Обещаешь, что не умрëшь?

— Михо? Почти убаюканная мрачной тишиной пещер и холодной рукой, поглаживавшей смирно её волосы, Кумихо тихо промычала, показывая, что слушает. Но глаз не открыла. — Ты должна кое-что понимать… — тихий голос осторожно начал, и лиса чуть приоткрыла глаз, заинтригованная и настороженная. Не в манере обыкновенно дурачливых Салли была эта неуверенность. Предчувствие было отвратное, хотя они ещё не успели даже ничего сказать. — Если существует загробный мир… — заговорили Салли. — Он существует! — перебила их Кумихо, резко даже для себя вскакивая с их колен. Заглянула отчаянно, но уверенно в чужие слегка напуганные, поражëнные её резкостью глаза. Смотреть на до того тусклые, а ныне пугающе яркие глаза друга, вечно глядевшего на неё снизу вверх — было всё ещё непривычно. После всех кошмаров наяву, которые Кумихо не надеялась никогда увидеть или представить, Салли сохранили эту привычку наклонять голову по-собачьи и смотреть на неё так заискивающе и преданно. Чему — этой постоянности, своеобразному клочку воспоминаний о временах счастливых и беззаботных, — она была безмерно благодарна. Лису не волновало уже давно, что она буквально общается с глубинносланцевой глыбой, поросшей плесенью, что таскается каждые пару дней, влекомая старой привязанностью к нечеловеческому другу, просто открытой по-новому, в чрева самых тëмных, страшных, необитаемых пещер почти каждый день. Просто чтобы встретиться с нечто, когда-то бывшим её другом — а ныне единственным на всю округу обитателем Заросших пещер. «Другом», а чаще всего, предстающим пред ней только верхней его половиной. Салли материализовывали из бесформенной кучи скалка для комфорта, собственно, Михо, половину своего старого «тела»: Тела молодого человека с крепким торсом, каштановыми волосами длиной чуть выше плеч, смуглым и вечно улыбчивым лицом. Не красавец, но и не урод, не девушка, но и не парень, и точно, точно не человек - так смотрела Кумихо на Салли. С руками, которые лиса могла держать, и иногда с коленями, на которых та могла бы улечься и уснуть — и этого всего было ровно столько, сколько нужно было лисе, в самых раз. С лицом, которое Кумихо полюбила целовать. Но глаза. Глаза Салли — это было совершенно другое. В их глаза лисе смотреть было всё равно страшно. И не только из-за банальной непривычки, ведь раньше Салли ей в глаза никогда смотреть не пытались. Не только потому, что теперь их глаза походили на крошечные яркие огоньки бирюзового цвета в кромешной темноте, восставшие будто из самых страшных древних сказаний о монстрах тьмы. Не потому, что раньше их глаза были скрыты за зелëными стëклами очков. Она не могла этого объснить, но ей было безумно страшно увидеть в их глазах отражение себя. — Как скажешь, но… — в ответ друг на неё бросил только беглый взгляд, не означавший толком ничего. Будь её друг человеком, она бы сказала, что глаза он закатил. Но сейчас её тело объял склизкий ужас, и она не могла ни думать, ни делать ничего, кроме как просто глупо сидеть, застыв так, опëревшись на одну руку, и смотреть. Салли начали с начала: — Если загробный мир существует, то ты должна знать, что когда кто-то вновь попытается убить меня… — рот её друга оскалился в перекошенной улыбке и выдавил рваное шипение, называемое «смехом». — Ну ты знаешь, теперь-то это им легко удастся. Кумихо его веселья по этому поводу не разделяла. Вообще. Но плесень внимания не обратила и продолжила: — И у них в этот раз, намного кстати легче, получится уничтожить скалк-сердце, то мы не встретимся после смерти. Когда ты умрëшь… Кумихо резко выдохнула — она даже не заметила, как вдруг позабыла дышать, слушая, — и обессиленно осела назад на колени, слегка пошатываясь. Выстрел чужих слов пришëлся в самое сердце. Салли посмотрели на неё обеспокоенно и печально, но тем не менее убеждëнно будто в чëм-то, уверенно — такой реакции они от неё и ждали. Или, может, просто Кумихо уже начала придумывать свои объяснения Саллькиным странностям. Лисе вдруг стало невыносимо тошно — от осознания и от страха, — почти физически она почувствовала, как к горлу подкатила желчь, готовая вырваться прямо здесь и сейчас. Комок жёлчи она сглотнула. Да, она это всё знала. Просто думать не хотела, вот и всё! Разве может её кто-то в этом винить? Разве может винить её в этом Салли? Она знала, что раз Салли теперь привязаны к одному месту... Найти и убить его скалк-сердце, спрятанное глубоко в каменной стене, найти и уничтожить этот единственный рассадник скалка в ближайших пещерах — оттого очень заметный, — было в разы проще. Единственный рассадник скалка в округе. О, да, Кумихо помнила это, как вчера… Она помнила, как они вдвоём: Салли, раненные и ослабленные, с Кумихо, ведущей их за руку, ведь она заставила их опереться на себя, — искали долго нужное место, бродили по громадным подземным муравейникам, и нашли наконец прекрасную заросшую пещеру, свободную от других крупных скалк-колоний и потому безопасную и богатую пищей для изнеможëнного ранами друга. Знала, что когда умрëт Салли — ведь было бы глупо надеяться словно неразумное дитя, что смерть можно избежать, — когда следом или намного раньше, а может, как она бы хотела, не отдавая себя отчëта в том, что необыкновенно для себя разнежилась совсем и размечталась о романтической сказке умереть в один день и в один миг, умрëт и сама Кумихо, то её дух вознесëтся к её излюбленным богам, или угаснет в бездне беспощадной тьмы, ведь она верит и быть может даже знает, что существует рай, а остальное неважно. Дух Кумихо не пропадëт, потому что он существует. Но у Салли души нет. Салли — просто разумный скалк. Осознание было болезненным, тяжëлым, откинутым в дали разума из-за собственного страха, отвергнутым, но оно было. Михо не встретит друга в мире мëртвых. Михо навсегда потеряет Салли. Потому что у Салли души нет. Лиса задышала громко и часто в безуспешной попытке успокоиться, закрыла сначала ладонями лицо. Потом обняла руками свои плечи и уставила засыревшие глаза в пол, не переставая судорожно вдыхать и выдыхать пыльный воздух. Вокруг стало вдруг так холодно. Чужие холодные руки оказались ближе, потянулись к ней и вжали в изгиб своей шеи, обнимая. Шея Салли была такой же холодной и мертвенной, впитавшей в себя запах крови, вишнëвых цветов и шëлка — запах Кумихо, и свой собственный — сырости, каменной пыли и цветущего мха. Удивляться внезапной эмпатии Салли у неё уже не осталось сил — она лишь безвольной куклой повисла на шее друга, закинув руки за плечи, и шмыгала, тщетно пытаясь удержать слëзы. Друг за всё время ни сказал ни слова — он дëрнулся только когда плач Кумихо стих. Салли медленно и осторожно отстранились, боясь напугать расставанием ещё сильнее, — и молча заглянули Михо в глаза, сочувственно улыбаясь. Трудно было отрицать, даже в слезах, даже в печали лиса была прекрасна. Даже в «глазах» кучки сырой плесени. Тëмные глаза Кумихо погрязли в тумане слëз и, кажется, она вообще ничего не осознавала, а взгляд вперила куда-то вниз, не желая смотреть в ответ. Салли как могли нежно огладили рукой её шею, проводив пальцами след по яремной вене, ощущая как замирает и горячится её кровь внутри. Повëли ладонь плавно вверх, останавливаясь на подбородке — голова Михо легко поднимается, когда рука Салли мягко давит снизу, не сколько заставляя, а сколько упрашивая поддаться и посмотреть на себя. И она сдаëтся. Её взмокшие глаза несмело наконец останавливаются на чужом лице. — Ты прекрасна. — Салли едва слышно шепчет, поглаживая большим пальцем щеку. И, кажется, случайно, дотрагиваясь кончиком пальца до её приоткрытых губ. Кумихо, не сдержавшись, чуть-чуть улыбается — до чего же неуместны сейчас такие слова. Но от них ей как будто стало чуточку лучше. — Самая лучшая на свете. И мы сможем быть вместе столько, сколько ты захочешь. Времени у нас много. Салли наклоняются ближе и касаются её лба своим, закрывая глаза. Они знают, как Кумихо любила всегда так делать. — Обещаешь, что больше не будешь из-за этого плакать? — Михо слышит, как те посмеиваются беззлобно. — Успокаивать тебя получается из рук вон плохо, прости. — Обещаешь не умирать раньше чем я? — и она отстраняется, жалобно сложив брови домиком. — А ты? — Не уходи от ответа. Обещаешь? — Хорошо. У тебя есть наше обещание и наша любовь. Салли побеждëнно опускают голову, а блуждающую по нежному лицу руку медленно убирают за ненадобностью. Но её перехватывает в свои лиса, не желая терять приятное касание — скалк улавливает мелкую дрожь, пронизывающую её ладони и всё тело. Вместо слов Салли просто вновь улыбаются. В глазах Михо плескалась благодарность и доверие — всё, что способны были Салли разглядеть в них среди сотни оттенков иных смешанных чувств, которые так и не научились понимать — но длилось оно лишь несколько мгновений прежде чем что-то другое, непонятное и сильное, непреодолимое, безумное, сменило их. Взгляд опустился на бесцветные губы Салли — секунда прошла и Михо потянулась за отчаянным поцелуем, вжимаясь в плоть, смакуя вкус, желая раствориться в нëм и забыться. И от удивления замычала вдруг в поцелуй, ощущая как Салли отвечают — тянутся вперëд, тоже несмело и весьма неловко (но Кумихо ценит только это старание) сминают её губы, чуть прикусывают, умещая свободную руку вновь на шее Михо. Лиса отдаëтся вся чувству и едва ли не стонет другу в губы, словно зависимая, словно сумасшедшая, но невероятно, невероятно счастливая. Сквозь будто невозможный сон чувствует как прикосновение на шее превращается в давление, а Салли, кажется, улыбаются в поцелуй. И в следующий миг по её губам быстро проходится что-то холодное, плотное и мокрое. От неожиданности она вскрикивает (но звук тонет в мычании, не достигая своей высшей точки) и отшатывается. Испуганно следит за уходящей тенью ухмылки на лице у Салли — на её месте только пошлый блеск приоткрытых губ — она клянëтся, она заметила как нечто тëмное и длинное скользнуло обратно внутрь их рта, коротко лизнув прикосновением нижнюю губу. И провожал это нечто лишь нечитаемый взгляд блестящих, будто бы от хитрости, глаз Салли. Это… был язык?!