Спаситель

Ни-Ки-Та. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем мягко толкнуться в зубы. Ни. Ки. Та. Лешка смешно и без малейших подтекстов переиначивал зачин набоковской "Лолиты". Когда посторонние слышали этот монолог, то заговорщически улыбались, обнаруживая знание первоисточника. Кто не знал, просто улыбался, наблюдая за тем, как дурачились эти два первокурсника филфака. Они были красивы, но по-разному. Никита и Лешка были единственными парнями на всем курсе. Их курс был настоящей выставкой женской некрасоты. Казалось, будто природа перебрала все возможные отступления от женской красоты. Даже преподаватели на лекциях как-то постепенно обращались как будто спасались к Никите или Лехе, сугубо инстинктивно. Несложно было угадать и то, что оба парня из как минимум латентных или бисексуальных, или из уже вполне осознанных. Но это не резало глаз, не оскорбляло ничьих чувств, потому что было красиво, деликатно, часто задорно. Вдвоем они были чем-то совершенным и...они просто светились. Без них было как-то совсем неуютно, а с ними теплее. И за это тепло окружающие на факультете расплачивались деликатностью, снисходительностью. От сокурсниц-уродин в них постоянно неслись шпильки, кинжалы и даже самые настоящие копья и ножи, но от них все отлетало или не долетало вовсе. Потом в этом филфаковском женском страхолюдии начались свои страсти, любови ненависти, зависти и предательства, так что всем стало не до них. Парней сам женский контекст как-то сблизил. Сблизил даже больше чем органическое соприятие. Причем, и этому многие удивились бы, между ними "ничего такого" не было. У каждого с "этим таким" всегда было хорошо, если вообще было нужно. Ну бывают такие счастливые исключения. Атлетичного гимнаста Никиту с его невероятно стройной мускулистостью растила бабуля. Родителей он потерял рано, а потому оказался в бульоне беззаветной любви, в котором сварилось его замечательное тело и выковалась неплохая душа. Все бабушкины "закармливания" превратились не в опухоли хронического ожирения обожаемого внучка, а гранитную мускулатуру доброго гавроша, благо бабушкино "вкусненькое" было белковым. Бабуля его любила на такой разрыв души, что простила бы ему не только его сексуальную инаковость, но даже и убийство нежно любимой ею Эдиты Пьехи. Однако бабуля не успевала перелюбить Никиту своей беззаветной любовью, т.к. возни с подростком было много, а пенсия была маленькой. Так что Никита вырос идеально не перелюбленным и не недолюбленным одновременно. Лешка же вырос вообще в странном контексте из отца и дяди. Оба понесли женские потери разными способами, жили вместе для экономии, и постоянно неуклюже пытались заменить Лехе мать. Это было так трогательно, так угловато, так опасливо нежно, что в 10 лет Леха их решил все-таки усыновить. Сразу обоих. И оба стали ухоженными, сытыми, обстиранными. У одного даже случился успех в бизнесе, и жизнь совсем наладилась. Обоим хватало любви дома, так что они не обгладывали глазами окружающий мир, не рыскали в поисках хоть какого-то матримониального мяса, не ошарашивали никого дурной экзистенцией про любовь, добро и зло, жизнь и смерть. У Лехи была пара привязанностей, про которую краснея и смущаясь ему пытались растолковать его ошарашенные отцы, изо всех сил стараясь Лешку охранить и уберечь. Лешка внял и все понял. Там быстро закончилось и не повторилось. Второй случай был сложнее. Там Лешка заигрался в разрешение себя любить, дело зашло довольно далеко, были брошены жена и дети, была даже попытка самоубийства, но с этой проблемой Лешка разобрался уже сам. Разобрался честно и по-людски. Никиту же долго оберегала бабуля вкупе со спортивной аскезой. А потом он позащищал и поохранял несколько весьма неблагодарных, но ненасытных до никитиного тела созданий. Потом же с головой утонул в одних голубых