[Под чужой кожей

Дождь барабанил по подоконнику, сбивая с ритма и без того рваные мысли. Антон стоял у окна аудитории, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как капли разбиваются о карниз, стекают вниз грязными потёками, похожими на дорожки слёз. За спиной гудела пустая вечерняя аудитория - лекция по философии закончилась пятнадцать минут назад, но он всё ещё был здесь. Не потому что хотел остаться. Просто идти было некуда. В общаге ждали четыре стены, пропитанные запахом чужой еды и отчаяния, и сосед, который снова будет сверлить его взглядом, полным того особого, липкого сочувствия, от которого хотелось вымыться с мылом, с жёсткой мочалкой, до скрипа, до крови. Шастун глубоко вздохнул, закатывая рукава толстовки - чисто механический жест, привычка, выработанная годами, въевшаяся в подкорку, как въедается запах табака в старые шторы. Под тканью, на внутренней стороне предплечья, белели старые шрамы. Некоторые уже почти затянулись, превратившись в тонкие серебристые нити, едва заметные при дневном свете, но наощупь, как паутина, как карта пережитой боли. Другие были свежее, ещё розоватые, стянутые недавно снятыми швами. Их оставила та ночь два месяца назад, когда одиночество сжало горло так, что он не мог дышать, и единственным способом вернуть контроль над реальностью оказалось лезвие канцелярского ножа, найденного в ящике стола. Тогда его нашёл сосед по общаге - Максим Заяц, вечно испуганный второкурсник с филфака, который вломился в ванную, выбив хлипкую защёлку плечом, и орал так, что сбежался весь этаж, пока Антон сидел на кафельном полу и смотрел, как кровь разбавляет воду в лужице у слива, и думал о том, что даже умереть по-человечески у него не получается. Потом была скорая, белые стены приёмного покоя, равнодушные руки хирурга, который накладывал швы с таким видом, будто штопал старую простыню, и Оксана Суркова, прорвавшаяся к нему в палату с пакетом мандаринов и глазами, полными такого страха, что Антону стало стыдно. Впервые за долгое время, по-настоящему стыдно. Он коснулся шрамов подушечками пальцев. Кожа была неровной, бугристой, чужой. Словно тело принадлежало кому-то другому, а он просто жил в нём по съёму, не заботясь о сохранности имущества. Опустил рукава обратно, пряча улики, и в этот момент дверь аудитории скрипнула. Антон вздрогнул и обернулся. На пороге стоял Арсений Попов. Преподаватель философии, которого за глаза называли не иначе как «этот чёртов гений». Высокий, болезненно худой, с вечно взлохмаченными тёмными волосами, в которых уже пробивалась ранняя седина, и глазами, которые, казалось, видели человека насквозь, до самого донышка, где копошились самые грязные страхи, самые потаённые желания, самые стыдные воспоминания. Ему было тридцать четыре, но выглядел он старше - не лицом, нет, лицо как раз оставалось молодым, почти мальчишеским, а вот глаза выдавали возраст. Глаза человека, который видел слишком много и просил слишком мало. Он был в своём неизменном чёрном пальто из тонкой шерсти, хотя в аудитории было тепло, даже душно, и держал в руке потрёпанный кожаный портфель с потускневшей медной пряжкой. — Шастун, — голос Арсения звучал ровно, почти безэмоционально, как всегда на лекциях, но Антон за полгода научился различать оттенки этого голоса, и сейчас в нём слышалось что-то похожее на тревогу. — Уже поздно. Одиннадцатый час. Ты чего здесь? Опять страдаешь под аккомпанемент дождя? *** Антон познакомился с Поповым полтора года назад, в самом начале второго курса, когда его, задыхающегося от панической атаки прямо в коридоре главного корпуса, случайно заметил человек, которого он никогда раньше не видел. Антон тогда сидел на корточках у стены, сжимаясь в комок, сердце колотилось где-то в горле, лёгкие отказывались принимать воздух, перед глазами плыли чёрные пятна, а мимо шли студенты. Шли и отводили глаза, делая вид, что ничего не замечают. Все, кроме одного. Высокий мужчина в чёрном пальто остановился, присел рядом, не касаясь, не пытаясь трясти или приводить в чувство насильно, и просто заговорил - ровным, спокойным голосом, каким читают лекции или рассказывают сказки на ночь. Он говорил о Гегеле, о диалектике духа, о том, что любое развитие происходит через кризис, и его голос был как верёвка, брошенная утопающему в сильный шторм. Антон тогда ещё впервые задышал. Сначала судорожно, а потом чуть ровнее, и когда наконец поднял глаза, увидел перед собой лицо с острыми скулами, тёмными кругами под глазами и странной, горькой складкой у рта. Так они и познакомились. Позже Антон узнал, что это Арсений Попов, преподаватель философии, и на следующий же день перевёлся в его группу, хотя для этого пришлось перекроить всё расписание и разругаться с деканатом. *** — Задумался, Арсений Сергеевич, — Антон отлепился от окна, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Получилось не очень так как голос парня чуть дрогнул на имени-отчестве, впрочем тот всегда дрожал, когда Антон волновался. Попов прошёл внутрь, положил портфель на стол, щёлкнув замком, и, не оборачиваясь, заметил: — Задумался он. О природе трансцендентального единства апперцепции, надо полагать? Или о том, как эффектнее свести счёты с жизнью, чтобы общагу не запачкать? Ты опять за старое, Шастун? Я же вижу, как ты постоянно рукава одёргиваешь. Думаешь, никто не замечает? — Антона как под дых ударили. Он сжал