Ditch it down under

АКТ ПЕРВЫЙ

⸻

Кровь повсюду.

И волки сыты, и овцы целы.

⌖

Глава первая — Бешеный пес

8 сентября 2025 года

Гым Сонджэ было семь лет, когда он впервые застал свою мать за тем, как она трахалась с незнакомым мужчиной. Это единственное, о чем он может думать, прислонившись к колонне в отеле, где они находятся, с сигаретой, прижатой к его зубам скорее ради едкого привкуса, покрывающего эмаль, чем ради никотинового удара. Он был слишком обкурен коксом, чтобы табак мог хоть как-то задеть его натянутые нервы. А они натянутые, именно это он имеет в виду. И от устойчивого гула наркотика в венах, но еще больше — от женщины, прижатой к боку одного из его людей. Женщины, у которой, как он знает, дома осталась шестилетняя дочь. Ему интересно, что известно этой девочке. Интересно, знает ли она, что ее мать — шлюха. Он выдыхает, выпуская дым через нос. «Раон» изнутри выглядит еще более внушительно: тонированное стекло, белоснежный мрамор, пол — словно лужа золота, независимо от положения солнца в небе. В прошлый раз, когда он был здесь, ему стало скучно посреди банкета для председателей, и он швырнул бутылку виски в одну из люстр — это был шаг назад по сравнению с его первоначальным планом сломать запястье дилеру баккара, в общем-то. Все уже исправили; люстра снова висела над головами, сияя всем великолепием поглощенного насилия. Деньги были особенно хороши в этом. Они разжигают аппетит к крови и так же быстро заметают следы. В Сеуле деньги могут скрыть все, если их достаточно. Трещины в хрустале столетней давности — ничто против пропавших девушек или мужчин с выбитыми в подвальных барах зубами, запиханными в их глотку. Одари проблему нужной суммой наличных и наблюдай, как ее отполируют до блеска, как твои ботинки. «Раон» просто преуспевает в этом лучше остальных. Сонджэ откидывает голову на колонну, делая очередную затяжку, пока сигарета не обжигает пальцы. Он тушит ее о манжету своей рубашки. В другом конце вестибюля женщина смеется над чем-то, что Минхёк шепчет ей на ухо, помада слегка размазалась в уголке губ. Звук эхом разносится по комнате и заставляет челюсть Сонджэ сжиматься. Ей не может быть больше тридцати, она хороша собой той изнуренной красотой девушек, у которых закончилось все, что можно было продать, и они начали искать товар у себя под ребрами, между собственных бедер. В данный момент она, кажется, не осознает или, по крайней мере, не желает признавать руку, сжимающую ее предплечье так крепко, чтобы к утру там остались следы-полумесяцы. А может, она просто пьяна. До такой степени, что всем весом опирается на тушу Минхёка, впиваясь наманикюренными ногтями в рукав его пиджака. Жалко. Сонджэ перекатывает сигарету между пальцами, просто наблюдая за широкой акульей ухмылкой на лице этого ублюдка. Ее дочь, наверное, уже спит, но кто знает. Дети всегда понимают, когда в доме что-то не так. Это неудобная правда, но взрослые убеждают себя в обратном, потому что это невыносимо, потому что им нравится лелеять иллюзию невинности, одновременно с этим впуская ее растление через двери собственного дома. Он ощущает, как его глаза сужаются. Когда ему было семь, мать вытолкнула его из спальни с такой силой, что он рассек губу о шкаф в коридоре. Кровь он помнит гораздо отчетливее, чем лицо того мужчины. Кровь и еще звук ее голоса. Разъяренный, а не пристыженный, как будто он осквернил ее увидев это. Дети всегда понимают. В этом и заключается неудобная правда. Минхёк говорит что-то еще, и женщина запрокидывает голову, снова смеясь и обнажая горло. Сонджэ следит за пульсирующей жилкой на сонной артерии, и сжимает пальцы вокруг большого пальца, пытаясь подавить внезапное желание раздавить, блять, ее. Думает: «Добыча». А затем, разумеется, он думает о своей матери. Это заставляет Сонджэ хотеть плюнуть на нее. Это заставляет Сонджэ вспомнить себя в тринадцать, когда он с сомнением примерял очки, потому что его зрение стало дерьмовым из-за того, что он допоздна засиживался, готовя еду для своей сестры, и ему не помогал тот факт, что мать не водила его к окулисту, пока он не начал спотыкаться о собственные ноги. Слабость, выставленная на показ, навечно закрепившаяся на его переносице. Это заставляет его еще больше хотеть плюнуть на нее. Но он не может. Она мертва. Это все еще самая приятная правда, которой Сонджэ когда-либо владел, и она приводит его в трепет до сих пор. Годами это была лишь фантазия, даже если он любил ее так же отчаянно, как и боялся; потом — молитва, которую он возносил, чтобы выразить свою вину Богу, хотя уже не верил, что тот его услышит. Теперь это был факт: лезвие на ее запястье и новый тип кандалов на нем, но уже с меньшим количеством кулаков. Ну, по крайней мере, направленных в его собственное лицо. Он раздавливает окурок между большим и указательным пальцами, слушая и одновременно не слушая тот бред, который несет Минхёк, будто ему есть дело до женщины под его рукой, кроме того, насколько грязно она позволит ему трахнуть ее позже. «Позволит» — это, пожалуй, чересчур оптимистичная трактовка его намерений, думается Сонджэ, отчего он злится еще сильнее. Он ненавидит мужчин, которые берут то, что им не дают, больше всего на свете. Не без веской причины. Щелкнув языком, он лезет в пальто и достает новую сигарету. Его пальцы дрожат — не настолько заметно, чтобы это увидел кто-то другой, но он замечает. Кокаин всегда обострял его мысли, разрушая механизм, который их несет. Пламя зажигалки вспыхивает только с третьей