Там, где заживают раны...

      Природа, словно утомившись грохотом войны и криками боли, решила укутать древний замок в кокон яркой зелени и благоухающего разнотравья.        Шотландское солнце, обычно скупое и неласковое, в то лето светило с какой-то отчаянной щедростью, заливая золотом разрушенные башни Хогвартса и обугленные участки стен.       Замок всё ещё носил на себе шрамы минувшей битвы — зияющие трещины на фасаде, выбитые витражи в Большом зале, выжженную до черноты траву там, где били в землю Непростительные заклятия, но время, великий целитель, уже начинало свою работу.       Трава на склонах холмов росла с неприличной скоростью, жадно впитывая тепло.       Воздух звенел от стрекота кузнечиков, жужжания пчёл над зарослями дикого клевера и далёкого, умиротворяющего плеска вод Чёрного Озера.       А ветер, гулявший по опустевшим коридорам, залитым тёплым утренним солнцем, разносил по замку аромат лета, жизни и обновления.              И, казалось, будто древние стены, пропитанные вековой магией, облегчённо вздыхали, сбрасывая с себя давящее бремя войны и того ужаса, который она с собой принесла…       Гермиона осталась в Хогвартсе не по чьему-то приказу и не из чувства долга.       Она осталась по зову собственного сердца, которое требовало тишины и покоя, чтобы заново научиться биться ровно.       Слишком много всего случилось.       Слишком много мёртвых она видела — Люпин, Тонкс, Фред, Колин…       Иногда по ночам ведьма просыпалась в гриффиндорской башне, в своей старой кровати, с колотящимся сердцем, и ей требовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы вспомнить: война закончилась. Они победили. Можно дышать.       Она заселилась в свою прежнюю спальню, но почти всё время проводила внизу, в библиотеке мадам Пинс, помогая составлять каталог пострадавших книг или гуляла по окрестностям, или же сидела на берегу озера, глядя, как огромный кальмар лениво шевелит щупальцами у самой поверхности.       Но главной причиной, по которой она не уехала в Лондон вместе с Гарри и Уизли, по которой каждое утро просыпалась с чувством какого-то странного, щемящего предвкушения, было Больничное крыло.       А точнее — единственный его обитатель, о котором, казалось, все вокруг предпочитали молчать или говорить о нём шёпотом, с неловкостью в голосе и чувством вины в сердце.       И никто…никто не решался зайти к нему и просто посидеть рядом… Стыдно? Страшно? А так ли уж, в сущности, важны мотивы непричастности?       По—настоящему важным оставался только один факт.       Северус Снейп выжил вопреки всему.       Вопреки законам магии, здравому смыслу и замыслу Волдеморта. Яд Нагайны, усиленный древней, чёрной, высасывающей жизнь магией, в которую Тёмный Лорд вложил всю свою ненависть, должен был убить его за несколько минут.       Должен был, но что-то удержало Северуса на грани.       Быть может, это было сложнейшее противоядие, которое он, повинуясь многолетнему чутью зельевара и доведённой до совершенства паранойе шпиона, успел влить себе в горло за секунду до того, как челюсти змеи сомкнулись на его шее.       А быть может это была феноменальная, нечеловеческая воля к жизни, которая не дала ему уйти, пока он не узнает, выжил ли… Мальчик—которого—он—так—хотел—сберечь?       Но какой бы ни была причина …Снейп выжил.       Его нашли в Визжащей Хижине, в луже собственной крови, которая уже начинала сворачиваться и темнеть.       Профессор был бледен, как мел, а из рваной раны на шее продолжала сочиться кровь, смешанная с какой-то маслянистой, тёмной жидкостью …вероятно, остатками яда.       Пульс едва прощупывался и никто не верил, что он доживёт до утра. Но он дожил и, пережив чрезвычайно болезненный кризис, упрямо продолжил цепляться за жизнь.       А потом пришла правда. Правда, которую Гарри, срывающимся от слёз голосом, рассказал всем собравшимся в кабинете Макгонагалл. Правда, которая перевернула всё.       Северус Снейп не был убийцей Дамблдора. Он не был предателем, переметнувшимся на сторону Тьмы.       Он был двойным агентом, шпионом, жившим во лжи двадцать лет, балансируя на лезвии бритвы и каждую секунду рискуя быть раскрытым и убитым самым мучительным образом.       