челюсти, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомая тошнотворная волна. Смесь стыда, гнева и какого-то детского, беспомощного отчаяния. Арсений всегда был таким. Мужчина резал правду-матку без наркоза, наплевав на субординацию и чьи-либо чувства. За это одни его ненавидели, другие боготворили. Антон относился ко второй категории, хотя прекрасно понимал, что это неправильно, что нельзя делать из человека культ, особенно из человека, который сам едва держится на плаву. Но когда тебя впервые в жизни кто-то заметил, когда кто-то остановился и не прошёл мимо, ну как тут не привязаться? Кто-то даже говорил, что у Попова своих шрамов с лихвой хватает. Если не на теле, так в душе. В общем говорили разное. Даже то, что его выгнали из Гейдельберга за роман со студентом. Если точнее за роман с восемнадцатилетним мальчиком, который потом пытался покончить с собой, выпрыгнув из окна университетской библиотеки. Или то, что то он сам тогда ушёл, не дожидаясь скандала, и три года пил, не просыхая, пока бывший однокурсник, Дмитрий Позов, не вытащил его из какого-то клоповника вместо квартиры, что стоял на окраине Берлина и не привёз обратно в Россию. Что он был женат - фиктивно, на подруге-лесбиянке, которая нуждалась в гражданстве, и этот брак до сих пор не расторгнут, потому что обоим лень. Что у него есть не то сын, не то дочь... Или может быть имеется даже племянник, которого он воспитывает как родного сына. Таким образом с каждым новым днём слухи про его персону, пугающе множились, и обрастали неприятными слоями подробностей. Но сам Арсений никогда их не подтверждал, но и не опровергал тоже. Он вообще мало говорил о себе. Зато много говорил о философии. Так много, что даже самые скучающие студенты начинали внимательно слушать. — Это не ваше дело, — выдавил Антон, хватая рюкзак со скамейки. Движение вышло резким, почти истеричным. — Моё, — спокойно возразил Арсений, наконец поворачиваясь. Его взгляд упёрся в острые предплечья Антона, спрятанные под тканью, и Антон физически ощутил этот самый взгляд, который словно рентген, прикасался к нему ледяными пальцами к обнажённой коже. — Всё, что происходит с моими студентами, это моё дело. Особенно когда студент талантлив, светел головой, но упорно пытается превратить своё тело в лоскутное одеяло. Я видел твоё эссе по «Феноменологии духа», Антон. Ты мыслишь так, как некоторым не дано и после аспирантуры. И при этом ты себя ненавидишь. Это несочетаемо. Это неправильно. Садись. — Это было сказано таким тоном, что ноги парня сами собой подогнулись. Антон сел за первую парту, глядя исподлобья, как побитый пёс, который ждёт удара, но не убегает, потому что убегать некуда. Арсений достал из ящика стола две кружки. Одну с отбитой ручкой, другую с логотипом какого-то философского конгресса, электрический чайник, обмотанный синей лентой изоленты, и жестяную банку с дорогим рассыпным чаем: «Дянь Хун», чьи золотые почки из Юньнани, пахли мёдом и сухофруктами. Жест был настолько будничным, настолько домашним, что у Антона на секунду помутилось в глазах. Настолько это было слишком похоже на нормальность, на заботу, и на то, чего у него никогда не было. *** Его детство прошло в трёхкомнатной квартире на окраине спального района, где пахло перегаром, кислыми щами и единственным другом парня была - серая безнадёга. Его мать пила. Сначала по выходным, потом каждый вечер, потом с самого утра, потому что «надо же опохмелиться». Отец ушёл, когда Антону было пять. Тогда он просто собрал вещи в спортивную сумку, потрепал сына по голове и вышел за дверь, чтобы больше никогда не вернуться назад. Потом появился отчим. Дядя Толя, который поначалу казался нормальным, даже добрым, но быстро показал своё истинное лицо. Первый синяк Антон заработал в семь лет. За что? За то, что случайно разбил любимую чашку старшего. Второй появился в восемь, за тройку по математике. Дальше пошло по накатанной: ремень, шнур от кипятильника, кулаки. Мать видела, но молчала. Молчала, потому что ей самой доставалось не меньше, и она давно сломалась, превратилась в тень, в функцию, в безвольное приложение к мужу-тирану. В четырнадцать Антон впервые сбежал из дома. Просто не вернулся из школы, уехал на электричке в другой район, потом в другой город. Ночевал в подвалах, на вокзалах, в подъездах, прибился к компании таких же беспризорников, научился воровать, попрошайничать, драться. Первую сигарету выкурил в четырнадцать с половиной, первую бутылку выпил в пятнадцать, первое лезвие попробовал в пятнадцать с половиной, просто чтобы понять, что боль может быть контролируемой, что есть хоть что-то в этом мире, что зависит только от тебя. Он резал себя по ночам, в туалете Макдональдса или в заброшенном гараже, и смотрел, как горячая кровь стекает по руке, и это было единственное, что приносило успокоение. Через два года его нашла соцработница - Олеся Иванченко, девушка с усталыми глазами и тихим голосом, которая почему-то не сдалась, не махнула рукой, а упорно таскала его по инстанциям, оформляла документы, и выбивала место в интернате, а потом и в колледже. Она же настояла, чтобы Антон подал документы в университет, и он подал, сдал на отлично все экзамены, поступил на бюджет, и сам не верил в происходящее до конца. Но прошлое не отпускало. Оно сидело в нём, как заноза, как осколок стекла, который никак не вытащить, и время от времени