Следы на коже

Воздух в пентхаусе Ньюта всегда пах дорогим виски, кожей итальянской мебели и едва уловимым ароматом его парфюма — холодным, древесным, с ноткой ванили, въевшимся, казалось, в каждую портьеру, каждый кожаный диван и даже в хрустальные подвески люстр. Сегодня к этому изысканному букету добавился запах чужих духов — терпких, цветочных, слишком сладких для Томаса, — а также пьяный смех и звон бокалов, от которого у него слегка звенело в ушах. Вечеринка была небольшой, всего для «своих»: несколько знакомых семей, партнёры по бизнесу, старые друзья Ньюта по элитной школе. Но даже среди этих людей, которых Томас видел уже десятки раз на подобных мероприятиях, он чувствовал, как пространство вокруг него сжимается под тяжёлым, неотступным взглядом Ньюта. Будто сам воздух становился плотнее, когда эти тёмно-зелёные глаза останавливались на нём. Томас уже привык к этому за последние месяцы — к взгляду, который обжигал спину, когда он отходил слишком далеко, к руке, которая якобы невзначай ложилась на поясницу, когда кто-то другой подходил слишком близко. Но сегодня всё ощущалось иначе. Острее. Опаснее. Томас стоял у огромного панорамного окна, глядя на ночной город внизу. Огни Манхэттена мерцали, словно россыпь бриллиантов, которые Ньют мог купить одним движением пальца, не заметив потери. Где-то там, внизу, кипела обычная жизнь — спешили такси, горели окна миллионов квартир, люди спорили, любили, ссорились. А здесь, на тридцать пятом этаже, царила другая реальность — тихая, дорогая, пропитанная властью и деньгами. Томас провёл ладонью по прохладному стеклу, оставляя на нём едва заметный отпечаток. Рубашка на нём была слегка расстёгнута на две пуговицы — жара от тел гостей и алкоголя давала о себе знать, заставляя кожу гореть и липнуть к хлопку. Он рассеянно провёл пальцами по шее, стирая выступившую испарину, и краем глаза заметил, как Ньют, стоявший у бара в окружении двух мужчин в дорогих костюмах, на секунду отвлёкся от разговора и посмотрел на него. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы по спине Томаса пробежал холодок, а мурашки рассыпались по предплечьям. В этом взгляде было что-то голодное, нетерпеливое — как у хищника, который затаился, но готов броситься в любой момент. Томас поспешно отвернулся, сделав вид, что рассматривает огни города, хотя сердце уже забилось быстрее. — Ты сегодня особенно красиво выглядишь, — раздался рядом низкий, бархатный голос с лёгкой хрипотцой. Томас вздрогнул от неожиданности — он не слышал, как кто-то подошёл. Повернул голову и увидел Марка — сына одного из партнёров семьи Ньюта. Высокий, с нагловатой улыбкой и масляными глазами, он стоял слишком близко, почти вторгаясь в личное пространство. Томас инстинктивно сделал полшага назад, но за спиной уже было стекло. Марк наклонился чуть ближе, и его дыхание — виски и мята — коснулось щеки Томаса. — Без Ньюта ты кажешься… свободнее. — Марк улыбнулся слишком широко, обнажая безупречные зубы, и его взгляд скользнул по расстёгнутой рубашке Томаса, задержавшись на ключицах, на тонкой золотой цепочке, которая блеснула в свете люстры. Томас вежливо улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, которую он отточил за годы общения с людьми Ньюта. Внутри кольнуло раздражение, смешанное с тревогой. «Свободнее? Чёрта с два. Я никогда не был свободен рядом с ним. Но и не хотел», — подумал он, ощущая, как где-то в затылке возникает знакомое напряжение — будто воздух вокруг стал плотнее. Он открыл рот, чтобы ответить чем-то нейтральным и не обижающим гостя, но не успел. Даже не успел сделать вдох. Твёрдая ладонь легла ему на поясницу, пальцы уверенно сжались на талии, притягивая ближе, так, что Томас почувствовал жёсткую ткань чужого пиджака на своей спине и тепло тела, которое вжалось в него сзади. Знакомый запах — древесный, холодный, с ноткой ванили — обволок его раньше, чем он увидел лицо. И Томас невольно расслабился, будто тело само признавало хозяина. Какая-то часть его — та, что жила глубже мыслей, — выдохнула с облегчением: «Он здесь. Он пришёл». Пальцы Ньюта на его талии чуть сжались — не больно, но так, чтобы косточки ощутили давление. — Он никогда не бывает свободен, — мягко, почти ласково произнёс Ньют, и в его голосе, подобно тонкой стальной нити, вплетённой в шёлк, звенела угроза. Томас кожей чувствовал, как вибрирует грудная клетка Ньюта у него за спиной. — Правда, Томми? — Губы Ньюта почти коснулись его уха, горячее дыхание обожгло мочку. Его пальцы слегка впились в ткань рубашки на талии Томаса. Не больно. Просто… напоминая. Как будто говоря: «Ты здесь, ты со мной, и не забывай об этом», — как будто ставя клеймо поверх тонкого хлопка. Томас повернул голову. Ньют стоял совсем близко — золотистые волосы аккуратно уложены, ни одного непослушного локона, чёрный костюм сидел идеально, подчёркивая острые линии ключиц и широкие плечи. Даже в полумраке гостиной было видно, как дорогая ткань переливается. Но Томас смотрел не на костюм. Он смотрел в глаза — тёмно-зелёные, почти чёрные в приглушённом свете. Они смотрели