Он был мучеником, который добровольно заживо похоронил себя в ненависти и одиночестве, чтобы спасти сына женщины, которую любил всю свою жизнь.       Женщины, которая носила фамилию его злейшего врага. Женщины, которая умерла из-за него.       Но правда, как быстро выяснилось, не делает человека удобным в общении.       Правда не стирает двадцати лет въевшейся в характер желчи. Правда не учит улыбаться и говорить «спасибо».       Таких чудес, к большому сожалению, не происходит даже в волшебном мире…       — Если вы, мисс Грейнджер, ещё раз задёрнете эти проклятые шторы таким образом, что один-единственный солнечный зайчик — один! — будет падать мне точно на переносицу… клянусь всем, что мне ещё дорого, я превращу ваш драгоценный, зачитанный до дыр учебник «Продвинутых чар» в целый выводок садовых гномов. И они сожрут не только все ваши конспекты, но и, возможно, ваши любимые туфли. И мне будет плевать!       Тихий, бархатистый голос, прозвучавший с постели у окна, был слабым и надтреснутым, но всё ещё способным сочиться ядом. Он был…таким знакомым и почему—то родным, что Гермиона невольно улыбнулась, покачав головой.       Вот уж действительно…что—то не в силах изменить даже война.       Мадам Помфри, чьё осунувшееся, усталое лицо говорило о месяцах без сна, перед своим заслуженным отпуском оставила Гермионе подробнейшие свитки инструкций по уходу за самым угрюмым пациентом Больничного крыла за всю историю его существования.       Толстые, исписанные убористым почерком, свитки содержали всё: от графика приёма зелий до точного количества взбивания подушек. Но, вручая их, целительница тяжело, обречённо вздохнула, одарив молодую ведьму пристальным и задумчивым взглядом:       — Мисс Грейнджер, дорогая, я должна вас предупредить. Добровольцев нет. Вообще. Я обошла всех — преподавателей, персонал, даже некоторых выпускников, которые задержались помочь с восстановлением школы. Все — все до единого — безмерно благодарны профессору Снейпу. Они восхищаются его храбростью. Они признают его жертву и самоотверженность.       Но… когда я предлагала им провести хотя бы час у его постели, просто чтобы подать воды или почитать вслух, у них делалось такое лицо… Бедный новый преподаватель Защиты, молодой человек, прошедший Битву, сказал мне буквально следующее: «Мадам Помфри, я лучше снова встречусь лицом к лицу с дементором. По крайней мере, дементор не будет комментировать мой неправильный прикус и неспособность связно излагать мысли». Так что… если вы откажетесь, я пойму. Это не ваш долг.       Нет, Гермиона не отказалась.        Она даже не думала об этом. Потому что, глядя на измождённое, заострившееся лицо на подушке, на эти впалые щёки и тёмные, почти чёрные круги под закрытыми глазами, она не видела ни чудовища из подземелий, ни мрачного тирана, который годами третировал её и её друзей.       Она видела сломленного, измученного человека, который, очнувшись после трёхдневной комы, в бреду, с перевязанным, опухшим и кровоточащим горлом, первым делом спросил, где он.       «Поттер… мальчик… с глазами Лили… он цел? Скажите, что он цел…» — шептал он сухими, растрескавшимися до крови губами. И, получив от рыдающей мадам Помфри утвердительный ответ, Снейп молча, без единого слова, отвернулся к стене и больше не реагировал на попытки с ним заговорить. Его миссия была выполнена. Мальчик—который—обязан—был—жить...жил.       — Я просто проветриваю помещение, профессор, — спокойно ответила Гермиона в то первое утро, когда он соизволил заговорить с ней, и поправила стопку белоснежных, накрахмаленных бинтов на прикроватном столике.       Движения девушки были уверенными, неторопливыми.       — Вам нужен свежий воздух. Посмотрите, какое сегодня небо. Глубокое, почти индиговое. И облака похожи на перья гиппогрифа. Мадам Помфри говорит, что свежий воздух ускоряет регенерацию тканей на сорок процентов.       — Мадам Помфри — паникёрша, а вы — невыносимая всезнайка, — проскрипел зельевар, с трудом пытаясь повернуть голову на подушке, чтобы не смотреть на предательски яркий прямоугольник окна.       