попытки. Дешевая вещь. Позолоченная. Одна из девушек в «Элье» засунула ее ему в карман две недели назад, оставив на корпусе отпечаток помады и номер комнаты, по которому он так и не удосужился позвонить. В этом не было необходимости: он взял ее у стены снаружи ночного клуба. Позволив себе самодовольную усмешку при воспоминании, Сонджэ прикрывает пламя ладонью, поднося его к сигарете и глядя на Минхёка поверх руки. Ублюдок начинает распускать руки. Пока еще не настолько, чтобы привлечь настоящее внимание, Минхёк не был идиотом, но все равно заявлял о своих правах. Это был язык, на котором мужчины вроде них говорили свободно: рука низко на талии, пальцы, впивающиеся с собственнической легкостью, негласная угроза под тонко завуалированной нежностью. Декларация, замаскированная под интимность. На короткое мгновение женщина спотыкается, когда Минхёк притягивает ее ближе; каблук цепляется за мраморный пол. Она выглядит достаточно уставшей, чтобы умереть, или, может быть, просто слишком уставшей, чтобы продолжать притворяться. Это немного отвратительно. Сонджэ выпускает дым двумя ровными струями, чувствуя, как зверь просыпается под его грудиной. — Хён, — говорит один из младших парней, осторожно подходя от стеклянных дверей, ведущих к лифту. Ему девятнадцать, может, двадцать. Тощий — пиздец, но что поделать. Вот что получаешь, когда работаешь на людей, которые путают голод с красотой. — Председатель уже наверху. Сквозь дым Сонджэ бросает на него косой взгляд. У пацана нервные глаза. Кроличьи. Вечно скачут между лицами, костюмами, выходами, ожидая удара и заранее готовясь к нему. Честно говоря, разумный инстинкт. Жаль, что Сонджэ слишком зол, чтобы уделить ему хоть каплю внимания. Над ними, где-то за тридцатью этажами люксов и частных гостиных, старики пьют тридцатилетнее виски и обсуждают контракты на перестройку, которые должны похоронить целые кварталы под стальными плитами и импортным камнем. Все построено на спинах тех, кто находится ниже; переломанные позвоночники — всего лишь незначительная цена успеха. Такие люди не строят империи, не выкапывая их из костного мозга бедняков. Весь Сеул был спроектирован именно по этому принципу. Красивый город, но с гребаной прогнившей сердцевиной. Наблюдая за тем, как Минхёк тащит женщину к лифтам, он упирается языком во внутреннюю сторону щеки, наклоняя голову. Он видит, как она оступается. Минхёк смеется, и этот смех впивается иглами в проснувшегося злокачественного зверя у Сонджэ под ребрами. — Хён? — спрашивает пацан. Все еще стоит тут, Господи Иисусе. Сонджэ не удостаивает его ни взглядом, ни предупреждением. Пусть увидит цену, которую придется платить, если разозлить человека с такой властью, как у него. Без малейших колебаний Сонджэ отрывается от колонны, направляется к лифтам, подхватывает с ближайшего столика керамическую пепельницу и замахивается ею так яростно, что нижняя челюсть Минхёка отделяется от остальной части лица. На полсекунды все замирают. Затем Минхёк с грохотом валится на пол. Повсюду кровь, чего и следовало ожидать, учитывая, что ублюдок лишился половины лица, но все же. Сонджэ находит грубым истекать кровью, как забитая скотина, в таком безупречном месте. Женщина кричит. «Как жаль», — думает Сонджэ, стоя над грузным телом у своих ног и тяжело дыша через нос; пепельница все еще зажата в его пальцах. Один ее край прорезал рваную впадину в щеке Минхёка, другой застрял осколком в том месте, которое когда-то было его челюстью. Зубы поблескивают розовато-белым на мраморе, кости разбросаны вместе с пятнами багрового. Он роняет пепельницу в лужу крови. Ах, вот она. Тишина. Поистине прекрасная вещь. Минхёка сотрясает судорога один раз, он захлебывается кровью так сильно, что она пенится из ноздрей. Одна рука беспомощно шлепает по полу. Другая ощупывает лицо лишь для того, чтобы не найти ничего на своем месте. Слева от него женщина пятится назад, прижимая обе руки ко рту, по ее лицу течет тушь. Сонджэ едва замечает ее за периферийным пятном реакции жертвы. Ну что ж. Сонджэ вздыхает, отряхивая запястье. — Hell is empty and all the devils are here, — произносит он, не утруждая себя переводом цитаты на корейский. Пусть ублюдок гадает. Он одаривает его ухмылкой, показывая все зубы. — Не согласен? Он низко наклоняется, отстегивает «Ролекс» с дрожащего запястья Минхёка и разворачивается к его спутнице. Она смотрит на него. Точнее, сквозь него: ее зрачки настолько расширены, что почти полностью поглотили светло-карий цвет радужки. Хорошенькая. Его всегда привлекали загнанные в угол создания. — Не кричи больше, — бормочет Сонджэ, выходя из лужи крови с хлюпаньем. Он недовольно осматривает свои ботинки. — Это утомительно, дорогая. Никто не двигается в его сторону, это самое важное. Последовательность, которую он оттачивал годами: «Раон» не принадлежит ни таким мужчинам, как Минхёк, ни смертельно-бледным мужчинам с портфелями в руках. Он принадлежит таким, как Сонджэ. Различие чрезвычайно тонкое, если ты тупой. Какая досада, он действительно считал Минхёка умнее. — Ну ладно, — быстро говорит он, стоический и оттого еще более пугающий. Он хватает женщину за запястье, закатывая глаза, когда та вздрагивает, и вкладывает часы в ладонь, которую сам же разжимает. — Купи своей дочери что-нибудь хорошее. Даже мельком не взглянув на мужчину, все еще стонущего позади, Сонджэ дважды похлопывает женщину по щеке, отмахивается от пацана быстрым движением пальцев и направляется к лифтам. Придется купить новую обувь.