только на него, полностью игнорируя Марка, который стоял в двух шагах, побледневший и растерянный. В них горело то самое, что Томас начал замечать всё чаще в последнее время. Сначала мимолётные взгляды, задерживающиеся на пару секунд дольше, чем нужно. Потом случайные прикосновения, которые никто не комментировал. А теперь — вот это. Голод. Нежный. Опасно нежный. И такой всепоглощающий, что у Томаса перехватило дыхание, и он невольно приоткрыл губы, чтобы впустить больше воздуха. — Извини, Марк, — Ньют улыбнулся гостю той самой улыбкой, от которой у людей подгибались колени: идеально вежливой, холодной и абсолютно непроницаемой. Улыбкой хищника, который позволяет жертве думать, что у неё есть выбор. Томас видел, как Марк сглотнул и сделал шаг назад. — Нам нужно обсудить одно важное дело. Он не стал ждать ответа. Просто развернул Томаса за талию — рывком, но плавно, так, что Томас описал полукруг и оказался лицом к лицу с Ньютом, грудью к груди, почти вплотную. На секунду их носы почти столкнулись. Томас увидел каждый золотистый крап в радужке Ньюта, каждую ресницу. А потом Ньют развернул его обратно, прижимая к своему боку, и повёл через зал, крепко, почти болезненно сжимая талию. Каждый, кто смотрел на них, видел: Томас принадлежит ему. Полностью. Гости провожали их взглядами, кто-то понимающе усмехнулся, кто-то поднял бровь, но никто не посмел ничего сказать. Томас чувствовал на себе эти взгляды — любопытные, оценивающие, немного завистливые. Щёки заалели, уши горели, но он не отстранился. Не мог. Пальцы Ньюта на его талии горели через тонкую ткань рубашки, и каждое движение, каждый шаг отдавался теплом внизу живота. Они вышли из гостиной. Сразу стало тише — гул голосов приглушился за тяжёлой дверью, и теперь только их шаги по мягкому ковру нарушали тишину коридора. Здесь, в личной зоне, всё было иначе: стены цвета слоновой кости, картины в золочёных рамах — настоящие импрессионисты, которые Ньют коллекционировал с восемнадцати лет. Томас всегда любил этот коридор за его успокаивающую торжественность. Но сейчас он чувствовал только, как бешено колотится сердце, как пересохло во рту, как каждый выдох Ньюта у его виска отдаётся мурашками по позвоночнику. В самом конце коридора, перед дверью в спальню, Ньют резко развернул его и прижал спиной к стене. Картины слегка дрогнули, звякнув стёклами. Томас ударился затылком — не больно, но неожиданно. Твёрдая поверхность обоев вдавилась в лопатки. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, так что Томас услышал пульс в ушах. Из гостиной доносились приглушённые голоса и смех, но здесь, в коридоре, было тихо, как в склепе. Только их дыхание — частое, прерывистое — и тихое жужжание кондиционера, гоняющего прохладный воздух. Ньют навис над ним, заблокировав обеими руками — ладони упёрлись в стену по обе стороны от головы Томаса. Ловушка. Идеальная, непроницаемая ловушка. — Ты видел, как он на тебя смотрел? — прошептал Ньют ему прямо в губы, так близко, что их ресницы почти касались, а губы разделяли миллиметры. Дыхание было горячим, прерывистым, пахло виски и мятой — тем самым коктейлем, который Ньют пил весь вечер. Томас чувствовал, как это дыхание обжигает его нижнюю губу, и невольно облизнулся. Глаза Ньюта расширились, зрачки увеличились, заполняя собой зелень. — Как будто имеет право. Как будто я позволю кому-то ещё прикасаться к тебе взглядом. Томас сглотнул. Горло пересохло, хотя минуту назад он пил шампанское, и язык казался ватным. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и улететь прочь — или, наоборот, броситься навстречу Ньюту. Он чувствовал жар, исходящий от тела Ньюта, даже сквозь ткань их одежды. Чувствовал, как напряжение между ними растёт, становится почти осязаемым, искрит в воздухе, как перед грозой. — Ньют… это просто разговор. Он просто сделал комплимент, — выдохнул Томас, не узнавая собственного голоса — хриплого, слабого, срывающегося на шёпот. Он попытался отвести взгляд, посмотреть куда угодно, лишь бы не в эти тёмные, пожирающие глаза, но Ньют поймал его подбородок пальцами — прохладными, чуть шершавыми — и заставил смотреть прямо. Большим пальцем он провёл по линии челюсти Томаса, нажимая на чувствительную кожу за ухом, и Томас вздрогнул. — Просто разговор, — повторил Ньют, и в его голосе прозвучала такая ледяная насмешка, что у Томаса по позвоночнику побежали мурашки, а волоски на руках встали дыбом. Он наклонился ниже, его губы коснулись кожи под ухом Томаса — там, где билась тоненькая жилка, пульсирующая в бешеном ритме. Легко. Почти невинно. Простое касание, от которого у Томаса перехватило дыхание. А потом зубы мягко впились в мочку, слегка потянули, и Томас тихо выдохнул, вцепившись пальцами в лацканы пиджака Ньюта, сминая дорогую ткань. — Я целый вечер представлял, как ты стоишь передо мной на коленях, Томми. Как твои губы растянуты вокруг меня. Как ты смотришь вверх этими своими глазами — испуганными, но такими послушными — и стонешь, когда я кончаю тебе в горло. Весь вечер, — прошептал он, и язык коснулся мочки, зализывая укус. — Каждый