И было видно, что каждое движение причиняет ему боль.       — Мне глубоко безразличен цвет неба, форма облаков и ваши статистические выкладки. Мне просто нужно, чтобы вы прекратили изображать из себя заботливую наседку… — натужный шёпот Снейпа был полон сарказма, а тонкие губы скривила неприязненная усмешка:       — Это зрелище столь же нелепо, сколь и неуместно. Ваш перегруженный знаниями ум отчаянно пытается найти себе практическое применение, но, увы, в области ухода за бывшими шпионами он абсолютно бесполезен. Найдите себе другое хобби. Начните вышивать крестиком, в конце—то всех концов!       Гермиона промолчала, лишь прикусив губу, чтобы снова не улыбнуться.       Она быстро училась. Всему. Всегда.       И, разумеется, она научится не реагировать на его колкости, как не реагируют на ворчание старого, больного пса, который кусается не потому, что злой, а потому, что ему больно и страшно.       Девушка подошла к прикроватному столику, где сиротливо стоял поднос с нетронутым завтраком, принесённый домовым эльфом, который оставил его с такой скоростью, будто боялся, что Снейп вскочит и отнимет у него его наволочку или завяжет в пышный бант длинные уши.       Скользнув быстрым взглядом по подносу, Грейнджер едва заметно сморщила нос: остывший овсяный отвар, жидкое картофельное пюре и ломтик успевшей подсохнуть бриоши….м—да, не особо аппетитно, но ничего другого пока профессор проглотить не в состоянии…       — Вам нужно поесть, — она старалась, чтобы её голос звучал ровно и безэмоционально, как у целительницы: — Хотя бы несколько ложек овсяного отвара. Вы потеряли почти двадцать фунтов веса и без поступления питательных веществ регенерация тканей замедляется на семьдесят процентов. Это не моя статистика, это из учебника мадам Помфри.       Снейп скосил на неё глаза — чёрные, глубоко запавшие, окружённые тенями, и на его бледных, потрескавшихся губах вновь зазмеилась слабая, горькая усмешка.       — Неужели? — прошелестел он с убийственным сарказмом и нсмешкой: — А я-то, профессор зельеварения с двадцатилетним стажем, член Гильдии Зельеваров Европы, всё это время искренне полагал, что фотосинтез — вот истинный ключ к регенерации. Что достаточно подставить лицо солнечному свету, и смертельные раны затянутся сами собой. Как же я ошибался! Спасибо, что просветили меня, мисс Грейнджер. Вы — кладезь бесценной информации.       Он попытался язвительно фыркнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный, сухой, лающий кашель, который заставил его скорчиться от боли.       Худое лицо исказилось, на лбу выступила испарина. Гермиона непроизвольно подалась вперёд, чтобы поддержать его, но он остановил её взглядом.       В этом взгляде, полном муки, смешалась целая буря эмоций: жгучий, испепеляющий стыд за собственную беспомощность, унизительную, как нагота; застарелая, въевшаяся в кости мизантропия, ставшая его второй натурой; и где-то на самом донышке — тщательно, многослойно скрываемый, панический страх.       Страх быть слабым. Страх быть зависимым. Страх, что она сейчас уйдёт, оставив его одного в этой стерильной тишине.       Первые дни были бесконечно, мучительно тяжелы.       Они тянулись, как резина, наполненные звенящим напряжением и запахом целебных мазей.       Снейп почти не мог говорить — напряжение голосовых связок причиняло такую боль, что на глазах выступали слёзы, которые он тут же прятал, отворачиваясь к стене.       Он не мог ходить — яд Нагайны частично парализовал нервные окончания в конечностях, и теперь ему приходилось заново учиться управлять собственным телом.       Северус был беспомощен, как младенец, и вынужденная, унизительная зависимость от других бесила его, кажется, даже больше, чем физическая боль.       Боль можно было терпеть, стиснув зубы. К боли он привык за эти годы. Но беспомощность… была невыносима.       Грейнджер приходила трижды в день, и каждый визит был похож на изощрённую психологическую пытку.       Для них обоих. И главным испытанием были…перевязки.       