⸻

Как бы сильно Сонджэ не думал о том, что должен, он не считал себя особенно жестоким человеком. Импульсивным — безусловно, склонным к насилию, когда того требовали обстоятельства, — несомненно, и чрезмерным по меркам большинства цивилизованных людей. Но жестоким? Истинная жестокость подразумевает жажду, голодную пасть, которую нужно кормить. Или, по крайней мере, она подразумевает преданность. У Сонджэ не было ни того, ни другого. Мужчины, которые любили жестокость, были ленивыми, жаждущими острых ощущений гедонистами с небольшим количеством мыслей за глазами. Его изматывало играться с ними в няньку целыми днями. Как правило, жестокие мужчины принимали принуждение за силу. Они наносили удар первыми, потому что неподвижность пугала их, а тишина требовала самоанализа. Самоанализ же был невыносим, когда от хорошо рассчитанного удара череп отзывался гулким эхом. За годы Сонджэ встретил десятки таких: широкоплечих громил с мякотью под ногтями и со всей эмоциональной изощренностью охотничьих собак, всегда готовых к команде «фас». Невыносимо скучные люди, честно говоря. Он выходит на тридцать втором этаже, замирая, когда двери лифта закрываются за ним. Только после этого он смотрит вниз. Кровь липкими веснушками проступает на манжете его рубашки, темная, как гранат, и такая же непримечательная. Он трет одно из пятен большим пальцем, кривя губы. Оно уже начало сворачиваться в переплетениях ткани, окисляясь по краям до мутного ржаво-коричневого цвета. В этом отношении люди были фундаментально разочаровывающими существами. Снимите с них сшитые на заказ костюмы, фальшивые улыбки, годы жизненного опыта — и все они истекут кровью одного и того же цвета. Когда он поднимает взгляд, то обнаруживает, что коридор пуст, за исключением двух охранников, стоящих у комнаты, предназначенных для менее важных собраний Чхве. Оба инстинктивно выпрямляются при его приближении, и один быстро кланяется, на что Сонджэ может лишь усмехнуться. Страх имел привычку делать людей чересчур услужливыми. Охранник повыше тянется к ручке еще до того, как Сонджэ оказывается в пяти футах. — Мистер Чхве просил— — Я знаю, о чем он просил, — перебивает Сонджэ, сохраняя голос идеально ровным. Мужчина тут же закрывает рот. Хорошо. По крайней мере, хотя бы один человек в этом богом забытом синдикате не является настолько безнадежным, чтобы быть пригодным лишь для сжигания его плоти ради собственного тепла. Пушечное мясо, все до единого. Разумеется, оба мужчины отступают в стороны при его взгляде. Сонджэ проходит мимо них без лишних слов, засовывая одну руку в карман пальто, и входит в номер. Теплый свет разливается янтарем по комнате, золотя блеск стеклянных стаканов и ссадины на его разбитых костяшках. Повсюду висит застоявшийся сигаретный дым — дорогой дым, к тому же. Он бьет в нос не хило даже при пассивном курении, заставляя его пальцы дернуться в пустом пространстве между ними. Несколько мужчин расположились у окон в зоне отдыха. Старые деньги, новые деньги и все в таком духе. Если копнуть глубже, все это одинаковые преступные деньги, замаскированные под легальный бизнес. Где-то к концу девяностых сеульскую аристократию стало невероятно трудно отличить от организованной преступности, хотя все по-прежнему упорно делали вид, будто между ними существует хоть какая-то разница. Так, наверное, было легче, чем сидеть с осознанием того, что твои законодатели играют в гольф с людьми, которые без малейших колебаний перережут тебе глотку, если это принесет хорошую прибыль. Впрочем, после того как насмотришься на председателей, финансирующих твою банду для подавления профсоюзов, а затем жертвующих деньги в детские дома ради налоговых вычетов и морального отпущения грехов, начнешь несколько разочаровываться в приятных выдумках этого мира. Один из упомянутых председателей поднимает взгляд, когда Сонджэ входит, и мгновенно замирает. Ах. Значит, сегодня вечером слухи распространяются быстро. — Как драматично, — тянет другой мужчина у мини-бара, поправляя на рукавах серебряные запонки. Кан Ёнхван, президент какого-то строительного конгломерата, который в настоящее время отмывает бóльшую часть своих дискреционных средств за счет реконструкции портов. Стоит поговорить о змее, скрывающейся за невинным цветком. Ебаный паразит, маскирующийся под филантропа. Ну, Сеул штампует таких в ошеломляющих количествах. — Слышал, внизу кто-то кричал. Позволив двери захлопнуться за собой, Сонджэ одаривает его улыбкой с плотно сомкнутыми губами. — Удивлен, что ты вообще что-то слышишь, учитывая твой возраст. Ёнхван огрызается, обнажая зубы, но Сонджэ не обращает внимание на ту чушь, которую он, несомненно, несет. На центральном диване Чхве даже не двигается, только поднимает взгляд от бумаг у себя на коленях. У бедняги мутные от катаракты глаза, хотя он всего на двадцать лет старше самого Сонджэ. Возраст не смягчил его. Если уж на то пошло, рафинирование сделало его ужасным на вид, с дополняющим этот образ мерзким характером. — Ты опоздал, — сказал он. — Смирению требуется время, чтобы проявиться, — отвечает Сонджэ, стягивая пальто и набрасывая то на ближайшее кресло. Каким-то образом кровь умудрилась запачкать даже его рубашку — пугающе яркое пятно на белом льне. Несколько взглядов задерживаются на нем, и у него не хватает терпения разбираться в тонкостях поведения бизнесменов. — О, перестаньте пялиться. Вы все знаете, кто я. Что-то меняется в лице Чхве. Он скрещивает руки на груди и окидывает пространство между ними критическим взглядом. Его брови нахмурены, рот искривлен в гримасе, которую Сонджэ давно научился распознавать как раздражение. Ему нравится воображать, что это ласковое ворчание. Ну, как между отцом и сыном, понимаете? В конце концов, он выдыхает через нос — довольно впечатляющий подвиг. — Сядь, — приказывает он. В другой жизни Сонджэ бы взбунтовался на такое предположение о послушании. В этой он понимает, что именно это делает Чхве опасным. Мужчины, которые просят, вполне управляемы; мужчины, которые ожидают подчинения как нечто столь же естественное, как дыхание, куда сложнее. Ты не перечишь человеку, который держит твой поводок, если не хочешь задохнуться. Он садится, но не раньше своей фирменной подколки. — Гав. На протяжении долгого момента Чхве просто смотрит на него. Не с раздражением — слава Богу, они давно прошли этот этап. Это устоявшееся чувство от многолетней уродливой привязанности и периодических мыслей об убийстве. Во многих отношениях он был его протеже. Во многих других — занозой, испачканной в дерьме, и постоянным неприятным довеском к его боку. Вот что получаешь, когда выбираешь себе людей, тщательно проверяя их на прочность, оттачивая их о точильный камень, проверяя, станут ли они полезными или у них треснет хребет. К несчастью для всех вовлеченных, Сонджэ прожил достаточно долго, чтобы стать незаменимым. — Каждый год, — язвительно произносит Чхве, — я молюсь о твоей преждевременной кончине. Лицо Сонджэ расплывается в улыбке, и он приподнимает бровь. — Это сильно ударит по твоей прибыли. Чхве ничего не отвечает, но его губы кривятся, словно отдаленная тень выражения лица Сонджэ. Он неплохой старик, когда не исполняет роли судьи и палача. Как и ожидалось, некоторые из мужчин, разбросанных по комнате, смеются над этим откровенно несмешным обменом репликами. Тишина пугает рядом с такими людьми, как он и Чхве. Тишина привлекает пристальное внимание, перетекающее в подозрение. Подозрение закапывает людей под парковками и муниципальными застройками. Все еще уединяясь у бара, Ёнхван наливает себе еще виски. Лед позвякивает о хрусталь, и Сонджэ не упускает из виду отсутствие манер — тот даже не спросил, не хочет ли кто-нибудь еще пропустить стаканчик. — Ты напал на Минхёка, — говорит Ёнхван, похоже, решив сегодня быть грубым. — В пятизвездочном отеле. На глазах у инвесторов. — Мм, — мычит Сонджэ — и это самый минимальный звук, который он может рискнуть издать без последующей порки от Чхве. Нужно убедиться, чтобы ублюдки оставались довольны — таков девиз. И волки сыты, и овцы целы. — По-видимому, ты раздробил ему челюсть, — все еще продолжает Ёнхван. Да еб твою мать, он уже в шаге от того, чтобы перейти к наглядной демонстрации, раз уж ему так, блять, интересно. Сонджэ кривится, прежде чем вернуть лицу невозмутимое выражение. — У него осталась вторая половина, — холодно говорит он. Он бросает быстрый взгляд на Чхве, который не выглядит удивленным. Вероятно, он уже и сам догадался, но столь же вероятно, что никто не потрудился сформулировать это так явно. Это всегда было работой Сонджэ — единственного, на кого можно положиться, чтобы найти наиболее эффективный способ извлечь чистую правду, или, по крайней мере, так это формулирует Чхве. До чего же дипломатичная фраза для того, что, как предполагает Сонджэ, любой другой человек в этой комнате считает гнусным изъяном. Ёнхван делает шаг к нему, закипая от ярости. Сонджэ не думает, что тот что-то сделает — для этого определенно нужно желание сдохнуть, — но у него есть деньги, чтобы нанять для насилия более молодых парней в дешевых костюмах, которым нечего терять; совершенно в его силах разбрасываться угрозами в попытке заставить Сонджэ подчиниться. И все же, негодование на его лице почти трогательно. — Он мог умереть, — обвиняет Ёнхван. Вот это уже заставляет Сонджэ искренне рассмеяться. — И? — спрашивает он. Он должен признать, что это, пожалуй, худшая черта в нем самом. Он не был жестоким человеком, но был беспощадным и капризным в этом отношении. Более того, он оставался непоколебимо спокойным как в момент самого действия, так и после него. Люди ожидают ярости, но ярость слишком понятна. У нее есть предпосылки и предупреждающие знаки, эскалация. Это вплавилось в его плоть. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы справиться с этим. К сожалению, Ёнхван был из тех, кто принимал отсутствие реакции за победу. Или, может, он просто отчаянно цеплялся за нее. Оба варианта были достаточно жалки, чтобы вызвать у Сонджэ тошноту. — Ты неуравновешенный маленький головорез, — говорит он, резко и ядовито, выплевывая недоверие с каждым словом. — Ты хоть представляешь, какое внимание…? — Я не лаю по твоей команде, — перебивает Сонджэ. — Тебе лучше запомнить это, прежде чем узнаешь, как сильно я кусаюсь. Это заставило Ёнхвана снова двинуться, и Сонджэ настолько устал, но он готовится к пощечине. У него не получается. Прежде чем Ёнхван успевает сделать второй шаг, трость вылетает из ниоткуда и врезается в переднюю часть его живота. Он вскрикивает, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Ошеломленный, Сонджэ позволяет себе единожды моргнуть, а затем прослеживает взглядом линию трости, обнаруживая, что на ее другом конце стоит Чхве. Он выглядит скорее утомленным от необходимости вмешиваться, чем разгневанным. Ёнхван разражается бранью, но Чхве просто выдергивает трость из того места, где она застряла под ребрами, и с грохотом опускает ее обратно на пол. Он обходит согнувшуюся фигуру Ёнхвана, даже не взглянув на него; его глаза прикованы к Сонджэ. — Ты, встал, — говорит он, игнорируя все более несдержанные ругательства Ёнхвана. — Если хочешь вести себя как пес, пойдем на прогулку. Сонджэ переводит взгляд с трости Чхве на лицо старика и один раз щелкает языком, уже чувствуя, как ухмылка расплывается по его губам. — Как романтично, — тянет он, поднимаясь с кресла. — Наконец-то ты захотел побыть со мной наедине. Лицо Чхве мрачнеет, но Сонджэ знает его слишком хорошо, чтобы купиться на такие дешевые трюки. Тем не менее, предупреждение звучит вполне ясно, когда он говорит: — Продолжай болтать, и я вырву твой язык. — М-м, вот и закончились прелюдии, — вздыхает Сонджэ, уже следуя за Чхве, который направляется в соседний коридор. — Тебе всегда нравился мой язык больше всего, старик. Один из руководителей фыркает в свой напиток, прежде чем замаскировать это под кашель. Сонджэ закатывает глаза, а Чхве не удостаивает ни одного из них даже взглядом. Просто идет вперед, и Сонджэ следует на полшага позади, засунув руки в карманы; его расслабленная поза излучает практикованную наглость. И все же, он — пес, и он знает, кто держит его поводок.

⸻