раз, когда кто-то подходил к тебе, я видел это. Каждую чёртову минуту. Каждое слово падало как раскалённый уголь, прожигая кожу, проникая под неё, оставляя ожоги на душе. Томас почувствовал, как кровь прилила к лицу и ниже, горячей волной разливаясь по животу и скапливаясь там, где уже становилось тесно в брюках. Он закусил губу, пытаясь сдержать стон, но Ньют заметил — по тому, как дёрнулись его ресницы, как расширились зрачки. Томас попытался отстраниться, уперевшись ладонями в грудь Ньюта, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и бешеный стук сердца — такого же бешеного, как его собственное. Но Ньют только сильнее прижал его запястья к стене над головой, перехватывая одной рукой. Железные пальцы сжали тонкие кости, но не до боли — до осознания своей беспомощности. Томас оказался в ловушке — железные пальцы, тяжёлое тело, горячее дыхание, бьющее прямо в лицо. — Ты мой, — выдохнул Ньют, целуя уголок губ Томаса — почти невесомо, но так собственнически, что у того голова пошла кругом. Губы скользнули по щеке, по скуле, к другому уголку губ. — Мой. Я не хочу делить тебя даже с воздухом, которым ты дышишь. Даже с этим чёртовым воздухом. Поцелуй получился жадным. Первый настоящий. Не дружеский чмок в щёку при встрече, не случайное касание губами виска, когда Томас был расстроен, не поцелуй в лоб на прощание. Нет. Ньют целовал так, будто боялся, что Томас исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку. Глубоко, влажно, с тихим рычанием, когда Томас наконец ответил, приоткрыв губы от неожиданности и желания, которое он так долго отрицал. Языки сплелись, и Томас почувствовал вкус виски и отчаяния — такого сильного, что у него защипало в глазах. Ньют пах деревом, ванилью, потом и ещё чем-то диким, первобытным. Томас забыл, как дышать. Лёгкие горели, но он не мог оторваться, не мог, не хотел. Он вцепился в пиджак Ньюта сильнее, притягивая его ближе, хотя ближе уже было некуда — их тела сплавились в одно. Ньют оторвался первым, тяжело дыша, и его губы были влажными, красными, припухшими. Он отстранился ровно настолько, чтобы прикусить нижнюю губу Томаса — слегка, почти ласково, а потом сильнее, оставляя лёгкую, пульсирующую метку. Томас ахнул от неожиданной боли, смешанной с наслаждением, и голова его откинулась назад, ударившись о стену. Ньют тут же придержал затылок свободной рукой, смягчая удар, и его пальцы запутались в тёмных волосах Томаса. — Скажи, что хочешь меня, — потребовал он хрипло, прижимаясь бедром между ног Томаса. Тот был уже твёрдым. Предательски. Не в силах лгать, Томас закусил губу, пытаясь спрятать это, но бёдра сами дёрнулись навстречу — предательское, животное движение, которое он не смог контролировать. Ньют почувствовал. Конечно, почувствовал. Его улыбка стала хищной и торжествующей, а глаза загорелись голодным огнём. — Ньют… мы друзья… — прошептал Томас, и это прозвучало жалко даже для него самого. Словно он цеплялся за соломинку, за последний довод рассудка в этом урагане чувств. Словно он сам не верил в то, что говорил. — Друзья? — Ньют тихо, опасно рассмеялся — горлом, почти беззвучно, и от этого смеха у Томаса мурашки побежали по всему телу, собираясь в стайки на руках и шее. Он потянул воротник рубашки Томаса в сторону, обнажая ключицу — ту самую, на которую смотрел Марк. — Друзья? — повторил он, прижимаясь губами к горячей коже. Сосал жадно, сильно, втягивая кожу, оставляя ярко-красный засос — клеймо, метку, которую будет видно несколько дней. Томас почувствовал, как кровь прилила к этому месту, как пульсирует под губами Ньюта. — Друзья не мечтают трахать друг друга каждую ночь, глядя в потолок и представляя, как ты стонешь подо мной. Друзья не сходят с ума, когда кто-то другой улыбается тебе. Друзья не ревнуют к официантам, которые слишком долго смотрят на твою задницу, Томми. Я не твой друг. Не был уже очень давно. Ещё один поцелуй — на шею, прямо под челюстью, где кожа тоньше всего, где бьётся голубая жилка. Ещё один укус, чуть сильнее, до лёгкой боли, до влажного следа. Томас застонал — громко, не сдержавшись, выгнувшись навстречу, прижимаясь грудью к груди Ньюта, бёдрами к его бедру. Руки Ньюта уже скользнули под рубашку, гладя горячую, влажную от пота кожу живота, поднимаясь выше, к рёбрам, к соскам. Ладони были горячими, чуть шершавыми — и Томас невольно выгнулся дугой, когда пальцы коснулись чувствительной точки, сжали её, слегка потянули. Из горла вырвался звук, похожий на всхлип. — Я так долго терпел, — прошептал Ньют ему в губы между поцелуями, отрываясь только для того, чтобы перевести дыхание. Лоб Ньюта прижался к его лбу, глаза закрылись на секунду, а когда открылись — в них была такая боль, такая тоска, что у Томаса сжалось сердце. — Каждую ночь, каждую минуту, когда ты был рядом. Я представлял, как раздеваю тебя, как целую каждый сантиметр твоего тела. Я кончал в душе, думая о тебе, и мне было мало. Всегда мало. Но сегодня я хочу тебя всего. Хочу слышать, как ты кричишь моё имя, когда я буду глубоко в тебе. Хочу оставить следы везде, на каждом кусочке твоей кожи — на шее, на