У Энди есть почта

За последние несколько месяцев у Энди Сакс сложились весьма своеобразные отношения с утренней почтой. По большей части это был страх. В редакцию New York Mirror еженедельно поступало столько странной корреспонденции, что у любого человека навсегда подорвалась бы вера в человечество. Анонимные письма. Письма с угрозами. Восьмистраничные манифесты от читателей, лично оскорблённых подсказками к кроссвордам. А однажды, что особенно запомнилось, — один-единственный ботинок. Поэтому, когда в понедельник утром она подошла к своему рабочему месту и увидела на клавиатуре конверт кремового цвета, она сразу поняла, что этот день будет испорчен. Но когда она присмотрелась… На обложке было написано её имя чётким наклонным почерком, который она сразу узнала. Андреа Сакс. Никто другой так не писал. Почерк выглядел дорого. С осуждением, даже несмотря на то, что буквы были написаны чернилами. Энди слишком долго смотрела на него. — Ой-ой, — сказала Мелисса с соседнего стола, не отрываясь от монитора. — Это либо угроза расправы, либо приглашение на свадьбу. Энди медленно взяла конверт. — Думаю, в Нью-Йорке это одно и то же. Обратного адреса не было. Это казалось… зловещим. К сожалению, ещё более зловещим был сам почерк, потому что Энди точно знала, кому он принадлежит. Эмили. Энди не слышала от Эмили Чарлтон вестей почти четыре месяца. По крайней мере, ничего существенного. После Парижа был один неловкий и странно формальный телефонный разговор, во время которого Энди попыталась объяснить, что одежда и обувь из Парижа, которые сейчас везут к Эмили, — это своего рода жест примирения со стороны человека, пережившего глубокую психологическую травму. Эмили долго молчала, а потом сухо ответила: — Ну. Не знаю. Это огромная обуза. И мне придётся их забирать. То есть они меня утопят. Но, наверное, я могла бы тебе помочь. Что, по мнению Эмили, звучало подозрительно похоже на благодарность. После этого ничего. Ну, не совсем ничего. Примерно неделю назад Энди поздно вечером не ответила на звонок Эмили. Голосовой почты не было, только несколько секунд приглушённого шума, после чего связь резко оборвалась. Энди некоторое время смотрела на телефон, а потом решила, что Эмили, скорее всего, набрала её номер, пока ругала стажёра или бежала по Манхэттену в неподходящей обуви. Это было проще, чем думать о другом варианте. Хотя бывали моменты, когда Энди ловила себя на мысли, что ей стоит первой выйти на связь. Что, конечно, было глупо. Эмили была занята. Энди была занята. Такова взрослая жизнь. К тому же Энди всегда считала, что Эмили её презирает. И всё же при виде её почерка у неё внутри всё сжалось. — Что это? — спросила Мелисса. Энди перевернула конверт. — Я правда не могу понять, вызывают меня или казнят. — От кого это? Энди снова перевернула конверт, глядя на своё имя. — От Эмили. Мелисса тут же подняла глаза. — Эмили с подиума? — Есть очень мало Эмили, которые могут заставить канцелярские принадлежности чувствовать себя осуждающими. Мелисса испуганно рассмеялась. — Ты всё ещё разговариваешь с ней? Энди колебалась чуть дольше, чем следовало. — Не совсем, — призналась она. И разве это не странно? Какое-то время после возвращения в Runway Эмили присутствовала во всех сферах жизни Энди, хотела она того или нет. Отдавала приказы, стоя у её стола. Критиковала её обувь. Внезапно появлялась рядом, требуя кофе и на ходу оскорбляя её. Энди месяцами не могла от неё избавиться. А потом она ушла. И почему-то наступившая тишина казалась ещё более странной, чем шум. Не успев толком подумать о том, почему у неё участился пульс, она просунула большой палец под клапан конверта. Внутри оказался сложенный лист бумаги, небрежно вырванный из чего-то похожего на блокнот. Энди тут же нахмурилась. Эмили не любила неаккуратность. Первая строчка поразила её ещё до того, как она полностью развернула страницу. Андреа Сакс невыносима. Энди моргнула. — О. На какую-то долю секунды её лицо вспыхнуло, но так же быстро остыло. Зачем ей понадобилось сообщать мне об этом? Мелисса нахмурилась. — Что? Энди продолжила читать. Ненавижу твоё до смешного радостное выражение лица с широко раскрытыми глазами. Никто не удивляется всему подряд. Это не может быть искренним. Ненавижу твой голос. Он слишком мягкий и слишком искренний. Можно было бы подумать, что ты научишься сдерживаться в профессиональной среде. — Боже мой, — прошептала Энди. Это не должно было её задеть. Эмили и в лицо ей говорила вещи похуже. Намного похуже. Но сейчас всё было иначе. Это было что-то личное. Намеренное. И от этого