Главное, что я еще чую

      Арсений видит Антона впервые за неделю и смотрит на него как-то совсем хитро.       Антон видит Арсения впервые за неделю и хочет впечатать его в себя. Выжечь ощущения соприкосновения на коже, потереться щекой о плечо, переплести пальцы, завернуть и завернуться в объятия — и все ласковые глупости почти срываются у него с языка, когда Стас удаляется согласовывать правки креативной группы по какому-то поводу, которого Антон даже не помнит.       — Арс, — жалобно говорит он.       Удивительно, как по-разному может скучать человек. Антон знает, на что это было похоже раньше: разъедающее кислотное месиво, попытка выхватить зубами отрезки времени и шансы столкнуться. Теперь, спустя страшно думать сколько лет, это нежно-тоскливое предвкушение и слегка дребезжащий трепет в животе.       — М-угу, — мурлычет Арсений и притирается к нему бедром.       — У тебя сегодня реклама. А дальше?..       — А мы хотим что-то дальше? — ухмыляется он и подчеркнуто небрежно гладит коленку Антона.       — Мы хотим домой, полежать. И… много еще чего разного.       — Полежа-ать?       — Я соскучился, — шепчет Антон, — и если я сегодня не усну у тебя на плече, то я буду очень-очень расстроен.       — Какой ты приличный мальчик. Я не такой приличный, — рокочет Арсений, и Антон решает начать отсчитывать секунды до съезжания крыши. — Я бы тебя сегодня… о-о, я бы тоже сделал много чего разного.       Ладно, возможно, когда Стас невнятно рассказывал о концертных графиках (Антон не слушал), это был не хитрый взгляд Арсения, это был взгляд Арсения «я съем тебя и не оставлю ни кусочка».       — От тебя звучит как угроза.       — Это угроза, мой хороший, не сомневайся, — удовлетворенно кивает Арсений и ловко поднимается с дивана. — Так что трепещи. А, еще нам надо заехать за йогуртами по пути.       — Как у тебя получилось не сбить градус своими йогуртами, — бормочет Антон и сдвигается, чтобы позорно уткнуться носом Арсению в живот.       Ласковые пальцы ерошат волосы на затылке.       — Ну все, — очень мягко говорит Арсений. — Правда, мне нужно…       Антон, конечно, знает. Поэтому отпускает его только тогда, когда из коридора раздается голос Гороха.       Он бесцельно слоняется по офису все то время, что Арсений проводит на площадке, проигрывает кому-то в Мортал Комбат, немного отвлекается на Гороха, но потом его зовут в съемочный павильон, и весь эффект самовнушения рушится о вид Арсения в отвратительном (красивом) сценическом костюме.       Когда Антон раскладывает арсеньевские йогурты по полочкам в холодильнике, он уже больше подобие человека, чем сам человек.       — Вкусный, — заявляет Арсений, который еще секунду назад смешно скакал на одной ноге в прихожей в поисках тапочек, и прижимается к нему со спины, прикусывая плечо.       — Мы не виделись всего неделю, — фыркает Антон, но он тоже, честно сказать, далек от состояния вменяемости. — Говорят, что люди с возрастом становятся сентиментальнее.       — На твоем месте я бы не говорил это в таком уязвимом положении, — врет Арсений, потому что, естественно, говорил бы. Его ладони ползут Антону под футболку, и холодильник получается закрыть с божьей помощью, не иначе.       — О нет, ты сзади меня, что же может случиться, как же так…       — Я хотел сказать, что сейчас мы будем грязно заниматься сексом на кухонном столе, но с возрастом люди становятся не только сентиментальнее, — хихикает Арсений и разворачивает Антона к себе за талию. — У людей еще начинают болеть спины. И колени.       — Еще бы эти люди берегли себя от марафонов, — пытается ответить Антон, но Арсений уже его целует.       Выходит совсем не грязно и не бешено, Арсений обвивает его руками и целует неторопливо, как будто точно знает, что Антону все равно от него никуда не деться; как будто это аксиома: после каждой разлуки у Арсения будет возможность потрогать его снова, снова и снова. Устрашающая мысль, на самом деле, он же абсолютно прав.       — Так вот, — Арсений чмокает уголок губ, — к нашему разговору о страстных сексах и твоем положении.       — Мне тогда надо подготов…       — Ничего тебе не надо, — сообщает он и по шажочку ведет Антона за собой в спальню, — у меня на тебя другие планы.       — Сэр, да, сэр, — шутливо отдает честь Антон.       Они останавливаются на полпути, потому что Антону хочется молча пообнимать Арсения посреди коридора, и Арсений только гладит его по голове, полный какой-то такой же нежности, которую чувствует ко всему этому Антон.       Страшный, страшный человек, думает он украдкой, что же ты со мной делаешь.       — Это мы с тебя снимем, — Арсений тянет футболку вверх и в какой-то момент случайно подталкивает его к кровати так настойчиво, что Антон спотыкается и растягивается на застеленном одеяле, ложась на живот. — И штаны, — плотоядно ухмыляется Арсений; Антон догадывается, что случайностями тут не пахнет. — Хотя как ты в них выглядишь, ах.       — У кого-кого там были другие планы?       — Ну, знаешь, ты сам виноват в том, что у тебя роскошная попа, — ласково сообщает Арсений и укладывается сверху.       Антон чувствует его дыхание на загривке, биение сердца в груди, чувствует, как Арсений прижимается к ягодицам, и, помимо того, что это, очевидно, горячо, это заземляет.       — Арс?       — Я тут, — голос касается уха, — я тебя поймал.       — Спасибо, — выдыхает Антон и зарывается лицом в одеяло, как будто спустя неделю отсутствия оно все еще может пахнуть Арсением. Во всяком случае, Антону кажется, что может.       — Что-то тебя совсем размазало, — Арсений приподнимается, сдвигается чуть ниже и гладит его по спине. В этот момент Антон любит его так сильно, что немного этого пугается.       — С тобой трудно по-другому.       С ним не просто трудно по-другому, с ним по-другому — невозможно, и никакого спасения у Антона нет. У Антона есть только Арсений, который переворачивает его и заползает сверху, принимаясь расцеловывать лоб, щеки, губы и все остальные места, до которых может дотянуться, а тянется он прекрасно.       Антон обнимает его всем телом и позволяет себе шептать нежную чепуху между поцелуями, и они не столько даже предаются неудержимым страстям, сколько стараются потрогать друг друга побольше. Иногда это почти комично: Антон сжимает ягодицы Арсения и пытается стянуть с него штаны, но в итоге просто заставляет его в них запутаться.       — Я начинаю думать, что эстетичные киношные сексы — не наша сильная сторона, — фырчит Арсений и дожидается, пока Антон сложит одежду на полку тумбочки.       — Так у нас и профессия не предполагает, Арсень Сергеич. Вы трусы снимать собираетесь?       — Собираюсь, Антон Андреич, что за вопросы, — с готовностью подхватывает Арсений.       Когда Антон остается полностью голым, тот смотрит на него… по правде говоря, описывать этот взгляд страшно, ничего хоть сколько-нибудь приличного в нем нет.       — Хорошенький, — хищно тянет Арсений и нависает над ним, — какой ты у меня хорошенький.       Господи помоги.       Антон сглатывает и пытается незаметно отползти к изголовью, но Арсений мягко перехватывает его запястья и прижимает их к подушке. Больше, конечно, шутливо, чем по-настоящему, но Арсений вполне может зафиксировать его качественно, если захочет, и эта мысль шевелит в Антоне какие-то низменные потребности. Им даже игра с удержанием нравится одинаково во всех конфигурациях, надо же было так найти друг друга.       — Не-ет, куда ты собрался. Я предупреждал, что у меня на тебя планы.       — А я там как, в живом состоянии после них остаюсь?       — Опционально, — улыбается Арсений и ведет носом по его шее.       