запястьях, на бёдрах, — чтобы завтра все видели. Чтобы каждый знал: ты трахнутый. Мой. И никто, слышишь, никто не посмеет даже смотреть в твою сторону. Томас закрыл глаза, сдаваясь. Сердце стучало в ушах с такой силой, что он почти не слышал голоса Ньюта. Страх, желание, тепло, стыд, восторг — всё смешалось в одну горячую, неудержимую волну, которая поднялась внутри и накрыла с головой, утягивая в глубину. Он перестал сопротивляться. Он вообще перестал думать. Остались только ощущения: жёсткая стена за спиной, горячее тело спереди, влажные губы на своей шее, твёрдый член, упирающийся в бедро. И запах — древесный, ванильный, сводящий с ума. Ньют улыбнулся — нежно, почти по-детски счастливо, и от этого контраста — только что рычащий, собственнический, а теперь почти умиротворённый — у Томаса что-то оборвалось в груди. Он провёл большим пальцем по распухшим, влажным губам Томаса, нажимая на нижнюю, заставляя приоткрыть рот, и заглянул внутрь — туда, где блестел язык. — Пойдём в спальню, Томми. — Голос Ньюта стал мягким, почти ласковым, но в глубине всё так же звенел металл. — Я ещё только начал тебя целовать. Ты даже не представляешь, что будет дальше. Обещаю, ты не пожалеешь. Он взял его за руку, переплетая пальцы так, что они сцепились в замок — крепко, неразрывно, — и повёл дальше по коридору, мимо картин, мимо антикварной консоли, мимо дверей гостевых комнат. Томас шёл за ним как во сне, чувствуя, как каждый шаг отдаётся пульсацией в паху. В глазах Ньюта светилась тихая, всепоглощающая любовь — такая огромная, что она не помещалась в груди и выплёскивалась наружу тёплым золотистым светом. «Я просто очень тебя люблю», — говорил этот взгляд. «Ты — моё всё. Мой свет, мой воздух, моя одержимость. Моя жизнь». И Томас поверил. Потому что не верить Ньюту, когда он смотрел так, было невозможно. Дверь спальни закрылась за ними с тихим, почти торжественным щелчком, отрезая от шумной гостиной, от посторонних взглядов, от всего мира. Здесь было тише. Только приглушённый свет настольных ламп с абажурами из тёмного стекла отбрасывал мягкие тени на стены, и огромная кровать с тёмным шёлковым бельём стояла в центре комнаты, застеленная так идеально, будто её никогда не использовали. Откуда-то доносился едва уловимый аромат лаванды — свечи, которые зажгли ещё днём, догорали на туалетном столике, их пламя трепетало от сквозняка. За панорамным окном, во всю стену, продолжал мерцать город — тысячи огней, сотни тысяч судеб, — но внутри этого маленького мира существовали только они двое. Только Ньют и Томас. И тишина, которая звенела в ушах сильнее любого шума. Ньют повернулся к Томасу и медленно, будто смакуя каждый миг, сделал шаг вперёд, заставляя его отступить назад, пока лопатки не упёрлись в деревянную поверхность двери. Он прижал его спиной к двери, нависая сверху, сжимая в клетке из собственного тела. Руки легли по обе стороны от его головы, пальцы коснулись полированного дерева. Томас смотрел на него снизу вверх — на широкие плечи, на острый кадык, на золотистые пряди, упавшие на лоб. Ньют был прекрасен. Пугающе, болезненно прекрасен. — Наконец-то, — прошептал он, наклоняясь. — Я ждал этого так долго, Томми. Ты даже не представляешь, как долго. С первого дня, как увидел тебя. С первой твоей улыбки. Поцелуй вышел глубоким и влажным. Ньют целовал так, словно хотел выпить все сомнения из губ Томаса, всю его неуверенность, все «мы друзья» и «так нельзя». Язык скользнул внутрь, требуя ответа, и Томас ответил — дрожа, сбивчиво, неумело, но искренне, отдаваясь этому поцелую целиком, без остатка. Руки Ньюта уже расстёгивали пуговицы на его рубашке — быстро, почти грубо, срывая ткань с плеч, оголяя ключицы, грудь, живот. Пуговицы звонко стучали о паркет, но ни один из них не обратил на это внимания. Рубашка упала на пол, и Томас остался стоять перед Ньютом в одних брюках, дрожа от прохладного воздуха кондиционера и от этого горячего, раздевающего взгляда, который прошёлся по его телу как физическое прикосновение. — Ты не представляешь, сколько раз я представлял тебя здесь, — хрипло выдохнул Ньют, целуя шею, ключицу, спускаясь ниже, к груди. Его язык описывал круги вокруг соска, а зубы мягко впились в кожу над ним, и Томас выгнулся, тихо застонав, вцепившись пальцами в золотистые волосы Ньюта, сжимая их, путая идеальную укладку. — Каждый раз, когда ты улыбался кому-то другому — официанту, другу, даже своему отцу, — я хотел оставить на тебе следы. Укусы, засосы, царапины. Чтобы все знали: ты не свободен. Ты никогда не был свободен, Томми. Ты всегда был моим. Просто я не решался сказать. Боялся спугнуть. Боялся, что ты убежишь. Он резко опустился на колени — движение было быстрым, почти агрессивным, но не для того, чтобы отдать контроль. Нет. Ньют прижал Томаса к двери, не давая ему сползти вниз, и его пальцы уже расстёгивали ремень, пуговицу брюк, молнию. Ткань поползла вниз, и Томас почувствовал, как прохладный воздух коснулся его разгорячённой плоти. Ньют стянул брюки вместе с бельём вниз, до середины бёдер, и твёрдый, пульсирующий член Томаса оказался