ворачилось, причиняя боль. Именно в такие моменты, Антон снова брался за острое лезвие. *** Пока закипала вода, в аудиторию без стука вошли. Дмитрий Позов - преподаватель криминальной психологии, сорокалетний мужчина с лицом человека, который видел столько дерьма, что его уже ничем не удивишь, и Сергей Матвиенко. Молодой аспирант двадцати восьми лет, а по совместительству ассистент кафедры философии, вечный спутник Позова. Их отношения были университетской легендой Никто про них ничего не знал точно, но всем почему-то было очевидно одно; что эти двое связаны чем-то куда более сложным, чем просто работа. Позов и Матвиенко познакомились шесть лет назад, когда Сергей был ещё студентом четвёртого курса, а Дмитрий только устроился на кафедру после долгой работы в правоохранительных органах. Сначала в прокуратуре, потом в убойном отделе, потом в отделе по расследованию серийных преступлений. Позов пришёл в университет потому, что выгорел. Такое бывает. В один не прекрасный день он вдруг поймал себя на том, что смотрит на очередной труп и не чувствует ничего, кроме холодной пустоты. Ни жалости, ни отвращения, ни даже профессионального интереса. Мужчина достаточно быстро уволился, продал квартиру, переехал в другой город и принял приглашение старого знакомого, который предлагал ему хорошую должность завкафедрой философии. Он искал спеца по криминальной психологии, и Позов идеально подошёл на эту роль. Сергей Матвиенко же был его первым студентом, который осмелился спорить, возражать, доказывать свою точку зрения. Сначала это бесило, потом забавляло, а после стало необходимым -как воздух, как родниковая вода в жаркий пустынный полдень. Да как ежедневная порция кофеина, чёрт возьми! Они сошлись не сразу. Оба были слишком гордыми, слишком побитыми жизнью и слишком недоверчивыми. Но когда всё-таки сошлись, это оказалось самым правильным решением в их жизни. — У нас ЧП, — вместо приветствия бросил Позов, падая на стул возле кафедры и потирая переносицу. Арсений узнал его сразу. Это был непростой жест. Таким обычно выражают крайнюю степень усталости и напряжения. — Эдуарда Выграновского недавно задержали. — Антон почувствовал, как кровь отливает от лица. Эдуард. Выграновский. Студент четвёртого курса, красивый, как греческий бог, и такой же порочный, как все боги Олимпа вместе взятые. Высокий брюнет с глазами цвета северного моря, и с лицом, которое словно сошло с полотен прерафаэлитов - тонкие черты, длинные ресницы, чувственный рот, который всегда кривился в лёгкой усмешке, будто Эдик знал о мире что-то такое, чего не знали остальные. Он одевался вызывающе даже по меркам творческого вуза - узкие кожаные брюки, полупрозрачные рубашки, шейные платки, перстни на тонких пальцах. Двигался он тоже никак все. Движения его были плавные, хищные, завораживающие, словно он был Змеем искусителем, а не человеком. И пахло от него всегда чем-то таким сладким, тошнотворно-приторным, от чего дико кружилась голова. Об Эде, как и о Арсении, так же ходили самые грязные слухи. Но в отличии от слухов про преподавателя, о нём говорили следующее; Что до университета он работал в эскорт-услугах и был не просто проститутом, а именно эскортом высокого класса. Сладким мальчиком по вызову для богатеньких дядей с особыми запросами. Что его детство было филиалом настоящего ада: - мать умерла при родах, отец-алкоголик сдал его в детский дом в трёхлетнем возрасте, а в детском доме, как водится, царили свои законы, где старшие отбирали еду, били, насиловали младших, и воспитатели, знавшие про всё это, закрывали на издевательства глаза. Эдик прошёл через всё это и вышел сломанным, но внешне - он оставался таким же ослепительным, как сейчас. В пятнадцать он сбежал из детдома, прибившись к сутенёру. Который сначала за ним красиво ухаживал, кормил, одевал, а потом поставил на трассу. Потом были дорогие клубы, частные вечеринки, клиенты с тугими кошельками и грязными фантазиями, которые Эдик исполнял с ледяным профессионализмом. Он научился раздваиваться: на поверхности он оставался обворожительным юношей, готовым на всё за деньги, а внутри в нём царила замёрзшая пустота, которая не чувствовала ни боли, ни удовольствия, ни стыда. В восемнадцать его вытащил из этого бизнеса случайный клиент, оказавшийся профессором философии из Гейдельберга. Немолодым, интеллигентным, совестливым. Он заплатил сутенёру отступные, оформил опекунство, научил Эдика всему тому, что знал знал сам, подготавливая парня к поступлению в университет. Но спасти не смог. Шрамы были слишком глубокими. Эдик продолжал практиковаться, но уже не за деньги, а ради удовольствия, ради власти, ради того пьянящего чувства контроля, которое давала роль доминанта. Ему нравилось связывать, обездвиживать, причинять боль и смотреть в глаза жертвы, когда та переходила грань между страхом и наслаждением, между сопротивлением и подчинением. Это была его личная философия, его способ структурировать хаос мира, который когда-то растоптал его самого. *** С Арсением они встретились два года назад, на конференции в Берлине. Эдик тогда учился на втором курсе и подавал большие надежды. Его эссе по Хайдеггеру опубликовали в университетском сборнике, профессора прочили ему научную карьеру. Арсений приехал с докладом, увидел в зале тёмнооволосого юношу с пронзительным взглядом и пропал. Они проговорили всю ночь в гостиничном