Мадам Помфри, перед тем как уехать, долго и терпеливо учила её: «При перевязке используйте зеркало, мисс Грейнджер. Ему обязательно нужно видеть, как эта рана заживает. Ему жизненно необходимо понимать, что он снова становится целым, а не рваным куском мяса. Это важно для его разума так же, как зелья — для его тела. Понимаете?».       И Гермиона неотступно следовала этому указанию, подвешивая на уровне лица Снейпа старое, чуть помутневшее от времени серебряное зеркало в массивной раме.       И старалась, чтобы оно не двигалось все время, пока она аккуратно заменяла старые, испачканные сукровицей повязки на новые…       Девушка видела, как чёрные, ничего не выражающие, пустые глаза профессора скользят по собственному отражению.       По уродливым, воспалённым, багрово-синим краям раны, змеящейся по левой стороне шеи.       По аккуратным, микроскопическим стежкам медицинских чар, которые стягивали разорванную плоть.       Его лицо в зеркале было застывшим и непроницаемым, как погребальная маска, но ведьма замечала, как пальцы Снейпа, лежащие поверх грубого больничного одеяла, мелко, едва заметно подрагивали.       И в эти моменты ей хотелось не читать ему нотации, а просто взять его за руку и сказать, что всё будет хорошо. Но она знала — он этого не оценит.       Пока что.       Днём она приносила ему свежие, ещё пахнущие типографской краской номера «Зелий сегодня» и «Практики зельеварения», а также скучные, но такие мирные сводки из Министерства магии.       Зельевар никогда не благодарил. Даже не кивал в знак признательности.       Лишь брал журналы с таким видом, будто делал ей величайшее одолжение и тут же находил там ошибки. Тихо фыркал и едва слышно и натужно бормотал себе под нос, презрительно качая не совсем чистой головой.       — Бездарь. Этот так называемый исследователь перепутал свойства корня аконита и лепестков белладонны. Если он не взорвёт свою лабораторию к Мерлиновой бабушке, я съем свою палочку…       Но Гермиона каждый раз с удовольствием отмечала, что журналы всегда, каждый раз, оказывались прочитанными от корки до корки, а уголки плотных листов загнуты на самых, по его мнению, идиотских статьях.       Вечером же девушка просто садилась у окна, выходящего в залитый мягким, золотистым закатным светом внутренний дворик, и читала ему вслух.       Весь спектр удивления и возмущения происходящим можно было почесть на исхудалом лице зельевара. Но…он неохотно всё—таки позволил ей быть рядом.       И Грейнджер искренне считала это своей маленькой победой.

***

      — Что это за чушь? — прохрипел он на пятый день, когда она раскрыла перед глазами принесённую с собой потрёпанную книгу в старом, тиснёном переплёте.       Зельевар старался, чтобы голос звучал уничижительно, но в нём прорезалось невольное, усталое любопытство:       — Надеюсь, не «Магические отвары для домохозяек»? Или, быть может, упаси Мерлин, «Как приворожить волшебника за десять дней»?       — «Путеводитель по средневековым зельям» Арманда Лавьера — старшего, издание тысяча шестьсот сорок третьего года, — спокойно ответила Грейнджер, поднимая книгу так, чтобы он мог видеть обложку:       — Я нашла её в Запретной секции, когда мы с мисс Пинс проводили инвентаризацию. Там, знаете ли, совершенно варварская, несистематизированная классификация корней аконита.       Снейп чуть приподнял голову с подушки и на его измождённом, заострившемся лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес. Тень прежнего, интеллектуального, хищного азарта. Уголок строгого рта презрительно скривился.       — Лавьер был позёром, дилетантом и опасным шарлатаном, — прошелестел он, но уже с нотками вовлечённости и азарта в голосе:       — Половина его «целебных» рецептов — это смертельный яд, который убивает быстрее, чем укус василиска. Там ингредиенты вступают в противоречие друг с другом с катастрофической неизбежностью. А если следовать его указаниям дистилляции по пунктам, можно лишиться не только бровей, но и всей лаборатории. Зачем вы тратите своё драгоценное время на эту макулатуру?       — Именно поэтому я и выбрала эту книгу, — Гермиона чуть улыбнулась краешком губ и в карих глазах заплясали лукавые искорки: — Я подумала, что будет… познавательно услышать ваш профессиональный, подробный разбор каждой его ошибки. По косточкам. Со всеми подробностями. Думаю, это будет увлекательно и познавательно…       И это был гениальный тактический ход.       На третьей главе, где речь зашла о преступной идее добавить корень асфоделя прямо в кипящее зелье с вытяжкой мандрагоры, он буквально взорвался.       Его голос, обычно слабый и надтреснутый, неожиданно на краткое мгновение обрёл былую силу и краски:       — Это идиотизм, Грейнджер, клинический идиотизм! Мандрагора при кипячении выделяет летучие эфирные масла, которые при контакте с асфоделем создают гремучую смесь! Это же основы, азы! Как можно быть таким непроходимым кретином!       Гермиона, подыгрывая ему, делала вид, что не понимает и задавала наивные вопросы, щедро подливая масло в огонь его праведного гнева, и постепенно, впервые за всё это время, в чёрных, бездонных глазах зажёгся настоящий, живой огонь.       Огонь интеллектуального превосходства и страсти к своему делу, который она так хорошо помнила по урокам.       Переломный момент случился на исходе третьей недели июня, в один из тех промозглых, дождливых вечеров, когда летняя гроза обрушивается на замок со всей своей монотонной, убаюкивающей яростью.       Дождь барабанил в высокие стрельчатые окна, стекал по стёклам сплошной пеленой, искажая очертания внешнего мира.       В Больничном крыле царил интимный, камерный полумрак.       В камине, единственном источнике света и тепла, весело потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие, причудливые, золотистые тени на древние каменные стены, превращая их в живые, дышащие полотна.       Пахло дымом, сухими травами, развешанными у потолка, и тем особенным запахом чистоты, который бывает только в больницах.       Гермиона задержалась дольше обычного.       Она дочитывала особенно длинную и запутанную главу о фазовых метаморфозах лунного отвара в зависимости от лунного цикла, и её голос уже начал срываться от усталости.       Ведьма уже собиралась закрыть книгу и тихо попрощаться, когда зельевар заговорил.       Его голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной, отработанной годами резкости. Это был просто очень уставший, разбитый голос бесконечно одинокого человека, который больше не мог держать оборону.       — Мисс Грейнджер… — Северус смотрел не на неё, а на пляшущие в камине языки пламени и его лицо в их отсветах казалось высеченным из старого, пожелтевшего мрамора:       — Зачем вы здесь? Только честно. Без вашей гриффиндорской бравады…       Грейнджер едва заметно вздрогнула от неожиданности и оторвалась от книги, встретив напряжённый, изучающий, взгляд Мастера зелий.       И в чёрных глазах, в которых она привыкла видеть лишь холод и презрение, сейчас читалось что-то другое.       Непонимание. Болезненная, глубокая подозрительность. Страх.       Он смотрел на неё так, как смотрит бездомный, затравленный пёс, которому протянули кусок хлеба: он хочет его взять, но ждёт, что его вот-вот ударят.       — Потому что вам нужна помощь, — просто и спокойно ответила девушка, пожимая плечами. Голос Грейнджер прозвучал на удивление ровно и уверенно.       Он издал звук, похожий на смешок, полный горечи.       — Множество других, более приятных во всех отношениях людей нуждаются в помощи, мисс Грейнджер. Весь мир нуждается в помощи. Помогите Долгопупсу — наверняка он уже устал от всех прелестей взрослой жизни и ищет утешения или помощи целителя. Или, ещё лучше, отправляйтесь к своему драгоценному Поттеру. Он без вас и минуты прожить не может, наверняка уже вляпался в очередную историю, достойную передовицы «Ежедневного Пророка». Или займитесь наконец Уизли — его уровень интеллектуального развития, по моим самым скромным подсчётам, не превышает IQ садового гнома. Ему ваша помощь нужна куда больше, чем мне. У вас богатый, разнообразный выбор объектов для вашего неуёмного, всепоглощающего сострадания. Почему же ваш выбор пал на меня?       Гермиона с тихим вздохом, медленно закрыла книгу, ощущая, как внутри, там, где учащённо колотилось в рёбра сердце, поднимается болезненная волна сострадания.       