— Сонджэ, — говорит Чхве, и Сонджэ замирает, балансируя на вершине кирпичной стены. Секунду спустя он снова двигается. Шаг. Шаг. УДАР! Кости его коленей встречаются с той самой тростью, которая спасла его десять минут назад, и он улавливает намек. Спрыгивает со стены, чтобы встретиться с Чхве лицом к лицу, расправив плечи. Хороший маленький солдатик для армии. Ему стоит неимоверных усилий не вскинуть руку и насмешливо не отсалютовать. Вместо этого он хмуро смотрит на знакомое осунувшееся лицо Чхве. Самое забавное то, что его имя даже не Чхве. Сонджэ ценит это. Немногие вещи доставляют ему больше удовольствия, чем прекрасно поддерживаемая выдумка. Отчасти именно поэтому он так любит литературу. Видите ли, чего люди не понимают в искусстве хорошего повествования: оно требует большего, чем воображение и ложь. Обмануть может каждый; черт возьми, Сеул построен на этом, а Сонджэ не считает даже половину местных достаточно умными, чтобы самостоятельно подтереть себе задницу. Политики делают это с помощью предвыборной лжи, чеболи — с помощью благотворительных фондов, воздвигнутых на потогонном труде и украденных вычитаемых, сутенеры — с помощью ласковых прозвищ и крошечных подачек. А еще есть матери, которые делают все то же самое сладким голосом и мягкими руками после того, как разбили твои зубы о кухонную мойку. Но вымысел требует мастерства. Это определенный навык кураторства, способность поддерживать противоречия, не доводя дело до полного краха. Наслаивать правду и выдумку так тщательно, так плавно, что, даже если мир обнаружит, что ты лжешь, он никогда не сможет сказать, где кончается одно и начинается другое. Посредственный человек скрывает себя. Великий человек понимает, что даже он сам, как автор, должен быть неуверен. Хорошее повествование — это нечто большее, чем тщательное конструирование себя; это убийство одной личности в пользу другой, более полезной. Чхве, Чхве, Чхве. Само имя было унаследовано у умершего около двадцати лет назад бизнесмена, вместе с несколькими судоходными маршрутами и женой, чересчур обдолбанной лекарствами, чтобы заметить несоответствие в отпечатках пальцев своего мужа. Не то чтобы это имело значение, учитывая, что она недолго продержалась. До этого он был кем-то другим, а до этого — кем-то еще. Как бы это не раздражало, трудно было не восхищаться такой преданностью выживанию. Или власти, что более вероятно, но это уже спорный момент. Люди говорят о том, что это работа, но редко кто может привести пример столь же буквальный, как Чхве. За все время, что Сонджэ помнит существование Союза, в глубине сознания каждого всегда было одно имя: мистер-блять-Чхве. Ну, он полагает, что в глубине сознания жить лучше, чем на губах у людей. Он и Бэкджин знают об этом слишком много. Он почесывает бледнеющий шрам на своей челюсти и думает, что ему, наверное, стоит перезвонить этому парню. — Что? — раздраженно требует он. Он не может понять, что имело его разозлило: то, что Чхве прервал его балансирование на стене внутреннего двора, или то, что Чхве мог угрожать ему насилием без малейших колебаний. Даже сейчас, чертовски дряхлый и не занимающийся грубой работой уже добрую половину десятилетия, он все еще непоколебим в своей привычке обращаться с Сонджэ как с плохо обученной комнатной собачкой, а не как с волком, у которого есть зубы. Чхве упирает наконечник трости в каменный пол, одаривая Сонджэ долгим взглядом. — Ты опозорил меня. — Ой, да брось, — ровно говорит Сонджэ, закатывая глаза. — Ты хочешь, чтобы половина этих ублюдков сдохла, не меньше моего. Чхве лишь скользит взглядом, фокусируясь на дернувшемся уголке рта Сонджэ. Он выглядит слишком уставшим, чтобы подвергать сомнению его ребячество. Как жаль, что такова его работа. Он всегда ненавидел Чхве, пока не перестал. Пока не перестал быть впечатленным им и не понял, что его уважение было заработано с трудом, а не существовало по умолчанию, как казалось в детстве. Где-то к девятнадцати он наконец осознал, что уважение бесконечно опаснее страха, и все остальное встало на свои места. Страх прост; животный инстинкт, базальный задний мозг любого разумного вида, реагирующий на угрозу боли или смерти. Конечно, его несложно сконструировать с помощью достаточной жестокости, и еще легче поддерживать за счет постоянного подкрепления, но это сродни обучению щенка не мочиться в доме. Нужно нечто большее, чтобы собака была готова умереть за тебя. Скажем так: ты можешь бояться монстра на расстоянии и сохранять свои иллюзии насчет этого. Ты можешь бояться его пасти и делать ровно столько, чтобы избежать ее. Если хочешь преданности — истинной преданности — ты ломаешь почитание. Почитать кого-то — значит впустить его внутрь себя. Его желания становятся твоими, его враги — тем более. В этом заключается грязная маленькая правда. Чхве воспитывал его теми же руками, которыми и калечил. Кормил, закалял, ломал до тех пор, пока он не стал полезным, до тех пор, пока различить ужас и восхищение не стало невозможным. Проведи достаточно времени в подростковом возрасте, пока мужчина вырезает выживание в твоем позвоночнике, и начнешь в итоге верить, что это одно и то же. Он не считает это слабостью. В шестнадцать, возможно, он думал иначе, находя невозможным верить в кого-то, кто выполнял подобную работу и все еще называл себя человеком, но. Теперь же он старше. Его руки тоже покрыты кровью. (Много лет его переделали в оружие, разбитого мальчика переплавили во что-то полезное. Изрезанные костяшки — отточили; искалеченную личность — отточили в более крепкие костяшки; продолжение чужого кулака, чей-то мести — превратили в его сильнейшее «я». В клинок.) Глядя на Чхве сейчас — с кожей под впалыми глазами, расцветшей фиолетовым, с тенями на лице, которые залегли так глубоко, что почти сравнялись по темноте с худшими воспоминаниями Сонджэ, — он впервые за долгое время думает, что карма все-таки та еще сука. Он встречает взгляд Чхве сквозь тонкую проволоку его очков, такую непохожую на толстую оправу его собственных, и неожиданно испытывает удовлетворение, видя трещину в его неуязвимости. В то же время ему хочется блевать. — У тебя морщины, старик, — говорит он, оскаливаясь в кривой усмешке и поднимая руку, чтобы ткнуть пальцем в висок Чхве. Чхве мгновенно перехватывает его руку на полпути. Он едва удостаивает его вниманием, но уголок его рта грозит дрогнуть, прежде чем сжаться еще сильнее; ладонь смыкается вокруг запястья Сонджэ. — Я заработал морщины, воспитывая тебя. Было время, когда Сонджэ фантазировал о смерти Чхве — впрочем, в детстве для него это было обычным делом. Боже, «фантазировал» — недостаточно сильное слово для одержимости, которую он развил в себе. В четырнадцать он лежал без сна, держа сестру под одной рукой, а брата прижимая к груди, и представлял все возможные способы, которыми это могло случиться. Пуля в череп, мышьяк в его виски, нож поперек горла. Иногда он заходил так далеко, что накладывал образ матери поверх него, мечтая зайти в ванную комнату и увидеть обмякшего у края ванной мужчину без кожи, соединяющей его запястья. Тогда эти фантазии успокаивали его. Теперь же от них на языке оставался лишь кислый привкус. Как прискорбно. — Ты сделаешь кое-что для меня, — говорит Чхве. Если бы эти слова были адресованы кому-то другому, Сонджэ предполагает, что они прозвучали бы устрашающе. Может быть, даже