прямо перед его лицом — в нескольких сантиметрах от губ. Томас смотрел вниз с ужасом и возбуждением, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Он видел, как блестят глаза Ньюта в полумраке, как расширены зрачки, как влажно блестят его губы. Ньют поднял взгляд — тёмный, обожающий, собственнический. В этом взгляде было всё: и любовь, и голод, и обещание боли, и нежность. И ещё что-то, от чего у Томаса перехватило дыхание — благоговение. Ньют смотрел на него так, будто перед ним было божество. — Смотри на меня, — приказал он и медленно, не отводя глаз, обхватил головку губами. Губы были горячими, влажными, и Томас почувствовал, как мир сузился до этой точки — до рта Ньюта вокруг его плоти. Томас громко выдохнул — почти закричал от неожиданности и удовольствия, пальцы судорожно вцепились в золотистые волосы Ньюта, сжимая их так сильно, что, наверное, было больно. Но Ньют даже не поморщился. Он работал умело, глубоко, не отводя взгляда — эти тёмно-зелёные глаза смотрели на Томаса снизу вверх, гипнотизируя, подчиняя. Язык кружил, губы плотно обхватывали, втягивая, а рука ласкала основание в такт движениям. Каждый стон Томаса Ньют встречал тихим довольным рычанием, от которого вибрация разливалась по всему телу, от позвоночника до кончиков пальцев. — Блядь… Ньют… — Томас запрокинул голову, ударившись затылком о дверь, но не почувствовал боли — только жар, только влажность, только этот невыносимо приятный вакуум, который высасывал душу через член. Его колени подогнулись, и он сполз бы вниз, если бы Ньют не придерживал его бёдра. Ньют отстранился не спеша, облизнув губы и потянув за собой тонкую ниточку слюны. Он поднялся на ноги, и Томас увидел, что его собственный член уже болезненно натягивает ткань брюк, образуя влажное пятно на тёмной ткани. — На колени, Томми, — прошептал он, проводя большим пальцем по мокрым, припухшим губам друга. Палец скользнул внутрь, и Томас машинально облизал его, чувствуя солоноватый привкус себя. Ньют застонал, низко и гортанно. — Ты так хорошо принимал мой рот. Теперь моя очередь. Я хочу чувствовать твой рот вокруг себя. Хочу видеть, как ты давишься мной и продолжаешь, потому что хочешь этого так же сильно, как я. Иди сюда. Томас опустился на колени — твёрдый паркет больно впился в кости, но он не обратил внимания. Дрожь била его крупной дрожью: страх, возбуждение, непривычность, желание. Он никогда не делал этого. Никогда. Ни с мужчиной, ни с женщиной — так, чтобы стоять на коленях и брать в рот. Тем более с Ньютом, его лучшим другом, человеком, которого он знал с детства. Но желание, которое жгло изнутри, было сильнее страха. Сильнее стыда. Сильнее всего. Он хотел этого. Боже, как же он хотел. Ньют расстегнул брюки, освобождая член — длинный, красивый, уже пульсирующий от возбуждения, с прозрачной каплей на головке. Томас сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, как язык прилипает к нёбу. Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание и наклонился вперёд, приоткрыв рот. Когда он взял Ньюта в рот, тот тихо зарычал — низко, из самой груди, как зверь, и его пальцы запутались в тёмных волосах Томаса, сжимая, но не дёргая, только направляя. — Вот так… глубже, — прошептал Ньют, и его голос сорвался на хрип. — Да, Томми. Хороший мальчик. Ты такой послушный для меня. Только для меня. Никогда не думал, что это будет так… Чёрт, ты идеален. Твой рот… твой язык… Я сейчас кончу, если ты не остановишься. Томас старался изо всех сил, хотя слёзы уже наворачивались на глаза от глубины, от того, как член упирался в нёбо и горло, вызывая рвотный рефлекс. Он подавился, закашлялся, из глаз потекли слёзы, но он не остановился — нашёл угол, ритм, стал двигать головой вверх-вниз, облизывая, втягивая щёки, посасывая. Ньют смотрел вниз с почти благоговейным выражением — его глаза потемнели, зрачки расширились, губы приоткрылись, из груди вырывались тихие стоны. Он гладил Томаса по щеке большим пальцем, вытирая выступившие слёзы, и это нежное прикосновение контрастировало с грязным, животным актом, заставляя сердце Томаса биться ещё быстрее. — Ты не представляешь, как я тебя люблю, — выдохнул он, слегка толкаясь бёдрами, толще и глубже проникая в горячий рот. — Я с ума схожу от мысли, что кто-то другой может увидеть тебя таким — с красными губами, со слезами на ресницах, с моим членом во рту. Услышать твои стоны. Нет. Это только моё. Только я имею право на это. Только я. Никогда, слышишь, никогда не делай этого ни с кем другим. Он резко отстранился, выскользнув изо рта Томаса, и тот судорожно вздохнул, облизывая пересохшие губы, чувствуя солёный вкус. Ньют нагнулся, подхватил его под мышки — сильными руками, легко, будто Томас ничего не весил — и поставил на ноги, а потом поцеловал жадно, глубоко, чувствуя свой собственный вкус на языке Томаса — солоноватый, терпкий, мужской. Потом развернул его, прижимая грудью к двери, и толкнул в сторону кровати. Томас сделал несколько шагов, споткнулся о собственные брюки, спутанные у лодыжек, и упал на спину, на шёлковое покрывало — прохладное, скользкое