой. Не успевает он договорить, как оказывается в крепких объятьях. В них так тепло и привычно, как и раньше. И хоть от многого из "раньше" они отказались, что-то ценное и приятное они оттуда всё-таки возьмут. Чтобы было тихо и спокойно, уютно друг с другом. В дальнейшем они допустят ещё много ошибок, ведь как все, "по-человечески", они не умеют. Обсудят их за чашкой растворимого кофе для одного и ромашкового чая для другого, в добавок с приевшимся, но таким родным запахом дыма Лаки Страйкз. Но со всем смирятся, всё пройдут. Потому что вместе. Потому что до боли, до зубного скрежета, до сорванного голоса, до долбаных искр перед глазами  любят.