зловеще, если ты из тех людей, кто не умеет постоять за себя. Но Сонджэ знает, что он лучший из лучших, и более того, он знает, что Чхве тоже это знает, так что Сонджэ не чувствует беспокойства и уж точно, блять, не чувствует себя запуганным. — О, конечно, — фыркает Сонджэ, вырывая запястье из хватки Чхве. Чхве позволяет ему. Чхве всегда позволяет ему. — Полагаю, Джин-и слишком занят, превращая все твои единицы в двойки, да? Чхве одаривает его невпечатленным взглядом. Сонджэ видел это выражение лица далеко не впервые. Черт, обычно именно он его и вызывал. Учитывая характер их отношений, он не готов ставить на то, что это будет последний раз. Чхве говорит: — Это Тэджун. И хотя в последнее время слова Чхве редко способны на нечто подобное, эти выбивают воздух из легких Сонджэ. — Нет, — быстро говорит он, ощущая внезапную, ослепляющую панику. Чхве выдыхает. — Это всего лишь короткая встреча, мне нужно, чтобы ты… — он замолкает. — Он не тронет тебя, — заканчивает он. Часть Сонджэ думает, что его неспособность вдохнуть означает, что он напуган, и это пугает его еще больше. — Тогда попроси Бэкджина, — бросает он. Еще один вздох, раздраженный. — Он слишком занят, превращая все мои единицы в двойки, — передразнивает Чхве. Сонджэ смотрит на него, запечатлевая в памяти каждую деталь: непоколебимые глаза, ровные губы, единственное напряжение — в линии челюсти. Живой. На мгновение он позволяет себе развлечься фантазией о том, как выхватывает его трость, вгоняет ему прямо в глазницу и изменяет этот факт навсегда. Это было бы до неприличия легко. Один толчок, один решительный выпад, и череп Чхве раскололся бы так же легко, как и любой другой. Возраст делает мясников смертными, вот в чем унижение. Он не делает этого. Вместо этого он говорит: — Тебе не стоит посылать меня к нему. Если он подойдет слишком близко, у меня не возникнет проблем с тем, чтобы перерезать ему глотку. Сначала Чхве не реагирует. Он медленно изучает Сонджэ взглядом, от головы к плечам, от плеч к кулакам — которые, как он только сейчас замечает, сжаты до побеления, — а затем возвращается к его глазам. Он смеется. — О, парень, это я знаю, — бормочет он, поправляя трость. — Можешь поверить мне так же, как я верю в то, что ты этого не сделаешь. Сонджэ стискивает зубы, пытаясь справиться с давлением в глазах. Тэджун. Даже просто имя сворачивается кислятиной в его желудке. Странно, как одно слово способно превратить столь жестоко сконструированное тело в воспоминание раньше, чем разум успевает включиться. Эта ужасная гипербдительность, принадлежащая паранойе, а не мастерству, пронизывает его мышцы. Это инстинктивный трепет под кожей, добыча, почуявшая близость хищника. Жалко предсказуемо. Не было ничего, что ненавидел бы Сонджэ так, как предсказуемость, особенно когда дело касалось его самого. — Я серьезно, — настаивает он, его голос теперь звучит напряженно. — Если он меня хоть пальцем тронет… — Он этого не сделает, — заверяет Чхве. — Я отрежу ему руку по запястье, — все равно продолжает Сонджэ. Чхве хмурится. — Ты слишком эмоционально реагируешь, когда дело касается его. Тебе больше не семнадцать. Сонджэ думает, что предпочел бы, чтобы мужчина просто дал ему пощечину и покончил с этим. Было бы лучше, нежели это: предупреждение, признание вины. Сонджэ вскидывает подбородок, сопротивляясь и тому, и другому. — Ты справишься, — говорит Чхве. Это не вопрос. Оказывается, даже спустя столько лет он знает его достаточно хорошо для этого. Сонджэ сглатывает. Боль пронзает его грудную клетку, позвоночник. Она не незнакома, просто он давно не сталкивался с ней. Еще дольше не позволял себе чувствовать ее без дальнейшей катастрофы. И все же. — Да, — коротко отвечает он. — Ты же знаешь, что я справлюсь. Чхве улыбается и дважды похлопывает его по бицепсу. — Хороший пес.

⸻

Его лучший друг не всегда был его лучшим другом, но он — самый доверенный соратник Сонджэ, а это, по его мнению, почти одно и то же. В какой-то момент в непостижимом прошлом он позволил этому мудаку взять себя под его крыло, потому что ему было пятнадцать, он был непоколебим, и не было ничего, чего он не мог бы сделать. Это заставляло Сонджэ чувствовать себя достаточно сильным, чтобы оставаться рядом с ним, следовать за ним в бой. Достаточно сильным, чтобы выдержать любое разрушение, которое мир решал обрушить на него следующим. Это было легко, когда он был создан для этого. Когда он научил Сонджэ обретать кожу такую же твердую, каким мягким было его сердце. Сила — опасная вещь, которую можно предложить детям, которые печально известны тем, что обладают ужасным чувством меры. Дай голодающему мальчишке забродившего мяса и скажи, что оно придаст ему сил, и он скорее набьет себе живот до тошноты, чем откажется от него. Он полагает, что это потребление личности. (Может, это просто отчаяние.) Оглядываясь назад, он понимает, что не может винить этого придурка напрямую. Он был умным и щедрым, пусть и не добрым. Блять, одна только мысль об этом заставляет его рассмеяться. Сонджэ искренне считает, что любого, кто мог бы назвать этого ублюдка добрым, следует поместить в психушку, но все же. Ты — бездомный пес, не знающий, пнут тебя или накормят, а он предлагает тебе мясо. Тебе плевать, что оно протухшее; по крайней мере, смерть наступит быстрее. Да и неважно. Это было много лет назад, а сегодня он может коснуться бока, чтобы дотянуться до телефона, и не почувствовать выпирающие ребра через ткань пальто. Он выпускает дым, который все это время удерживал в легких, и прищелкивает языком в каком-то смутном мотиве, ожидая соединения. Он не сомневается, что дозвон пройдет, учитывая, кем они являются друг для друга. — Какого хрена ты… — О, Бэкджинни, как приятно слышать твой голос, я уже начал скучать по нему, — говорит Сонджэ, пиная камушек на тротуаре, когда слышит вздох мужчины, пробивающийся сквозь динамик. На другом конце раздается отдаленный шелест бумаги, а затем звук, похожий на захлопывание ящика. Это также может быть кулак Бэкджина, впечатанный в стол. В конце концов, Сонджэ ведь должен был от кого-то перенять свою склонность к драматизму. — Ладно, — бормочет Бэкджин, а затем вздыхает. У Сонджэ настоящий талант вызывать такую реакцию. — Я немного занят, Джэ, так что если… — Этот сумасшедший старый хрыч посылает меня к большому Тиджею, — перебивает Сонджэ, придавая голосу певучести, чтобы Бэкджин мог услышать улыбку в нем. Его щеки уже ноют от того, как широко он растягивает рот, стремясь передать все воодушевление через