баре. В основном они разговаривали о философии, о смерти, об одиночестве, и к рассвету оба поняли, что случилось то, чего не должно было случиться. Арсений был преподавателем, Эдик - студентом, разница в возрасте составляла десять лет, но всё это отступило перед тем магнетическим притяжением, которое вспыхнуло между ними. Через месяц Выграновский перевёлся в университет, где работал Арсений. Просто собрал документы и приехал, не спрашивая разрешения. Арсений не смог его прогнать. Не смог, потому что уже любил - той болезненной, всепоглощающей любовью, которая граничит с одержимостью. *** Их сексуальные отношения были сложными, тёмными, полными боли и экстаза одновременно. Эдик открыл Арсению мир BDSM Не пошлый, не игрушечный, а настоящий, глубокий, замешанный на психологии и взаимном доверии. Он учил его искусству шибари. Японское искусство эротического связывания, когда верёвка становится не инструментом пытки, а продолжением рук, языком, на котором говорят двое. Долгими ночами в съёмной квартире Эдика они практиковали сложные узоры такие как: такуте-коте - подвешивание за грудную клетку, когда тело партнёра парит в воздухе, беспомощное и прекрасное, как бабочка в паутине; эби-дзуру - связывание в позе эмбриона, символизирующее возвращение в материнскую утробу, безопасность и абсолютную уязвимость одновременно. Арсений, который привык всё контролировать, в этих сессиях отдавал контроль второму парню. И это было освобождением, экзорцизмом, способом на несколько часов перестать быть собой. Потом Эдик пошёл дальше. Он начал экспериментировать с осёдланием. С той самой практикой, при которой доминант полностью контролирует тело сабмиссива, управляя им, как наездник управляет лошадью. Арсений подчинялся, хотя каждый раз это было испытанием для его гордости. Эд водил его на поводке по комнате, заставлял вставать на колени, есть с пола, спать на коврике у кровати - и Арсений делал всё это, потому что любил, потому что верил, что таким образом помогает Эдику проработать его травмы, выплеснуть накопившуюся за годы боль. Он не понимал, что сам становится частью этой травмы, что Эдик не исцеляется, а лишь воспроизводит знакомые с детства паттерны насилия, только теперь - в роли агрессора. Потом появилось оружие. Gun Play - практика, при которой в сексуальные игры включается огнестрельное оружие: холодный ствол, приставленный к виску, к горлу, к паху; щелчок взводимого курка; граница между жизнью и смертью, которая делает оргазм оглушительным, как выстрел. У Эдика был старый «ТТ», доставшийся ему от одного из бывших клиентов - не боевой, травматический, но выглядевший как настоящий. Он любил водить стволом по телу Арсения, оставляя на коже красные следы, любил засовывать дуло в рот и смотреть, как расширяются зрачки партнёра. Арсений терпел. Арсений позволял. Арсений убеждал себя, что это нормально, что это просто игра, что за пределами спальни Эдик - нежный, ранимый, сломленный мальчик, который нуждается в любви и понимании. А потом начались измены. Сначала Арсений узнал, что Эдик продолжает встречаться с бывшими клиентами. Якобы ради денег, потому что он так привык. Потому что это ничего не значит. А после спустя несколько месяцев выяснилось, что он практикует свои игры с другими студентами. Более молодыми, наивными, которых заманивал обещаниями «открыть новые грани удовольствия». А потом случилось то, что случилось, и Арсений понял: он не спасал Эдика, он был его сообщником. Ничего не зная о похищениях, не зная о фотографиях, не зная о наркотиках, которые Эд подмешивал своим жертвам, он всё равно был частью этой системы, потому что молчал, потому что закрывал глаза, потому что любовь застилала разум, как красная тряпка глаза разъярённого быка во время корриды. *** — За что? — голос Арсения прозвучал глухо, будто из-под земли. Он замер с чайником в руке, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение. — Подозрение в похищении, — Матвиенко положил на стол тонкую папку, из которой выскользнуло несколько фотографий. — И это ещё не самое страшное. На месте преступления нашли снимки. Сотни снимков, Сень. На флеш-картах, на жёстком диске, в облачных хранилищах. И на них - студенты нашего университета. Связанные. В разных позах. С оружием. Некоторые - явно без сознания. В том числе, — он бросил быстрый взгляд на Антона, и в этом взгляде было сожаление, — Шастун. Твоё фото тоже там есть, Антон. Несколько штук. — Мир вдруг качнулся в сторону. Антон вцепился в край парты, пытаясь удержать реальность, которая вдруг поплыла перед глазами кровавыми разводами. Перед его взором встал образ Выграновского, с его вкрадчивым голосом, с его манерой касаться плеча при разговоре, задерживая руку чуть дольше, чем нужно. С его понимающими глазами, в которых мерцало что-то тёмное, голодное. Антон вспомнил вечеринку полтора месяца назад. Первую и последнюю, на которую он пошёл. Эдик пригласил его лично, подошёл после лекции, положил руку на плечо, заглянул в глаза и сказал: — Приходи, будет весело. Тебе нужно расслабиться, ты слишком напряжён. — Антон, польщённый вниманием старшекурсника, согласился. И тут он вспомнил грязную квартиру на окраине города. Не ту, где жил Эдик, а другую, которую парень называл «студией», с занавешенными окнами, минимумом мебели и странным запахом, похожим на смесь ладана и хлорки. Так же Антон вспомнил горький