глазах, но его как-то совсем по-дурацки бросили, что Никита даже не обиделся а только удивился в духе "чего только не бывает на свете". Это было время сессии. Приземлил Леху Никита. Начинались треволнения, зубрежка, бессонные ночи и всевозможные хитрости. Нет, оба учились хорошо, но только сейчас они осознали, что больше занимались друг другом. И это был холостой ход мира и согласия, какого-то благостного небытия и несуществования, а потому отдых друг от друга дался им легко. К Никите, точнее его бабуле, привезли на отъедание его племянника,  вдруг свалившиеся как с неба его дядя и тетя, из которых тетя приходилось младшей дочерью его бабуле и младшей же сестрой его давно почившей матери. Бабуле надо было помогать, да еще и готовиться к сессии. Племяш оказался капризным толстяком внушительных размеров. Бабуля очень старалась его полюбить, но когда этот капризный колобок что-то там вякнул в ее адрес, Никита взялся за его усмирение. Никакой любви там не было. За такое в адрес бабули он не простит никого до самой смерти, а было бы это существо постарше, то Никита даже боялся представить себе, что могло бы случиться. Слава Богу, он оказался "всего лишь ребенок", а потому они честно тянули эту лямку с бабулей по очереди. А Лешку богатые отцы приписали к репетитору для освежения его французского. Лешка как всегда сначала распушил хвост, пару раз мысленно и на уровне глаз соблазнил и бросил репетитора. Тот уже даже не краснел, а пунцовел. Пару раз он уходил прикрывая предателькое пятно на брюках  пониже пояса, но очень быстро Лешке все это наскучило, и он стал пошло и банально учиться, без искры, но все равно дотошно, потому что по-другому просто не умел. Лешка в поисках спасения однажды ярко вспыхнул в проеме входной двери уютной и нежной хрущевской квартирки его бабули. Никита был ему как-то по-особенному рад. Они сели на диван, о чем-то болтали перебивая друг друга, а потом уже знакомый полуплаксивый полу..даже не знаю какой голос что-то пробурчал в лехин адрес. Это было почти животное покушение на красоту. И Леха вдруг невольно залюбовался телом Никиты, которое буквально ожило, его вены зашевелились, пресс оскалился в плотоядной улыбке всеми 10 кубиками-зубами, на расслабленной груди жестко прорезалась та самая вожделенная бородка разделяющая две каменные плиты. Этот анатомический атлас, способный уничтожить любого, лишить его рассудка и воли, прохрипел "а ну марш отсюда". Лешка совсем не смотрел в сторону этого нелепого создания, которое быстро укатилось куда-то прочь. Леха завороженно как бы повторно знакомился с Никитой, уже другим Никитой. Лешка проснулся утром переродившимся (или как там у Кафки). Зазиял простой и пугающий факт - Лешка не мог жить без Никиты. Вот так просто. Тут же поблизости зиял еще один факт - кто-то из них обязательно умрет. Или он с припадке вожделения, или Никита по этой же причине. А скорее всего умрут оба. Про что-то такое он читал у Мисимы. Или еще где. Раньше он читал Мисиму как забавную и волнующую литературную эротику, а теперь это обернулось большой правдой. Они просто обязаны умереть. Видимо когда встречаются два совершенства, у них только одна участь, только одно сверхкачество - всего лишь умереть. Лешка решил вообще не выходить из своей комнаты. Умирать ему не хотелось, но жить как-то тоже было странно. Поэтому он включил режим полузабытья. Никиту посреди чего-то жутко дурацкого и громкого застал звонок одного из лехиных отцов. Очень взволнованный голос буквально молился - с лехой все очень плохо, Никита, приезжай, может он тебя послушает. Никита непонятно как, то ли голосом, то ли взглядом, заставил все громкое и дурацкое замолчать. Через полчаса он был у Лехи. Никита зашел в темную комнату Лехи. Леха сидел и смотрел в стену. Его и так безумная красота была украшена каким-то невероятным