звонок. Наступает пауза. На этот раз Сонджэ не слышит вообще никакого движения. Затем: — Ты в порядке? — спрашивает Бэкджин. Единственный, кто действительно спрашивает. Это совершенно нормально. Он — единственный человек, оставшийся у Сонджэ, которому он бы согласился сказать правду. Он затягивается сигаретой, его улыбка становится болезненно искренней. Фыркнув, он выпускает дым через ноздри, чтобы скрыть, как от облегчения сбивается дыхание. — О, ты задаешь самые милые вопросы, — лепечет он. Снова тишина — разговорная гаррота. Оставь достаточную паузу между словами, и люди начнут паниковать. Начнут заполнять пустоту честностью, лишь бы закрыть этот неуютный вакуум. Конечно, Сонджэ научился справляться с этой тягой еще много лет назад. — Попробуй еще раз уйти от ответа, и я прибью твой язык степлером к небу, чтобы ты больше не смог, — говорит Бэкджин. К несчастью, именно он его этому научил. Сонджэ выпускает всю свою накопившуюся убийственную ярость в одном долгом выдохе дыма. — Ммм, ты такой романтичный, детка, — бормочет он, потирая большим пальцем шрам под тем местом, где телефон прижат к уху. — Я в норме. Будто он может так легко меня задеть. Это достаточно правдиво, но они оба знают, насколько быстро все может измениться. Они оба видели, как людям ломали шеи за гораздо меньшее, чем то, что Тэджун сделал с ним. Они сами такое и вершили. Из динамика доносится слабое царапанье зажигалки. Бэкджин всегда ненавидел, когда Сонджэ курил в одиночестве — говорил, что это делает его похожим на наркомана. Ну, как бы то ни было. По крайней мере, он не один из тех ублюдков, которые курят больше ради демонстрации порока, чем ради самого удовольствия. — Ты звучишь как псих, — в конце концов констатирует Бэкджин. — Ооо, — тянет Сонджэ, позволяя легкому смешку окрасить слова. — Я думал, мы уже переросли слухи о «Бешеном Псе», Джин-и. — Я думал, мы уже переросли твою ложь мне, — парирует Бэкджин, и Сонджэ не может сдержать усмешки. (В четырнадцать Сонджэ был воплощением вечно сбитых локтей и лихорадочного изнеможения, свежих синяков под школьной формой, оттенявших старые желтые пятна на коже, с достаточным количеством обиды для желания, чтобы ссадины на его костяшках были от того, что он разукрасил кого-то другого. Бэкджин нашел его за круглосуточным магазинчиком в районе Чонно, съежившегося у опрокинутого мусорного бака с высохшей под ногтями кровью и кирпичом, зажатым в кулаке так крепко, что дрожь в руках сотрясала все его тело. В переулке лежал еще один мальчик и хрипел. Он говорит «хрипел», но это, пожалуй, слишком оптимистично. Хрипы подразумевают легкие, не наполняющиеся активно кровью, но Сонджэ в тот момент плевать хотел на такие различия, и сейчас плевал еще больше. Тот урод набросился на его сестру возле школы, и Сонджэ увидел, блять, красный цвет. Раньше он никогда не верил в это выражение, но именно так все и было. Красный цвет его гнева, красный цвет формы его сестры, красный цвет крови, разбрызганной по гравию, когда он загнал пацана в угол два дня спустя. Какая-то часть его только после произошедшего задумалась, не должен ли он был просто рассказать все взрослым, но доверие к ним он потерял уже давно. Пока девочка не появляется с синяками на бедрах и не плавает где-нибудь в реке, все предпочитают эвфемизмы. Мальчишки есть мальчишки, знаете ли. Поэтому Сонджэ предпочел кирпич. В любом случае, это не важно. Суть была в другом: Бэкджин посмотрел на задыхающегося мальчика, потом посмотрел на Сонджэ и спокойно сказал: — Ты сдерживался. Тогда Сонджэ решил, что мужчина сумасшедший. Последующие годы лишь укрепили это мнение. — Я могу помочь тебе, — сказал Бэкджин позже, после того как вызвал кого-то убрать улики, тщательно промывая костяшки Сонджэ удивительно ловкими пальцами. — Чтобы никто, о ком ты заботишься, больше не пострадал. Сонджэ немедленно подумал о трех людях: о сестре, о брате и— Третий не имеет значения. Для Сонджэ он теперь все равно что мертв, тупой ублюдок. Он посмотрел на Бэкджина и кивнул, и они дали друг другу обещание. — Ты не лжешь мне, — сказал Бэкджин. Справедливо будет сказать, что Сонджэ не соблюдал его долгое время, но в конце концов научился. Ты строишь уважение на лжи, ты строишь лояльность на взаимном крахе, который возможен лишь через разделение своих самых мрачных истин.) — Такой педант в правилах, — говорит Сонджэ, а потом вздыхает. — Я серьезно собираюсь свернуть ему шею. На другом конце линии Бэкджин замолкает еще на мгновение, но Сонджэ слышит, как тот делает вдох, а затем кряхтит, когда дым обжигает горло. Он почти смеется. Вместо этого он прислоняется спиной к наружной стене какого-то ресторана, сигаретный уголек пульсирует оранжевым на фоне сгущающейся темноты, и запрокидывает голову к небу. Вечером, когда начинают мерцать огни, в этом сиянии среди кромешной тьмы поздних сумерек есть что-то приятное. Красивый город. Иногда ему кажется, что Сеул больше всего похож на его мать в этот переходный период между днем и ночью. Он фыркает при этой мысли. — Если свернешь ему шею, хотя бы убедись, чтобы это не привело к нам, — наконец говорит Бэкджин. Против собственной воли Сонджэ ухмыляется. — Оу, у тебя так мало веры в меня. — У меня нет веры в тебя, — без промедления заверяет Бэкджин. Сонджэ ухмыляется еще шире. Если он был клинком, то Бэкджин — рукой, направляющей его. — Ай, ну не обязательно же быть всегда таким честным, Джин-и, — говорит он. Бэкджин не дает ему времени насладиться собственным весельем. — В любом случае, это не имеет значения, — произносит он. Сонджэ чувствует прилив нежности при этом грубом скрежете его голоса; ему действительно следует бросить курить, это не приносит ему никакой пользы, сентиментальный придурок. — Чхве подготовит план на случай непредвиденных обстоятельств, чтобы убрать за тобой. Он доверяет тебе еще меньше, чем я. Справедливое замечание, даже если оно бьет по больному. Чхве никогда не отправлял кого-либо на задание, не подготовившись к тому, что в процессе они могут стать серьезной обузой, и особенно не Сонджэ, учитывая его репутацию. Если бы ему пришлось строить предположения, он бы пришел к выводу, что где-то в подполье Сеула дежурят как минимум три отдельных группы зачистки, готовые либо вытащить его, либо утилизировать то, что останется от Тэджуна после случившегося. Их должно быть столько, если они хотят иметь хоть какой-то шанс остановить его. Он не особенно жестокий человек, но это не значит, что он бы не выколол глаза мужчине за слишком долгий взгляд. — Он знает, на