дым чужой сигареты, протянутую ему бутылку пива. Вроде бы обычного, из супермаркета, но с каким-то странным привкусом, который он списал на нервное возбуждение. Вспомнил, как мир начал расплываться, как звуки стали глухими, как собственное тело перестало слушаться. А потом наступил провал. Чёрная яма длиною в несколько часов. Тем утром он проснулся в своей постели, раздетый, с саднящей болью в запястьях и полным отсутствием воспоминаний. На коже остались красные борозды. Это были следы от верёвок, как он теперь понимал, но тогда решил, что просто неудачно упал, зацепился за что-то. Внутренняя сторона бёдер горела, шея болела так, будто его душили, а во рту стоял металлический привкус, похожий на вкус крови. Антон списал всё на алкоголь, мол выпил лишнего, вот и отключился, а тело болит с перепою. Он спрятал свой страх поглубже. Туда же, где уже гнили остатки самоуважения и надежды. Даже когда он через несколько дней заметил, что на внутренней стороне бедра, у самого паха, вырезано что-то маленькое, похожее на букву или символ, - даже тогда он не позволил себе задуматься, потому что задуматься означало признать, а признать означало сломаться. *** — Где он сейчас? — спросил Попов, аккуратно ставя чайник на стол. Движения его были замедленными, как у сомнамбулы. — В участке. На Петровке. Но, Арс, ты должен понимать... — Позов осёкся под его взглядом. Таким взглядом смотрят на палача, который зачитывает приговор. — Там ещё кое-что. Показания. Те, кого он... с кем он был. Те, кто остался в живых и готов говорить. Некоторые упоминают тебя. Говорят, что ты знал. Что покрывал. Что вы... вместе это делали. — В аудитории повисла тишина. Даже дождь, кажется, притих, прислушиваясь. Антон смотрел на Арсения и видел, как тот ломается. Медленно, хрустально, как лопается дорогое стекло, пошедшее трещинами изнутри. Ни крика, ни истерики - только эта страшная, бездонная тишина, в которой тонет всё живое. — Я не знал, — сказал Арсений одними губами. Он сел на стул, потому что ноги больше не держали, и повторил, громче: — Я не знал про похищения! Про фотографии. Про наркотики в алкоголе. Я знал, что он... что у него проблемы. Что он практикует BDSM. Что у него было тяжёлое детство, что он работал в эскорте, что его ломали много раз и много кто. Я пытался помочь. Вытащить его из того ада, в котором он жил. Я думал, что смогу его спасти, понимаешь, Дим? Я, блядь, правда думал, что смогу. Я любил его. Я разрешал ему связывать себя, пороть, унижать и всё, потому что верил, что это терапия, что так он прорабатывает свои травмы. Я позволял ему приставлять к моей голове пистолет и спускать курок. Но я не знал, холостой ли он... Каждый раз не знал! — Он замолчал, переводя дыхание, и Антон увидел, что у него дрожат руки, мелко-мелко, как у больного Паркинсоном. — Я думал, это любовь. А это было больное, смертельное соучастие. Я создал монстра, Дим. Своими руками создал. — Позов молчал. Матвиенко отвернулся к окну, и его плечи напряглись под тканью пиджака. Антон сидел ни жив ни мёртв, переваривая услышанное. Перед его внутренним взором проносились картины: Эд, связывающий его, бесчувственного, безвольного, как тряпичную куклу; после Эд, затягивающий узлы на запястьях; перед ним снова наклоняется Эд, на этот раз он водит лезвием по его коже, усердно вырезая тот самый символ - сигму. Знак суммы, перевёрнутую букву «Э», клеймо собственника. Он почувствовал подступающую к горлу тошноту и не мог ничего с ней сделать. — Я должен поехать к нему, — Арсений рванулся к двери, но Позов перехватил его за локоть, удержав, прижимая к осяку. — Не смей. Даже думать не смей. Ты первый подозреваемый в соучастии, Попов! Ты понимаешь, что это значит?! Они будут допрашивать тебя как сообщника. Твои пальцы на этих верёвках, твои следы в его квартире, твои показания на него - ты понимаешь, как это выглядит со стороны, м? Сейчас туда поедем мы с Серёжей. А ты останешься здесь, с Антоном. Ему сейчас куда хуже, чем тебе, поверь. Он - одна из жертв. И заприте дверь. На замок. Никого не впускайте, пока мы не вернёмся. — Когда шаги Позова и Матвиенко стихли в коридоре, утонув в шуме дождя, Арсений опустился на стул рядом с Антоном. Не напротив. Но рядом, плечом к плечу. Какое-то время они просто молчали. Чай продолжал стыть в кружках, а дождь снова набрал силу, отчего в воздухе повисло невысказанное, плотное, как туман напряжение. — Ты был на той вечеринке, — сказал наконец Арсений. Не спросил - констатировал мужчина. — У Эда. Полтора месяца назад, в октябре. — Был. — И что-то помнишь? — Ничего. — Антон мотнул головой, чувствуя, как начинают трястись руки, как ледяные мурашки бегут по позвоночнику. — Вообще ничего. Я выпил пива, потом мир поплыл, а потом бац... и наступилр утро. Пустота на несколько часов. И боль везде. И вот это, — он задрал рукава, показывая не только свежие синяки на запястьях - следы от верёвок, как теперь стало ясно, но и весь свой арсенал шрамов. А потом расстегнул джинсы и показал бедро. Там, на бледной коже, алел свежий шрам. Та самая сигма, вырезанная чётко, почти каллиграфически. Арсений смотрел молча, и это молчание было тяжелее любого приговора. Он узнал этот символ. Эд показывал его когда-то и говорил, что это его личный знак, его подпись, которую он хотел бы оставлять на тех, кого любит. Арсений тогда посчитал это милым. Придурок, какой же придурок. Потом он сделал то, чего Антон не ожидал; мужчина мягко взял его ладони в свои и медленно, очень осторожно провёл большими пальцами по бугристой коже. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, и от этого, ещё более невыносимым. — Кто тебя так? — спросил он хрипло. — Я сам. — Я не про это. — Арсений поднял на него глаза, и в этих глазах Антон увидел отражение собственной боли. — Кто сломал тебя настолько сильно, что ты решил добить себя сам? Родители? Детский дом? Кто-то ещё? Расскажи мне. Я должен знать. — И Антон рассказал. Впервые в жизни. Даже не психологу, не соцработнику, не равнодушному врачу в травмпункте. А своему преподователю философии. Рассказал про мать, которая всегда выбирала бутылку вместо сына. Про отчима, который лупил его шнуром от кипятильника, оставляя на спине рубцы, похожие на змеиные укусы. Про первый побег, про подвалы и вокзалы, про голод и холод, про компанию таких же отчаявшихся детей, которые нюхали клей и воровали в супермаркетах. Про первый опыт с лезвием. Про то как он украл канцелярский нож в магазине канцтоваров и впервые полоснул себя по руке, и боль была острой, чистой, отрезвляющей, и мир наконец-то обрёл границы. Про соцработницу Олесю Иванченко, которая не сдалась, и постоянно таскала его по всяким инстанциям, как кошка таскает котят за шкирку, пока не выбила место в интернате, а потом и бюджет в этом университете. Про то, как он до сих пор просыпается по ночам в холодном поту, потому что ему снится отчим, стоящий над кроватью с ремнём в руке, и мать, которая отворачивается к стене. Про то, что он никому не верит, потому что все, кому он верил, его предавали или били. Или было и то, и другое одновременно. Арсений же в свою очередь внимательно слушал. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов, и самое главное - мужчина не делал сочувственного лица. Просто слушал, а когда Антон замолчал, сорвав голос, сказал: — Ты - моя проблема, Антон. Вы все - мои проблемы. Ты, Эд, десятки других студентов, которых я учу и которые приходят сюда со своими шрамами, видимыми и невидимыми. Я не смог уберечь Эдика. Не смог вовремя понять, что его болезнь зашла слишком далеко. Что его маниакальная потребность в контроле - это не просто глупые BDSM-игры... А самая что ни на есть болезненная патология. Что его стокгольмский синдром, который он перенёс на меня после того случая с профессором из Гейдельберга, его лимские качели между «люблю» и «убью», его неспособность отделить секс от насилия - всё это вылилось в реальные преступления. Я виноват. И ты, — он ткнул пальцем в грудь Антону, — ты тоже моя вина. Я видел, что с тобой что-то не так. Ссамого начала семестра видел. Твои панические атаки, твои вечно задёрнутые рукава, твоё затравленное выражение лица. И ничего не сделал. Ждал, пока ты сам справишься. А ты не справлялся. — Слёзы подступили неожиданно. Антон сжимал зубы, пытаясь удержать их, но они всё равно прорывались - горячие, солёные, душащие, они текли по щекам, капали на ворот толстовки, и он ничего не мог с ними сделать. Он плакал беззвучно, закрыв лицо руками, и вздрагивал всем телом, когда Арсений неуклюже, но настойчиво притянул его к себе. От Попова пахло дорогим табаком и чаем, его пальто кололось, но Антон вцепился в это пальто, как в спасательный круг. Впервые за долгие годы он чувствовал, что его держат. Что он не падает в мерзкую бездну, а висит на руках человека, который, может быть, сам едва держится на краю. Ночь они провели в аудитории. Арсений заваривал чай - кружку за кружкой, пока в банке не осталась только пыль на дне. Он рассказывал о Канте, о Гегеле, о Хайдеггере, и о ком-то ещё, чьих имён Антон не запомнил, потому что слушал не слова, а голос. Говорил без остановки, словно боялся тишины, потому что в тишине начинало звучать то, что они оба хотели заглушить. Антон слушал, кутаясь в его пальто, и чувствовал, как внутри что-то медленно оттаивает. Не согревается, а именно что оттаивает. С болезненным хрустом, с болью, как отмороженные пальцы в тепле. *** Утром пришли Позов и Матвиенко. У обоих были серые, измученные лица, под глазами залегли тени, а от одежды пахло казёнными помещениями и сигаретным дымом. Эдик во всём признался. Похищения, он продумывал довольно тщательно и заманивал своих, ничего не подозревающих жертв на «вечеринки», где опаивал их клофелином, растворённым в алкоголе. Съёмка же происходили следующим образом: он фотографировал их в бессознательном состоянии, в разных позах, с разной степенью обнажённости. Что касается распространения снимков, то у него был аж целый каталог в даркнете, и некоторые клиенты платили немалые деньги за возможность посмотреть на связанных студентов. Шантажом же, он заставлял нескольких жертв, приходить к нему снова и снова, так как угрозы выложить фото в открытый доступ, действовали безотказно. По поводу Изнасилования, то было всего несколько эпизодов, в том числе с применением наркотиков, когда жертвы были полностью обездвижены и не могли сопротивляться. Его любимыми практиками были шибари. Долгое, медитативное связывание, требующее полной неподвижности жертвы; осёдлание, требующее также полного подчинения, когда жертва служит мебелью, лошадью, домашним животным. Обездвиживание тоже входило в список извращений. Именно в нём он мог оставить связанного человека в неудобной позе на несколько часов и наблюдать