макияжем из темных кругов под глазами, скульптурными вогнутостями на щеках. Лешка был прекрасен. Никита молчал и завороженно смотрел на него. "Что делать будем?" - Леха сказал это смотря в стену. Никита ответил: "Не знаю". Никита тоже знал, что ничем хорошим это не кончится, что  особенно такого Леху он до безумия любит, и эта была какая-то неправильная любовь - ему не хватало просто любви, ему надо было что-то сделать. А что он сделает в порыве любви Никита знал. Они молчали в этой комнате. А потом синхронно пошли. Пошли медленно, не торопя грядущее расставание. Только на это хватало сил обоим. Они шли как лунатики к остановке никитиного автобуса, рядом с которым была фруктово-овощная палатка. У палатки как-то бурно суетился кто-то. Этот кто-то крикнул обоим сомнабулам - "поберегись", и сомнабулы на мгновение очнулись. Этот кто-то оказался парнишкой неопределенного возраста, если судить по лицу, то ему было лет 16, а если по телу, которое было прикрыто короткими шортами, то он был ровесником греческих богов, только гораздо более рельефным и венозным. Оба остановились и стали ощупывать его взглядами, словно не веря в то, что такие существа есть на свете. С некоторой иронией паренек сказал: "Мужчины, - причем он крайне отчетливо проговорил обе буквы ж и ч, - вы не могли бы сдвинуться немного вправо". Никита вдруг заливисто рассмеялся: "Засранец, мы старше тебя от силы года на 2-3. Нашел тут мужчин". Паренек не задержался с ответом, видимо у него было все хорошо на реакцию: "Простите, сразу не увидел...теперь вижу...а так сначала вы мне вообще стариками показались". Тут не удержался и Леха, он рассмеялся этим особенным своим смехом, будто рассыпал какие-то сверкающие на свету кристаллы. Этот смех Никита обожал. Он всегда старался его вызвать, а сейчас этот смех придал ему волю к жизни. "Я Колька, а вы?". Причем в этом вопросе еще звучала неуверенность в том, что они это они. С лава Богу, что их было двое а потому "вы" можно было рассматривать как сугубо количественную констатацию, а не признание их возраста. Колька совсем их обезоружил и сказал, обратившись к Никите: "Не поможете закинуть в машину яблоки?". База в этот день может закрыться раньше обычного, и ему надо успеть, потому что если он не успеет, то что ему до понедельника на хрен придется со всем этим фруктово-ягодно-овощным скоропортящимся дерьмом придется делать. Никита сказал "конечно" и принялся помогать Кольке. Оба играли мускулами ослепительно, завораживающе, триумфально. Они таскали эти свои дурацкие ящики как бы соревнуясь между собой - кто же из них посрамит Зевса, Аполлона, Ганимеда, Геракла, Ахиллеса и кого там еще. Леха смотрел на все это широко закрытыми...открытыми глазами. Когда Колька подогнал напряженного Никиту, превратившегося из-за ящика с арбузами в какой-то астральный мышечный атлас, и еще хопнул его по заднице, Леха просто выпал в осадок, это был даже не смех, а истерика. Машина была стремительно загружена. И Колька со своей обычной непосредственностью вдруг спросил: "Ее еще и разгрузить нужно. Сможете со мной сгонять на базу?". Обращался он уже к одному Никите. "Если вы с этим..с ним, - это уже адресовалось Лехе, - то и он поместится. С меня арбуз за помощь". Тут засмеялись оба, и Никита, и Леха. Никита смеялся, не переставая, а Лехин смех превратился в какой-то гимновый плач, который обещал долгую жизнь. Они конечно же поехали на базу. Все быстро было разгружено. Леха сидел и в каком-то трансе, блаженном трансе наблюдал за этой битвой титанов с ящиками яблок, каких-то цитрусовых, помидоров и прочих прекрасных плодов ярких цветов. Оба плюхнулись на передние сиденья и Колька извиняясь сказал: "Посидим, подождем, пока Светка пропуск на выезд оформит". Но Светка по каким-то, видимо очень важным причинам задерживалась. Колька не умел длить тишину, а потому заговорил обращаясь к Никите: "Вы это...