что я способен, — говорит он. Это высокомерно и непоколебимо. Он слышит нескрываемое сочувствие в последовавшем за этим цоканье Бэкджина. — Надо было оставить тебя гнить в колонии для несовершеннолетних, — ворчит он. Сонджэ снова сияет. — Ты сразу же был одержим мной. Бэкджин шумно выдыхает дым. У него получается немного лучше. — Не так уж много людей пытаются укусить меня. — Ах, это все мое очарование и харизма, — говорит Сонджэ, делая затяжку в ответ. — Это называется бешенством, — поправляет Бэкджин. Улыбка Сонджэ не исчезает, но застывает. Он задерживает дым в легких, пока тот не начинает обжигать, а затем задерживает его еще дольше. — Ну, знаешь, как говорят, — бормочет он, выпуская дым только тогда, когда ему приходится выдохнуть, чтобы произнести слова. — Спусти Бешеного Пса… — С поводка, — заканчивает за него Бэкджин. Довольный, Сонджэ тушит сигарету о кирпичную стену позади себя, после чего роняет окурок на землю, чтобы раздавить ботинком. На них все еще есть кровь. Это были чертовски дорогие кожаные туфли. — Тьфу, хён, — скулит он и представляет, как Бэкджин закатывает глаза при этом обращении. Они оба знают, что это значит. — Закажи мне новые оксфорды. Бэкджин издает звук, который можно охарактеризовать только как отвращение. — Последнюю пару, которую я тебе купил, ты угробил меньше чем за неделю. — Деньги — это фальшивка, — говорит Сонджэ. Бэкджин снова насмешливо фыркает. — Легко говорить, когда они не твои, малыш. — Слушай, в мою защиту, — бодро начинает Сонджэ. — Нос того прокурора сломался очень неожиданно. Бэкджин фыркает. Сонджэ невольно усмехается, услышав этот звук. — Я уверен, ты никак не мог ожидать подобного, когда с размаху закрывал дверь машины прямо перед его лицом. — О, ну, какая жалость, — отвечает Сонджэ и уже открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но телефон в его руке начинает вибрировать. Он отодвигает его достаточно, чтобы проверить, кривится и снова прижимает к уху. — Мне пора. Сонми звонит, наверное, что-то с Дэхёном. Не раздумывая ни секунду, Бэкджин говорит: — Передавай сестре привет. — Прекращай клеится к ней, извращенец, — предупреждает Сонджэ, хотя в его голосе слышна усмешка. — Она слишком молода для тебя. — Ей девятнадцать, — возражает Бэкджин. — О, так ты следишь за этим, да? — Сон… — В общем, чао-какао, — говорит он прежде, чем Бэкджин успевает договорить его имя, и вешает трубку, собираясь перезвонить Сонми. Перед тем как нажать на контакт, он бросает быстрый взгляд по сторонам, хотя и сам не уверен, что именно ищет. Привычка, полагает он. То, что любил, то, чем жил, и все в таком духе. Он щелкает по номеру, подносит телефон к уху и замирает. Через дорогу, съежившись под навесом автобусной остановки, сидит парень. Глаза Сонджэ впиваются в него, словно стрелка компаса, мгновенно нашедшая север. В груди что-то дергается, будто зацепилась нить, и на языке сразу же разливается привкус желчи. Ебаный в рот. Вселенная никогда не давала ему поблажек, так с какого хрена он решил, что она начнет сейчас? Он едва слышит, как звонок соединяется, как его сестра начинает о чем-то болтать — господи, ему плевать. Это все фоновый шум, непрекращающийся, раздражающий гул, который не в силах заглушить внезапную ярость, перекрывающую собой все остальное. Он понимает, что дело плохо, когда по краям зрения начинает расплываться красная пелена. — Я отправлю тебе миллион, — говорит он и вешает трубку. В мозге есть участок, отвечающий за распознавание лиц: веретенообразная извилина. Она находится в вентральной височной коре — отделе, который отвечает за визуальную классификацию. Он как-то читал об этом: веретенообразная извилина становится значительно активнее при виде человеческих лиц по сравнению с любыми другими объектами. Знаете, мол: «Привет, знакомая сущность, я знаю тебя». А если привязать к этому лицу сильное чувство, активность возрастает еще сильнее — об этом он тоже читал. В своей основе это вот что: нервная система, работающая на базе прошлого, а не реальности. Отвратительная штука. Нет ничего хуже, чем инстинкт, подавляющий разум. Но мозг разжигает предупреждающие сигналы раньше, чем интеллект успевает сообразить, и к тому моменту ты уже слишком зол, чтобы это вообще имело значение. В такие моменты Сонджэ приходится признать, что он, возможно, все-таки жестокий человек. Он пересекает улицу за считанные секунды, посылая водителя, который едва ли не въезжает в него сзади, и наблюдает, как парень переминается с ноги на ногу. Уже не парень, если быть точным. Теперь старше. И выше тоже. Все равно. Один его вид заставляет что-то неистово царапать Сонджэ изнутри. Он даже не пытается это заткнуть. Слишком раздражен тем, что мир продолжает существовать, пока он чувствует себя гребаным шестнадцатилетним, ненавидящим и надеющимся в равной степени, в то время как— Не-блять-вероятно. — У тебя, блять, хватает наглости светить своим лицом здесь? — выплевывает Сонджэ, хватая парня — нет, мужчину — за волосы и впечатывая его лицом в автобусную остановку. От удара дребезжит крыша навеса, но Сонджэ не слышит ничего, кроме стона боли. Ему хочется выжать из него больше, хочется узнать, звучит ли тот все так же нежно, когда произносит его имя. Ему хочется вырвать его голосовые связки раньше, чем он это выяснит. Женщина, сидящая двумя скамейками ниже, вздрагивает, прижимая сумочку к груди, но затем, руководствуясь тем острым инстинктом самосохранения, свойственным темным уголкам Сеула, решает, что ее это абсолютно не касается — так что, пожалуйста, не смотрите на меня. Умная девушка. Будто бы Сонджэ есть сейчас до нее какое-то дело. Он продолжает держать кулак в темных волосах и толкает сильнее, вжимая щеку мужчины в рекламный плакат; с него какая-то актриса улыбается им безупречно белыми зубами. Он представляет, как вырубает этого человека, но отвлекается на кровь, скапливающуюся у него во рту. Миленький. — Ты теперь глухой? — требует он, но его голос звучит тихо, интимно. Он знает, как внушать страх, и не собирается сейчас начинать кричать. Пальцы обхватывают запястье Сонджэ, дрожа достаточно, чтобы вибрация передалась его кости. Он не пытается оттолкнуть его. Его ладонь теплая. — Джэ-а, — выдавливает Хёнтак. Боже, вот оно, блять. Его имя, произнесенное этим голосом. Сонджэ сильнее вцепляется в волосы Хёнтака, резко оттягивает его голову назад и с такой силой вбивает его красивое блядское лицо в стекло, что тот обмякает. Затем он роняет его. Господи ебаный Иисусе, ему придется снова звонить Бэкджину.