становилось только хуже. Она продолжила читать. Ненавижу твою улыбку — эти нелепые ямочки сильно отвлекают и, честно говоря, совершенно не нужны. Меня бесит, что ты украла у меня Париж, а потом имела наглость вернуться с Chanel, как будто это что-то меняет, и думала, что я приму утешительный приз. Не приму. Меня бесит, что ты такая дотошная, особенно по отношению к людям, которые этого совершенно не заслуживают. Меня бесит, что у тебя чудовищно отвратительный вкус в отношении мужчин. Честное слово. То, что произошло сегодня днём, было почти оскорбительно, и я отказываюсь верить, что это лучшее, на что ты способна. Энди нахмурилась. — …Что за ситуация? — Что? — тут же спросила Мелисса. Энди не обращала внимания. Она снова опустила взгляд. Меня бесит, что ты… компетентна. Это раздражает. Это выводит из себя. К сожалению, от этого выигрывает New York Mirror. Она читала мои статьи? Теперь чувство вины стало ещё сильнее. Почерк на середине страницы стал неразборчивым. Аккуратные линии превратились в более размашистые и сердитые. Целые абзацы были зачёркнуты с такой силой, что чуть не порвали бумагу. Ненавижу твой стиль. Он объективно ужасен и весьма сомнителен, но почему-то не вызывает такого отторжения, как должен бы, и это раздражает меня до такой степени, что я даже не хочу разбираться почему. Энди невольно тихо рассмеялась. Мелисса прищурилась. — Над тобой издеваются или флиртуют? — Думаю, и то и другое. Затем она опустила глаза ниже. Я ненавижу тебя. Грудь Энди тяжело опустилась. Точно. Вот оно. Конечно. Но её взгляд автоматически скользнул на следующую строчку. И Энди перестала дышать. Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что, вопреки всем доводам и профессиональным стандартам, я, похоже, к тебе привязалась. Энди уставилась на эти слова. Потом ещё раз. И ещё. Пальцы слегка сжались на бумаге. Её взгляд упал на последнюю часть страницы. Меня бесит, что я, чёрт возьми, люблю тебя, и бесит, что ты настолько наивно слепа, из-за этого я выгляжу полной дурой. У Энди перехватило дыхание. Она вспомнила, как уходила из Runway. Не Париж. Не Миранду. Не телефон в фонтане. Мелочи. Последний взгляд на стол Эмили перед тем, как закрылись двери лифта. Ожидание последнего язвительного замечания. Тишину после него. Она снова посмотрела на письмо. Ненавижу себя за то, что чертовски сильно тебя люблю. Пульс внезапно заколотился с пугающей силой. Эмили Чарлтон не писала любовных признаний. Эмили Чарлтон едва ли могла написать целое предложение в текстовом сообщении. И всё же… Её взгляд упал на последнюю строчку. И я, чёрт возьми, ненавижу тебя, ненавижу за то, что ты даже не подозреваешь, как сильно я тебя люблю. Энди остановилась. Полностью. Шум офиса превратился в далёкий бессмысленный гул. Я люблю тебя. Эмили любила её. Эмили была влюблена в неё. Эмили написала это. На бумаге. И отправила по почте через весь Манхэттен. — Боже мой, — прошептала Энди. К сожалению, она сделала это достаточно громко, чтобы половина редакции подняла головы. Телефоны зависли в воздухе. Клавиатуры замерли. Кто-то даже развернулся на стуле. Мелисса мгновенно повернулась к ней. — ЧТО? Энди прижала письмо к груди. — Ничего. — Это было не «ничего». Это было «о боже мой», как будто ты нашла тело. Редактор выглянул из-за перегородки. — Сакс, ты в порядке? — Да! Слишком быстро. Слишком громко. Мелисса опасно прищурилась. — Энди. Энди снова посмотрела на письмо. Я, чёрт возьми, люблю тебя. Жар разлился по всему телу. Шок. Радость. Паника. Всё одновременно. — О боже мой, — повторила она уже тише. Мелисса едва не перегнулась через стол. — Андреа. Энди перевернула письмо лицом вниз. Щёки горели. — Кажется, — тихо сказала она, — я читаю то, что мне не следовало видеть. Мелисса ахнула. — ЭТО СЕКСУАЛЬНОЕ? — Нет! Пауза. Энди снова посмотрела на письмо. — …Не совсем? Мелисса издала мучительный стон. — Дай мне письмо. — Нет. — Тебя трясёт. — Меня не трясёт. — Ты выглядишь так, будто увидела Бога. Энди прижала ладонь ко лбу. Это было безумие. Полное, объективное безумие. Эмили ненавидела уязвимость. Ненавидела терять контроль. Вероятно, считала проявление эмоций незначительной личной неудачей. И каким-то образом, где-то между гневом, ревностью и, судя по всему, алкогольной катастрофой, она написала Энди список претензий, завершившийся яростным признанием в любви. Энди снова перечитала последнюю строчку. «Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю». Она едва сдержала истерический смешок. — Что ж, — пробормотала она себе под нос, не отрывая взгляда от страницы, — теперь я это знаю.