под разгорячённой кожей. Ньют навис сверху, уже полностью обнажённый — он успел сбросить пиджак, рубашку и брюки, пока Томас падал. Его тело было идеальным: широкие плечи, узкие бёдра, рельефные мышцы живота, гладкая бледная кожа, покрытая лёгким потом, который блестел в свете ламп. Он пах деревом и ванилью, сексом и властью. Ньют покрывал его тело поцелуями — грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер, — опускаясь всё ниже. Оставлял засосы на рёбрах, укусы на бёдрах, будто рисовал карту своей территории красными и фиолетовыми чернилами. Томас извивался под ним, постанывая, вцепившись в простыни, выгибаясь навстречу каждому прикосновению губ. — Раздвинь ноги, — тихо скомандовал Ньют, и его голос не терпел возражений. Томас замешкался на секунду — стыд обжёг щёки, — но Ньют терпеливо ждал, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде не было насмешки, только ожидание и желание. Когда Томас повиновался — медленно, дрожа от стыда и возбуждения, раздвигая бёдра, открываясь, — Ньют наклонился и провёл языком по самому чувствительному месту, сжимающемуся от страха и ожидания. Томас выгнулся дугой, громко застонав, ударившись затылком о подушку, и его крик, наверное, было слышно даже в гостиной. Ньют не останавливался — лизал, проникал языком внутрь, размягчая, растягивая, а его пальцы, смазанные чем-то холодным и скользким из тумбочки, медленно готовили его, осторожно входя в тугую плоть по одному, по два. Томас сжимался вокруг них, всхлипывая, кусая тыльную сторону ладони, чтобы не закричать. Одновременно с этим Ньют целовал низ живота Томаса, его яйца, внутреннюю сторону бёдер — везде, где кожа была тоньше всего, оставляя влажные дорожки. — Я буду трахать тебя так, что ты забудешь своё имя, — шептал он между движениями, и его голос был тёплым, обещающим, почти нежным. — Но сначала ты почувствуешь, как сильно я тебя хочу. Как долго я ждал этого момента. Каждую секунду последних трёх лет. Когда Томас был готов — дрожа, мокрый, с глазами, полными слёз и мольбы, с расширенными зрачками, — Ньют смазал себя, навис сверху и медленно, сантиметр за сантиметром, вошёл. Томас чувствовал каждое движение, каждое расширение, каждую пульсацию. Боль смешалась с наслаждением, и он не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Один долгий, глубокий толчок — и Томас выгнулся, закричав в подушку, вцепившись ногтями в спину Ньюта, оставляя алые полосы на бледной коже. — Ньют… о боже… — прошептал он, чувствуя, как его разрывают изнутри — наполняют, растягивают, перекраивают на новый лад. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. — Смотри на меня, — Ньют поймал его лицо ладонями, поворачивая к себе, и поцеловал, не переставая двигаться — медленно, глубоко, ритмично, как прилив. — Я хочу видеть твои глаза, когда буду кончать в тебя. Хочу смотреть, как ты ломаешься от удовольствия. Как ты становишься моим навсегда. Движения становились жёстче, быстрее. Кровать скрипела в такт толчкам, изголовье стучало о стену. Томас стонал громко, не сдерживаясь, не стыдясь, выкрикивая имя Ньюта, пока тот шептал ему на ухо грязные, нежные, одержимые слова — горячие, как дыхание, и липкие, как их вспотевшие тела: — Ты мой. Только мой. Я не отдам тебя никому. Никогда. Даже если ты попросишь. Даже если будешь умолять. Скажи, что ты мой. Скажи это. Скажи, что никогда не уйдёшь. — Твой… я твой, — выдохнул Томас между поцелуями и укусами, между стонами и всхлипами. — Твой, Ньют. Только твой. Никому больше. Никогда. Обещаю. Ньют ускорился, одной рукой лаская Томаса в такт движениям — быстро, грубо, в совершенном ритме, — пока тот не кончил первым, громко, надрывно крича его имя, выгибаясь навстречу и царапая простыни, оставляя на них влажные пятна. Следом за ним кончил и Ньют, глубоко внутри, прижимаясь всем телом, вжимая Томаса в матрас, и целуя так, будто хотел слиться с ним навсегда — стать одним существом, одной плотью, одним дыханием, одним сердцем. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, липкие от пота и спермы. Ньют не выходил из него сразу — просто обнимал, накрывая своим телом, как одеялом, и покрывал лицо Томаса лёгкими, почти невесомыми поцелуями — лоб, веки, нос, щёки, уголки губ, подбородок. Пальцы нежно гладили его по волосам, распутывая узлы, массируя кожу головы, спускаясь к шее. — Я так долго ждал, — тихо признался он, уткнувшись носом в шею Томаса, вдыхая его запах — пот, секс, что-то родное, домашнее, что пахло детством и безопасностью. — Боялся, что ты уйдёшь. Что кто-то заберёт тебя у меня. Что ты посмотришь на меня с отвращением, скажешь, что это было ошибкой, что я тебя отвращаю. Боялся так сильно, что по ночам не спал, просто смотрел на твои фото. Томас повернул голову, чувствуя, как тяжелы веки, и поцеловал его в висок, в золотистый край волос, пахнущий потом и шампунем. — Я никуда не уйду, — прошептал он, и голос был хриплым, сорванным от крика. Но твёрдым. — Никуда, Ньют. Слышишь? Никогда. Ты застрял со мной навсегда. Ньют улыбнулся — той самой мягкой, почти мальчишеской улыбкой, которая так