за его мучениями. Но больше всего парню приносило больное наслаждение Gun Play, где он приставлял к виску жертвы пистолет, заряженный холостыми патронами, и смотрел, как та теряет сознание от ужаса. Его жертвами стали как минимум семеро студентов, и Антон был восьмым. Тем, на ком он планировал отработать новую схему, но не успел, потому что предыдущая жертва, Максим Заяц, очнулся раньше времени и сумел вырваться из лап хищника. — Сень, ты чист, — сказал Позов, глядя куда-то в стену, на доску с прошлой лекции, исписанную гегелевскими формулами. — Следствие подтвердило, что ты ничего не знал о похищениях. Твои... игры с ним остались в рамках допустимого. Но тебе придётся дать показания. Подробные. О ваших отношениях, о его практиках, о том, как он постепенно переходил от нормы к патологии. Это будет тяжело. И тебе, — он повернулся к Антону, — тоже. Ты - потерпевший. Твои показания - одни из ключевых. — Антон молча кивнул. Его трясло, но теперь - от облегчения и ужаса одновременно. Он был на волосок от того, чтобы стать полноценной жертвой. От того, чтобы сломаться окончательно. И этот волосок держал Арсений Попов, сам того не зная. А может, и зная, как знать. *** Следующие недели были очередным кругом ада. Допросы, опознания, очные ставки, бесконечные коридоры следственного комитета, пропахшие страхом и дешёвым кофе. Антон увидел Эдика в коридоре суда - тот шёл, закованный в наручники, в сопровождении двух конвойных, но с гордо поднятой головой, и улыбался. Улыбался так жутко, с таким торжеством, что у Антона подкосились ноги. Арсений, стоявший рядом, поймал его за плечо, и его пальцы впились в кость так, что наверняка остался новый синяк. — Не смотри, — шепнул он. — Он питается твоим страхом. Он - энергетический вампир, он без этого не может. Не давай ему того, чего он хочет. — И Антон не дал. Стиснул зубы, выпрямился и прошёл мимо, глядя прямо перед собой, туда, где за грязным окном суда виднелся кусок серого неба. Это была его маленькая победа - возможно, первая за всю жизнь. *** Психологом, к которому его буквально за руку отвёл Арсений, оказалась та самая Олеся Иванченко, бывшая соцработница, которая когда-то вытащила его с улицы. Она успела уйти из соцслужбы, получить психологическое образование и открыть частную практику. Когда Антон увидел её в дверях кабинета, он заплакал - во второй раз за последнее время, и это было странно, потому что раньше он не плакал годами. Олеся не сюсюкала, не пыталась лезть в душу, она просто задавала наводящие вопросы и слушала, а когда Антон замолкал, не в силах подобрать слова, ждала. Терпеливо, как камень. С ней было тяжело, но с каждым сеансом что-то внутри перестраивалось, как будто кто-то осторожно, по кирпичику, разбирал ту стену, которую Антон возвёл между собой и миром. Арсений держал слово. Он был рядом. Возможно это казалось странным, и чем-то неправильным. Возможно даже нарушающим все мыслимые и немыслимые границы между преподавателем и студентом. Он приходил вечерами в общежитие, игнорируя удивлённые взгляды вахтёрши и шушуканье за спиной, они пили чай на крошечной кухне, спорили о философии до хрипоты, иногда просто молчали, сидя на разных концах продавленного дивана. Антон боялся этой близости до дрожи. Боялся, что привыкнет, что привяжется, что снова обожжётся - так же, как обжигался каждый раз, когда пытался кому-то довериться. Но ещё больше он боялся, что Арсений исчезнет. Исчезнет, как исчезали все, кому он имел глупость открыть сердце. Однажды вечером, когда за окном мела февральская метель и ветер завывал в вентиляции, Антон решился. — Зачем вы возитесь со мной? — спросил он, глядя в кружку с чаем, на донышке которой плавала чаинка, похожая на вопросительный знак. — У вас есть Сергей, Дмитрий, другие студенты в конце концов. Куча людей, которые умнее, талантливее и... целее меня. Почему я? Почему вы тратите на меня столько времени? — Арсений долго молчал. Потом отставил кружку и повернулся к Антону всем корпусом. — Потому что ты - это я пятнадцать лет назад, — сказал он глухо. — Та же яма, та же грязь, те же мысли о том, что единственный выход это лезвие или верёвка, или окно, или мост. Я тоже резал себя, Антон. Вот здесь, — он задрал рукав рубашки, и Антон увидел: старые, белёсые, почти незаметные, но всё равно различимые шрамы, такие же, как у него самого. — Я выкарабкался. Случайно, на зубах, ломая ногти. Мне повезло - встретился человек, который не прошёл мимо. Это был мой научный руководитель в Германии, профессор Кляйн. Он заметил, что я не снимаю пиджак даже в тридцатиградусную жару, и однажды просто взял меня за руку и закатал рукав. И всё понял. И не сдал меня в психушку, не отчислил, не прочёл мораль. Он просто был рядом. Каждый день. Год. Два. Пока я не научился жить без лезвия. Теперь моя очередь не проходить мимо. Это не благотворительность, Антон. Это эгоизм. Я не хочу смотреть в зеркало и видеть там труса, который бросил тебя подыхать. — Антон поднял глаза. Арсений смотрел на него. Но не как на студента. Да даже не как на жертву, или как на пациента. Он смотрел на него как на равного себе. Как на человека, который имеет право на жизнь и на счастье, даже если сам в это до конца не верит. — Я боюсь, — прошептал Антон. — Боюсь, что всё это закончится. Что вы уйдёте, как ушёл отец, как ушла мать в свою бутылку, как ушли все. Что я снова останусь один. Я