не хило накачаны. Я прямо загляделся. О таких трапециях я мечтаю". Никита в качестве ответа протянул к кольке согнутую руку, как бы приглашая побороться. Колька не заставил себя ждать. В схватке застыли два совершенства. Обе руки не двигались ни на миллиметр, они скорее набухали венами и скалились просто ужасающим рельефом. Никита посматривал на Леху украдкой, а Леха смотрел на это, пожирая эпическое действо глазами. Потом он начал лихорадочно целовать и гладить обе руки. Никиту поразило, что Колька своей хватки не ослабил. Он терпел, тужился. Леха начал блаженно стонать. Тогда никита быстро сказал: "Так, сворачиваем удочки". Колька все понял и уткнулся взглядом в лобовое стекло. Никита взял в обе руки лехину голову поцеловал его в губы и начал заговаривать - все хорошо, все хорошо.Леха вхлипывая затих. Колька вдруг полушепотом проговорил: "Теперь я понимаю, почему он плакал". Никита молчал. Светка таки вынесла пропуск, бегло облапала взглядом Кольку и Никиту и убежала по-дурацки и очень громко смеясь. Автомобиль поехал. Колька молчал. Никита вдруг как-то оживленно заговорил, будто решившись на что-то очень важное: "Колька, а у тебя с девушками как?". Колька вразвалочку ответил: "Да никак пока. Пару раз случилось, - он замялся, - затащили они меня к себе, то да се, пивасик-шампусик, все дела. Потом они сняли с меня рубашку и обе вырубились. Ну в обморок упали. Я как дурак шарил по квартире, нашатырь искал. Еле нашел, откачал обеих и ушел. Сейчас ношу пузырек постоянно - мало ли что". Никита вдруг сказал - теперь понятно чем это от тебя пахнет и рассмеялся. Первым Никита попросил доехать до лехиного дома, он был ближе. Машина застыла в лехином дворе. Никита обернулся и увидел, что хотя Леха и молчит, его глаза блестят. Никита вдруг сказал кольке: "Колька, а хочешь жить с нами?". Самое странное, что колька сразу же спросил: "А где?". Никита ответил: "А вот здесь". Лехин дом был крутым, элитным и все такое прочее. Никита смотря пристально на Леху спросил: "Как думаешь что скажут твои отцы?". Колька за всем этим наблюдал немного ошарашенно, но диалогу не мешал. Леха вдруг чисто и звонко заговорил почти заговорщицки обновленным и каким-ту умытым пусть и слезами голосом: "Думаю, они будут не против, они же меня чуть не похоронили. Когда зайдем, ты молчи, я все скажу. Но надолго мы с ними не останемся, я уже могу их оставить на Варю (Варя была мировой домработницей). А завтра начну искать нам жилье". Когда дверь открылась, оба отца стояли в выжидающей позе. Увидев эту троицу, они не стали задавать вопросов. Пока все трое разувались, уже были слышны звуки передвигаемой мебели...Так их стало трое. Над лужайкой перед внушительной лехиной дачей звучал немного обиженный колькин голос: "Леха, иди уйми пожалуйста дедов. Ну нельзя им лезть под крышу, старые они уже, не дай бог поломаются". Ему ответствовал озабоченный лехин голос: "Да, иду. А ты найди наконец-то Никиту. Опять он где-то лежит и читает. Варя уже второй раз обед разогревает". Колька отправился на поиски Никиты. Лехины отцы стали его дедами. А Леха с Никитой отцами. Он конечно так не говорил, чтобы их не обидеть, но воспринимал их примерно так. Леха и Никита продолжали все-таки жить. Они жили через посредство Кольки, который заземлял их темноту, их порывы, их способность убить и умереть. Колька как собака впитывал все эти токи и обезвреживал. Он их каждый день спасал. А они вцепились в него железной хваткой жажды жизни. У Кольки теперь все было, но он не умел жить праздно. Колька постоянно что-то делал, чтобы не утонуть в омуте любви к нему сразу обоих - Никиты и Лехи. Колька всегда деловито укрощал их порывы. Никита и Леха опять стали дурачиться, а в коридорах филфака опять можно было услышать то самое - Ни-Ки-Та.