контрастировала с яркими, пульсирующими следами на коже Томаса, с его собственными красными губами и растрёпанными волосами. В этой улыбке не было ни капли той тёмной одержимости, что была в коридоре. Только свет, только благодарность, только любовь. Огромная, до боли, до слёз. — Хорошо. — Он поцеловал кончик носа Томаса, потом переносицу, потом губы — легко, едва касаясь. — Потому что теперь ты точно знаешь, кому принадлежишь. И я не собираюсь отпускать. Даже не надейся. Ньют притянул Томаса ближе, накрывая их обоих одеялом — мягким, пушистым, пахнущим лавандой. И в этой тишине, в этом полумраке, под мерцающие огни города за окном, они заснули, так и не разомкнув объятий. Пальцы Ньюта даже во сне сжимали запястье Томаса, будто боялись, что он исчезнет. --- Утро в пентхаусе наступило тихо, почти незаметно. Солнечный свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы из органзы, ложась мягкими золотыми полосами на смятые чёрные простыни, на разбросанную по полу одежду, на пустые бокалы из-под воды на тумбочке. Где-то внизу, в городе, уже гудели машины и спешили люди, но здесь время будто остановилось. Томас проснулся первым. Тело приятно ныло — сладкая, тянущая усталость после ночи, полной страсти. Каждая мышца, каждая косточка напоминали о том, что произошло. Но в этой боли было что-то тёплое, почти уютное. Он открыл глаза и увидел солнечные зайчики на потолке, услышал тихое дыхание Ньюта рядом. Повернул голову и встретился взглядом со своим отражением в зеркальной стене шкафа — и замер. На шее, ключицах, на внутренней стороне бёдер темнели отчётливые следы: засосы размером с монету, лёгкие укусы, оставившие полумесяцы зубов, алые царапины на рёбрах. Метки, которые Ньют оставлял с такой нежной одержимостью, будто подписывал своё произведение искусства. Томас провёл пальцами по одному из засосов на груди — кожа была чувствительной, слегка припухшей. И от этого прикосновения по телу пробежала дрожь воспоминаний: руки Ньюта, его губы, его голос, шепчущий «мой», его глаза, полные тьмы и света одновременно. Он повернул голову. Ньют спал рядом, обнимая его за талию, даже во сне не отпуская, прижимая к себе так, будто боялся, что Томас исчезнет, растворится с первыми лучами солнца. Золотистые волосы растрепались, упали на лоб, лицо выглядело неожиданно умиротворённым — без маски, без контроля, просто мальчишка, который счастлив. Томас осторожно, едва дыша, провёл пальцами по его щеке — по скуле, по родинке у губ, по мягкой щетине, которая уже начала пробиваться. Ньют тут же открыл глаза — будто только и ждал этого прикосновения, будто стоял на страже даже во сне. Секунда — и его взгляд из сонного, мутного стал ясным, тёплым, любящим. — Доброе утро, Томми, — прошептал он хриплым со сна голосом, и тут же притянул его ближе, целуя медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение. Поцелуй был тёплым, ленивым, полным утренней нежности — без спешки, без давления, просто «я здесь, ты здесь, и это прекрасно». — Не вздумай двигаться, — добавил он, когда их губы расцепились. — Я ещё не насладился тем, что ты здесь. Что ты никуда не ушёл. Что ты со мной. Что это не сон. Томас тихо рассмеялся — смех вышел сонным, грудным, но тут же перешёл в тихий стон, когда Ньют перекатился сверху, прижимая его к матрасу своим весом. Их тела идеально легли друг на друга — горячая кожа к коже, бёдра к бёдрам, грудь к груди, сердца стучали в унисон. Томас почувствовал, как член Ньюта упёрся ему в живот — уже полутвёрдый, просыпающийся. — Ньют… мы всю ночь… — попытался возразить Томас, но прозвучало это слабо, без капли убеждённости. Он и сам не верил в то, что говорил. — И я всё ещё хочу тебя, — Ньют прикусил его нижнюю губу — легонько, играя, — затем смягчил укус долгим поцелуем, проводя языком по припухшей коже. — Я могу трахать тебя каждый день, каждую ночь, каждое утро, и мне всё равно будет мало. Тысячи лет не хватит, чтобы насытиться тобой, Томми. Он спустился ниже, целуя каждый синяк, который сам же и оставил ночью. Язык ласково прошёлся по тёмному засосу на шее, потом по следам зубов на плече, по царапинам на рёбрах. Он словно извинялся за каждую метку — или, наоборот, благодарил за неё. — Болит? — спросил он мягко, почти виновато, поднимая глаза на Томаса. В них была такая искренняя тревога, что у Томаса что-то сжалось в груди. — Немного, — честно ответил Томас, чувствуя, как краснеют щёки. — Но… приятно. Странно. Как напоминание. Как твоя подпись на мне. Ньют улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Томаса всегда что-то таяло внутри. Светлой, искренней, почти детской. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня на себе, даже когда меня нет рядом. — Он провёл пальцами по яркому засосу на ключице, слегка нажав, и Томас вздрогнул от удовольствия. — Чтобы все видели. Особенно те, кто вчера пялился на тебя. Особенно Марк. Пусть знают, кому ты принадлежишь. В его голосе снова мелькнула та лёгкая, бархатная ревность — как рябь на воде. Не злая. Просто… глубокая. Искренняя. Томас взял его лицо в ладони, сжимая чуть сильнее, и заставил посмотреть себе в глаза — прямо, без уклончивости. — Эй. — Голос Томаса был твёрдым, но тёплым. — Я здесь. С тобой. Я не собираюсь никуда уходить. Ни к Марку, ни к кому-то ещё. Ты понял меня, Ньют? Ньют замер. На секунду в его взгляде мелькнула уязвимость — та, которую он почти никогда не показывал. Стена рухнула, и за ней оказался просто человек, который боялся потерять единственное, что у него есть. — Я знаю, что это… слишком, — тихо сказал он, уткнувшись лбом в плечо Томаса, пряча глаза. — Моя ревность, моя одержимость, моя потребность контролировать. Я не хочу быть таким. Но я не могу иначе. Я не хочу делить тебя. Даже с улыбками других людей. Даже с их взглядами. Ты — единственный, кто видит меня настоящего. Не наследника. Не маску. Не того, кого все хотят видеть. Просто меня — сломанного, жадного, слабого. Я очень тебя люблю, Томми. Так сильно, что иногда становится страшно. Страшно, что ты это не выдержишь. Что ты сбежишь. Томас обнял его крепче, проводя рукой по спине — по горячей коже, по изгибам мышц, по красным полосам от собственных ногтей, оставленным ночью. — Я вижу тебя, — прошептал он прямо в ухо Ньюту, чувствуя, как тот вздрагивает от его дыхания. — Я вижу всё. И я не боюсь. Ты мой милый собственник. Мой. И я никуда не сбегу. Понял? Ньют поднял голову. В глазах блестело что-то новое — облегчение, счастье, желание. И снова тот голод, но уже не тёмный, а светлый, наполненный надеждой. — Скажи это ещё раз, — попросил он, касаясь губами щеки Томаса. — Ты мой, — Томас притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим, сладким, полным обещания. — И я твой. Ньют ответил с новой силой. Он перевернул Томаса на живот, прижимая лицом к подушке, и накрыл его своим телом, целуя каждый позвонок на спине — от шеи до копчика. А потом вошёл медленно, глубоко, почти невесомо, давая Томасу время привыкнуть. На этот раз всё было иначе — нежнее, но не менее страстно. Каждый толчок сопровождался тихими, грязными признаниями, которые Ньют шептал прямо в ухо, смешивая с поцелуями: — Никто не услышит твои стоны, кроме меня… Твоя тесная дырочка принимает меня так идеально, будто создана для меня… Кончи для меня ещё раз, любимый. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь подо мной. Как твоё тело сжимается вокруг меня, когда тебе хорошо. Томас стонал громко, вжимаясь лицом в подушку, кусая её, чтобы не закричать, пока Ньют ласкал его рукой в такт движениям — в совершенном ритме, который сводил с ума. Оргазм накрыл их почти одновременно — глубокий, долгий, оставляющий дрожь во всём теле, судороги в ногах, темноту перед глазами. Потом была тишина. Ньют не спешил выходить. Он просто лежал сверху, обнимая Томаса сзади, целуя его в затылок, в шею, в плечо — снова и снова, будто не мог остановиться. Их сердца бились в унисон. — Останься со мной, — прошептал он в мокрые от пота волосы. — Не только сегодня. Не только на эту ночь. Навсегда. Живи здесь. Перевези свои вещи. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро и засыпать, чувствуя твоё дыхание. Хочу слышать твой голос, когда просыпаюсь. Хочу видеть тебя за завтраком, в моей рубашке, с моим засосом на шее. Томас повернул голову, с трудом открывая слипающиеся глаза, и нашёл его губы. — Навсегда, — выдохнул он, прежде чем поцеловать. Они лежали так долго — может, час, может, два. Время потеряло смысл. Ньют первым нарушил тишину — он заботливо накрыл их одеялом, сходил за водой, принёс бутылку минералки без газа. Томас пил, чувствуя, как прохладная жидкость течёт по горлу, смывая остатки сна. Потом Ньют уложил его обратно и начал нежно массировать ноющие мышцы — спину, поясницу, бёдра — пальцами, смазанными ароматным маслом с запахом лаванды. Каждый жест был полон тихой, почти благоговейной любви. Ни слова. Только прикосновения. Позже, когда они сидели на огромном диване у окна, завернувшись в одно мягкое одеяло, с чашками горячего кофе в руках, Томас смотрел на город, который теперь казался чужим и далёким. Ньют прижал его к своей груди, положив подбородок на макушку, и тихо сказал: — Я буду хорошим. Для тебя. Я постараюсь не душить тебя своей ревностью. Не контролировать каждый твой шаг. Я буду работать над собой. Обещаю. — Он замолчал на секунду, глубоко вздохнул. — Я просто… очень тебя люблю, Томми. И я боюсь это потерять. Томас улыбнулся, отставил чашку на журнальный столик и повернулся, чтобы провести пальцем по его губам — мягко, ласково. — Я знаю. И мне это нравится. Вся твоя одержимость, вся твоя ревность, все эти следы на моём теле. Это говорит мне, что я нужен. Что я важен. Что я не просто друг или очередная игрушка для наследника империи. — Он поцеловал уголок губ Ньюта. — И мне нравится быть твоим. За окном сиял город — шумный, суетливый, равнодушный. А в пентхаусе, в их маленьком мире, наконец-то всё было на своих местах. В воздухе пахло кофе, любовью и обещаниями. Следы на коже Томаса всё ещё горели. Но теперь они горели теплом — ровным, уютным, как огонь в камине. Теплом, которое принадлежало только им двоим. Которое никто не мог отнять. Конец.