не переживу этого снова, Арсений Сергеевич. Честное слово, не переживу. — Не уйду, — Арсений протянул руку и накрыл его ладонь своей. Ладонь его была тёплой, сухой, чуть шершавой от мела, которым он писал на доске. — Даже не надейся от меня избавиться. Я прилипчивый. Хуже банного листа. И, пожалуйста, прекрати называть меня на «вы» и по отчеству. Вне аудитории я - Арсений. Просто Арсений. Или Сеня. Как тебе удобнее. — Антон фыркнул, пытаясь превратить всё в шутку, но смех застрял в горле. Он перевернул ладонь и переплёл свои пальцы с пальцами Арсения. Да неуклюже, но зато решительно. Это было страшно. Страшнее, чем когда-либо. Потому что одно дело - резать себя, когда тебе больно, и совсем другое - открыться кому-то настолько, что этот кто-то сможет тебя уничтожить одним словом. Но Антон рискнул. *** Их первый раз случился через три месяца после суда над Эдуардом, тихим апрельским вечером, когда за окном пахло первой зеленью и мокрой землёй. Неуклюжий, торопливый, полный страха и нежности одновременно. Они сидели в квартире Арсения в старой двушке с книжными полками до потолка, и говорили о чём-то неважном, а потом не сновариваясь между собой, вдруг замолчали, и тишина стала невыносимой. Арсений потянулся первым, но остановился в сантиметре от губ Антона, давая возможность отстраниться, отказаться, уйти. Но Антон не ушёл. Вместо этого он закрыл глаза и подался вперёд, и их первый поцелуй был солёным от слёз. Антон плакал, не переставая, даже когда Арсений укладывал его на диван и целовал каждый шрам, каждый рубец, каждую отметину, оставленную жизнью и лезвием. Он целовал запястья - сначала правое, потом левое, - проводил губами по бугристой коже, шептал что-то на грани слышимости, и от этого шёпота у Антона мурашки бежали по всему телу. Он целовал бедро. То самое, с вырезанной сигмой, - и говорил, что этот шрам когда-нибудь зарастёт, выцветет, станет неотличим от остальных. Антон трясся, как осиновый лист на ветру, цеплялся за плечи Арсения, оставляя полукруглые следы ногтей, и боялся. До дрожи, до холодного пота, до остановки дыхания. Но Арсений не торопил, не давил, не требовал. Он ждал, пока Антон привыкнет к прикосновениям, пока перестанет сжиматься в комок, пока сам не попросит продолжения. И когда это случилось - осторожно, медленно, с бесконечным терпением, - Антон впервые в жизни почувствовал, что секс может быть не болью, не насилием, не грязной необходимостью. А то, что он может быть актом взаимной любви. Потом они лежали в темноте, переплетаясь ногами и руками, и Антон плакал. На этот раз от облегчения, от того, что всё закончилось, что он выжил, что он не один. Арсений молчал, прижимая его к себе, уткнувшись носом в макушку, и молчание это было целительным для обоих. *** Эдуарда Выграновского осудили на двенадцать лет строгого режима по совокупности данных статей - похищение, незаконное лишение свободы, изнасилование, распространение порнографических материалов, незаконное хранение оружия. На оглашении приговора Антон не пришёл. Он просто не захотел снова видеть это лицо с глазами цвета северного моря. Арсений же наоборот присутствовал. Когда он вернулся молчаливый и осунувшийся, но в глазах его читалось спокойствие. Страница была перевёрнута. Нездоровые отношения, в которых он был и жертвой, и спасителем, и заложником, закончились. Остался лишь горький осадок, также остались и вопросы без ответов. Остались и шрамы. Они были как на теле, так в душе, но жизнь продолжалась дальше. Вечером того же дня они сидели в аудитории философии - той самой, где всё началось, и смотрели, как за окном моросит бесконечный апрельский дождь. Арсений читал вслух «Феноменологию духа», Антон рисовал на полях тетради бессмысленные узоры, и мир был тих, как вода в колодце. Вдруг к ним вошёл Позов, неся в одной руке пакет с бутербродами, а в другой - термос с кофе, следом за ним протиснулся и Сергей, отряхивая мокрый плащ. Они сели рядом, и Дима, разливая кофе по кружкам, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Знаешь, что я понял за годы работы с серийными преступниками? Что выход из нездоровых отношений начинается не с разрыва с другим человеком. А с прекращения войны с самим собой. Эд воевал со всем миром, потому что не мог простить себе того, что с ним сделали в детстве. Антон воевал с собой, потому что считал себя недостойным лучшего. А ты, — он посмотрел на Арсения, — ты воевал с чувством вины за то, чего не совершал. И как только каждый из вас это понял, началось выздоровление. — Антон отложил ручку вправо. Он подошёл к Арсению, обнял его со спины, уткнувшись носом в тёплый затылок, пахнущий чаем и табаком. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. — Арсений накрыл его руки своими, и в этом жесте было больше любви, чем в самых пылких признаниях. Они стояли так долго, слушая дождь, слушая, как Дима с Сергеем вполголоса спорят о чём-то своём, слушая биение сердец друг друга. Два сломанных человека, которые нашли в себе силы стать друг для друга опорой. Это не было идеальным исцелением. Шрамы никуда не делись, кошмары иногда возвращались, а руки всё ещё чесались от желания схватиться за лезвие, а тень Эдика нет-нет да и мелькала в толпе, заставляя сердце пропускать удары. Но это было началом пути. Пускай местами и долгого, трудного, но общего. И впервые за долгое время оба верили, что дойдут до конца.