Вместо того, чтобы в лучших традициях эротики держать Антона за запястья, он зачем-то их гладит. Губы перемещаются от шеи к кусочку уха с вкрадчивым «ну хорошенький же», и Антон размокает окончательно, не сдерживая стон. Вот такой он плавленый сыр рядом с Арсением, понять и простить, как говорится.       Но и Арсения плавит тоже: это чувствуется в том, как он трется щекой о место между шеей и плечом, в том, как отчаянно-нежно целуется и переплетает их пальцы наверху, у подушки, как будто они соприкасаются недостаточно.       — Ты меня сейчас съешь, — мягко говорит Антон и освобождает ладонь из захвата, чтобы заправить прядку волос Арсению за ухо.       — И останутся рожки да ножки, да. Хотя нет, ножки я тоже съем. Странно, что волк из сказки от них отказался.       — Не всем нравятся ножки козлов, жизнь жестока…       — Мне же не нравятся ножки всех козлов, — хихикает Арсений, — мне нравятся одного конкретного. Мне в нем вообще от ножек до рожек все нравится. Все, — он целует живот, и Антон вплетает пальцы в смоляные волнушки, — заманчивое. А знаешь, что самое заманчивое?       — Нет, — тихонько говорит Антон, но уже знает, что сделает Арсений через мгновение.       И это знание привычно: да, Арсений любит, когда его гладят по голове, да, давить нельзя, хотя кое-кто все время говорит, что можно, да, хвалить обязательно и лучше побольше. Антон знает так много, что может, наверное, написать десятитомное пособие о том, что нравится одному конкретному Арсению Попову.       Вот, например, самый первый пункт — это бессовестно смотреть на Антона из-под ресниц во время самого неприличного действия, которое только можно придумать. Второй — доводить его до беспомощного скулежа и невнятных всхлипов. Над третьим надо бы подумать, но…       — Так, — выдыхает Арсений и приподнимается, пережимая член у основания ладонью, — пощадим тебя немного, так уж и быть.       Примерно на «пощадим» он нашаривает смазку (где и почему так быстро?), а Антон мычит просто от вида ее упаковки. Вот, третий пункт определенно должен быть про введение в заблуждение.       — Ага, — Арсений ухмыляется, — растяни меня. Я готовился, но это было какое-то время назад. О, нет, — останавливает он и уверенно седлает его бедра, когда Антон пытается подняться, — я сверху. Блин, ого, я сверху, но снизу. Суперпозиция.       — Не смешно.       — Тебе смешно, дурачина, — фыркает Арсений и раскалывается вместе с ним.       Ладно, отвратительно смешно. И позиция супер.       Очень скоро выясняется, что все это было просто предлогом для долгих поцелуев, потому что — четвертый пункт — Арсению нравится быть в близости лицом к лицу. Когда он насаживается на смазанные пальцы и довольно стонет Антону в губы, моральных сил вернуть шутку про суперпозицию не остается.       — Еще немного… глубже…       — Так? — уточняет Антон и осторожно увеличивает давление. — Мой хороший.       — Да-а, — протяжно соглашается Арсений, подаваясь назад. — Умница.       Антон тянется к его члену свободной рукой, но слышит протестующий звук еще до того, как та достигает цели.       — Не хочешь?..       — Не сейчас. Перестань делать такие жалобные глаза, — Арсений целует его в щеку.       — Это мольба о пощаде.       Судя по выражению, которое возникает на его лице спустя секунду, о пощаде Антон может забыть как о концепции.       — Еще чего, — улыбается Арсений. — Все, руки за голову, мой хороший. Побудь послушным мальчиком, не заставляй меня тебя держать.       — А если я хочу тебя трогать? — спрашивает Антон, но покорно возвращает руки на подушку. Что ж, раз уж сегодня такой сценарий…       — Если будешь очень-очень хорошо себя вести, я подумаю.       Он мучительно неспешно опускает бедра, и Антону сразу становится горячо, невыносимо, узко, потрясающе и недостаточно; руки дергаются в каком-то неодолимом импульсе, но Арсений неодобрительно цокает, замирая на члене, и Антон невероятным усилием воли сводит запястья вновь.       — Вот видишь, какой ты молодец, — шепчет этот бесстыдник, поглаживая его по щеке. — Все у тебя получается.       — Пожалуйста, — скулит он, даже до конца не понимая, о чем конкретно просит.       — Тш-ш, — Арсений направляет член глубже, и Антон издает совсем позорный звук, жмурясь. — Нет, смотри на меня, родной.       Смотреть оказывается еще хуже, чем чувствовать: Арсений прикусывает губу, насаживаясь до основания, темный завиток у виска двигается вместе с ним, кадык дергается, и к нему хочется благоговейно прижаться ртом, и…       — Ну-ну… ох… куда это мы двигаемся сами.       — А-арс, — пытается он воззвать к чужому чувству сострадания, но ничего, конечно, не получается. Арсений останавливается, ласково глядя на него:       — М-м? Я же просил тебя быть послушным мальчиком.       — Я старался, — жалобно говорит Антон.       — Или сжалимся над тобой, как думаешь? — Арсений приподнимается, задерживается на мгновение, чтобы опуститься вновь, и Антону так хочется потрогать сильные рельефные бедра, что он беспомощно сжимает ладони.       — Ну пожалуйста… ты такой красивый…       — Как я могу перед тобой устоять, — милостиво вздыхает Арсений.       Хочется пошутить о том, что люди точно становятся сентиментальнее с возрастом, но Антон решает не рисковать благосклонностью начальства понапрасну. С наслаждением гладит бледноватую кожу на бедрах, мягко сжимает ягодицы — и, господи, как это хорошо, и как это нравится самому Арсению.       Он начинает двигаться быстрее — ноги крепко сжимают Антона, шея влажно блестит, волосы в беспорядке спадают на лоб, — и это такой прицельный удар по всем жизненно важным органам, что Антон чувствует себя восхищенной лужицей под всем этим великолепием, а не человеком, обладающим разумом и способностями к осмысленной речи.       — Ты умница, — добивает его Арсений. — Хороший… ах… мой мальчик.       — Ты-ы тоже… Прости, я… мне…       — Тебе хорошо, — он наклоняется, замирает в миллиметре от приоткрытых губ Антона, — это был мой план.       Когда Арсений глубоко его целует, Антону кажется, что вокруг них взрываются фейерверки.       — И вот теперь, — почти хрипит Арсений, все еще двигаясь на нем — вверх-вниз, кожа соприкасается с кожей с неприличным шлепком, — можешь потрогать, — и перемещает руку Антона себе на член.       Вполне вероятно, что все заканчивается как раз на этом. Или, возможно, через мгновение, когда Арсений шепчет «мой хороший» ему в ухо, а потом в него же тонко и сладко стонет.       Приходит в себя Антон уже в положении, когда Арсений лежит у него на груди и загнанно дышит, и они переплетены так, как будто в проводные наушники, лежащие в кармане, кто-то дополнительно вплетал нитки.       — О боже… боже.       — Тебе можно просто Арсений, — хрипит этот неугомонный флиртун.       — Ты только что чуть не отправил мою душу в мир иной, как у тебя остались силы шутить?       — Мы, может, и повзрослели, — Арсений лениво поглаживает его грудь, — но, как говорится, есть еще порох. Я скучал, — говорит он совсем мягко, — хотя ты уже догадался, наверное.       — Ни единой мысли не было, — улыбается Антон, бережно перебирая темные пряди пальцами. — Я тоже скучал. Ты чудесный.       Становится так тихо, что он слышит стучащие по окну капли мороси. С ума сойти, когда они ехали домой, было безоблачно.       — Ну что, — преувеличенно бодро говорит Арсений и поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, — второй заход?       Видимо, в глазах Антона отражается такое отчаяние, что Арсений его жалеет:       — Ладно, ладно, шучу, расслабься. Будем обниматься и смотреть фильмы. Да и поясница у меня чего-то заныла…       — Ну так и сорок три уже.       Вместо ответа Арсений щипает его за бок.