Отложив фолиант на подоконник, она встала и повернулась к нему всем корпусом, прямо глядя в чёрные глаза.       — Вы не объект для сострадания, профессор, — тихо проговорила Гермиона, просто пожав плечами, не отводя глаз:       — Вы — человек, который двадцать лет жертвовал всем, что у него было. Своей репутацией, безопасностью и своей… — голос подвел и она, откашлявшись, сглотнула и отвела глаза, в которых внезапно выступили слёзы. Часто заморгав, Грейнджер наконец глухо продолжила:       — Вы пожертвовали всем этим, чтобы Гарри и все остальные могли жить свободной жизнью и никого не бояться. Я здесь не из жалости. Жалость — это для слабых. Я здесь из уважения. И из чувства… справедливости.       Она замолчала на секунду, переводя дыхание и собираясь с мыслями. Дождь за окном на мгновение стих, словно прислушиваясь.       — Знаете… Когда я была на первом курсе, вы казались мне просто воплощением всего самого несправедливого, злого и жестокого, что есть в этом мире. Живым ночным кошмаром в чёрной мантии. На втором курсе я думала, что вы просто глубоко несчастный человек, который срывает свою ненависть к миру на беззащитных детях. На третьем… на третьем я сказала Гарри и Рону, что, наверное, за этим стоит что-то другое. Что-то, чего мы не знаем. Что-то, что заставляет вас быть таким. А когда я увидела ваши воспоминания…       Рвано выдохнув, девушка вцепилась пальцами в железную спинку у изножья его больничной койки и, опустив голову, с усилием продолжила говорить:       — Когда я увидела, через что вы прошли… что вы чувствовали все эти годы… Я поняла. Я поняла, что всё это время, каждую секунду, вы были не чудовищем. Вы были самым храбрым человеком из всех, кого я когда-либо знала. И то, что вы выжили сейчас, после всего… это не просто везение. Это чудо. И я не могу пройти мимо чуда. Не после всего, что мы все пережили.       В палате повисла такая глубокая, звенящая тишина, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как дождевые капли, срываясь с карниза, разбиваются о каменные плиты.       Казалось, даже время замерло.       Снейп смотрел на неё долгим, нечитаемым, странным взглядом. Украдкой подняв глаза, Гермиона увидела, как дрогнули его ресницы, как дёрнулся мускул на бледной, впалой щеке.       Он выглядел так, словно видит её впервые в жизни. Не занудную, вездесущую «невыносимую всезнайку», лучшую подругу Поттера, которая вечно тянет руку.       А как отдельную, живую, чувствующую личность. Молодую женщину, которая смотрит на него без страха и отвращения.       Потом зельевар медленно, словно все силы разом покинули его, опустил голову на подушку и закрыл глаза. Длинные пальцы, лежащие поверх одеяла, чуть дрогнули, словно хотели до чего-то дотянуться, но не решились.       — Вы несносны, Грейнджер, — прошептал он, и его голос, лишённый всякой защиты, надломился на последнем слове: — Вы совершенно несносны, непрошибаемы и абсолютно невыносимы. Вы прёте напролом, как маленький, упрямый, бронированный…танк и вас ничто не берёт.       И, о чудо! это было первое «Грейнджер», произнесённое без яда, сарказма или желания уколоть.       Просто усталая, полная какого-то непонятного, смущённого восхищения констатация факта и Гермиона не смогла сдержать счастливой улыбки…

***

      К концу июня он впервые смог встать. И, разумеется, сделал это сам, тайком, пока никто не видит.       Грейнджер, как обычно, пришла утром с подносом, на котором стоял горячий чай с бергамотом и свежие булочки с корицей, которые она попросила эльфов испечь специально для профессора, и замерла на пороге, едва не выронив всё из рук.       Кровать Снейпа была пуста, а одеяло небрежно сброшено на пол. Сердце девушки пропустило удар, а потом рухнуло в пятки и холодная волна паники прокатилась по телу.       Гермиона быстро оглядела палату и увидела его.       Северус, шатаясь, как новорождённый жеребёнок на негнущихся ногах, стоял у окна, вцепившись побелевшими от нечеловеческого напряжения пальцами в каменный подоконник.       — Вы с ума сошли! — она бросилась к нему, почти не глядя бросив поднос на прикроватную тумбочку:       — Мадам Помфри категорически запретила вам вставать! У вас ещё не восстановлены нервные окончания! Вы же можете упасть и снова всё себе повредить!       Грейнджер подхватила профессора под локоть, готовая принять на себя его вес. Снейп вздрогнул от её прикосновения, но к её величайшему, невыразимому изумлению, не отстранился.       Кожа зельевара была прохладной и какой-то неживой, но она чувствовала, как под её пальцами мелко вибрируя, дрожат мышцы от перенапряжения.       Его рука, безвольно лежащая на её плече, подрагивала от слабости, но хватка, когда он опёрся на неё, была неожиданно крепкой. Он определенно не хотел падать перед ней.       — Мадам Помфри — перестраховщица, паникёрша и тиран в целительском халате, — прохрипел Северус упрямо, — я должен был убедиться, что мир всё ещё существует за этими стенами. Иначе я бы точно сошёл с ума. Окончательно.       Они стояли так несколько минут, застыв в странной, хрупкой композиции взаимной поддержки.       За окном расстилался упоительный, до слёз прекрасный и совершенно мирный летний пейзаж.       Изумрудные, уходящие волнами к горизонту холмы, покрытые сочной травой.       Чёрное озеро, блестевшее под утренним солнцем так ярко, будто кто-то рассыпал по его поверхности миллионы бриллиантов.       Запретный лес, темнеющий вдалеке, но уже не пугающий, а какой-то загадочный и умиротворённый.       Воздух, проникающий в приоткрытое окно, был прохладным, чистым и пах мокрой от росы травой, озоном и свободой.       Гермиона стояла, затаив дыхание, боясь пошевелиться и нарушить этот момент.       Она чувствовала, как под её ладонью, обхватившей его непозволительно тонкую талию, слабо, но ровно бьётся его сердце.       Снейп был таким худым, что рёбра проступали даже сквозь плотную ткань больничной пижамы, но в нём жила стальная, несгибаемая воля, которая не дала ему умереть на полу Визжащей Хижины и не позволит упасть сейчас.       — Красиво, — тихо сказала она, глядя на озеро и голос девушки прозвучал зачарованно.       — Банально, — поморщившись, сухо отозвался Северус, но без прежней желчи в голосе: — Слишком ярко. Слишком зелено. Слишком… приторно. Но… — он сделал паузу, словно признание давалось ему с трудом, — да. Сегодня как—то по—особенному…я согласен.       С этого дня в их строгом распорядке появился новый, священный, никем не прописанный ритуал: прогулки.       Сначала это были два мучительных, бесконечных круга по периметру Больничного крыла.       Гермиона, как надёжный, устойчивый костыль, шагала рядом, готовая подхватить его в любую секунду.       Он шёл, стиснув зубы так, что желваки ходили на скулах, на бледном лбу выступала испарина, а ноги заплетались и подкашивались.       Но он шёл.       Потом был первый выход в безлюдный коридор, где их шаги гулко отдавались от каменных стен.       И тогда Снейп медленно шагал, касаясь одной рукой холодной, шершавой стены, словно черпая из самого замка силу и поддержку. До первого окна и обратно.       Это была битва, в которой каждый шаг давался с боем и одновременно был маленькой, но оглушительной победой.       А когда июль вступил в свои права, наполнив воздух стрекотом кузнечиков и пряным ароматом нагретых трав, они уже могли дойти до залитого солнцем внутреннего дворика.       Того самого, где росли целебные травы мадам Помфри.       Здесь царила особенная, уютная, сонная тишина, нарушаемая лишь жужжанием пчёл и плеском маленького фонтанчика.       Воздух был густым и душистым от цветущей лаванды, розмарина и шалфея.       А в центре дворика рос старый, раскидистый, кряжистый дуб, дающий густую, кружевную тень.       Именно там, на тёплой от солнца каменной скамье, Снейп впервые заговорил с ней не как с ученицей или сиделкой, а как с человеком, которому можно что-то доверить.       — Лили… она любила здесь сидеть, — сказал он неожиданно, нарушив уютное, сонное молчание. Голос зельевара звучал тихо и задумчиво, словно он читал вслух старую, полузабытую книгу.       Снейп смотрел не на Гермиону, а на заросли фиолетовой лаванды, над которыми деловито гудели мохнатые, золотые от пыльцы шмели.       — Она говорила, что это единственное место во всём огромном замке, где можно было надежно спрятаться от Поттера и его вездесущей шайки. Спрятаться, раскрыть книгу и читать в тишине. Ирония судьбы, достойная пера греческого трагика… она пряталась здесь от Джеймса, боялась его, ненавидела, а потом… взяла и вышла за него замуж.       Грейнджер замерла, почти перестав дышать.       Она боялась спугнуть этот момент, как боятся спугнуть пугливого оленя, вышедшего на лесную поляну, ведь это было первое воспоминание о прошлом, не связанное с войной, шпионажем и ненавистью.       — Вы… до сих пор скучаете по ней? — спросила Гермиона почти шёпотом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу.       Северус долго молчал и его резкое, бледное лицо, освещённое мягким солнечным светом, пробивающимся сквозь листву дуба, казалось в этот момент беззащитным, открытым и каким-то неестественно умиротворённым.       Огромная, тяжёлая пчела, вся в жёлтой крупитчатой пыльце, запуталась в его чёрных волосах, но он даже не попытался её согнать, погруженный в свои мысли.       Где-то глубоко в недрах замка зазвонил колокол, отбивая полдень, и его протяжный, печальный звук поплыл над двориком, смешиваясь с ароматом трав.       — Я скучаю не по ней, — наконец глухо, надтреснуто произнёс он, едва заметно качнув головой.       Его руки были сложены на коленях, и пальцы зельевара едва заметно подрагивали.       — То есть, по ней, конечно, тоже. Всегда. Но я скучаю по тому человеку, которым я был до того, как потерял её. Тот мальчик… глупый, угловатый, одинокий мальчик из Паучьего переулка… он был невероятно, чудовищно глуп и не менее чудовищно самонадеян. Он верил, что любовь — это всё. Что она может исправить любую ошибку, исцелить любую рану, победить любую тьму. Он думал, что если будет любить её достаточно сильно, бесконечно, на разрыв аорты, то… всё будет хорошо, но… она умерла. И этот глупый мальчик умер вместе с ней, в ту же ночь. Остался только этот… осколок…       Снейп медленно обвёл себя рукой — осунувшегося, ссутулившегося, с вечно мрачным, отталкивающим выражением лица и этот жест был полон такой безысходности и самоуничижения, что у Грейнджер защемило сердце.       Когда девушка повернулась к нему всем телом, её сердце колотилось где-то в горле, потому что в это самое мгновение чувствовала его боль, как свою собственную.       Осторожно, медленно, словно боясь обжечься, Грейнджер накрыла своей тёплой ладонью его ледяные, всё ещё дрожащие пальцы, лежащие на холодном шершавом камне скамьи.       — Но этот осколок выжил, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона, с такой нестерпимо—пронзительной нежностью в голосе, которую и сама от себя не ожидала:       — Этот осколок сумел спасти мир и двадцать лет жил во лжи, в ежеминутной опасности, полном одиночестве, чтобы защитить сына своей потерянной любви. И этот осколок, — она чуть сильнее сжала его пальцы, — возможно, заслужил шанс на что-то большее, чем вечная боль и воспоминания о прошлом. Возможно, он заслужил что-то хорошее. Что-то… живое…       Северус медленно, словно в глубоком, гипнотическом сне, повернул голову и посмотрел на неё.       И теперь чёрные, глубоко запавшие глаза не были холодными… так смотрит путник, который много дней брёл по пустыне без воды и вдруг увидел перед собой цветущий оазис. Он хочет пить, но боится, что это лишь мираж, который растает, как только он сделает шаг.       — Вы очень изменились за эти недели, мисс Грейнджер, — медленно, с трудом, произнёс он и его низкий, вибрирующий голос проникал ей под кожу:       — Или… возможно, это я наконец дал себе труд вас разглядеть. По-настоящему.

***

      Август выдался душным, медовым, полным запаха созревающих яблок из оранжерей.       Этот месяц принёс с собой вязкую, тягучую жару, совершенно непривычную для суровой Шотландии, и первые, едва уловимые, но уже необратимые изменения в их отношениях.       Странное, хрупкое перемирие, построенное на взаимном уважении и интеллектуальных дуэлях, тихо, незаметно, но неумолимо перерастало в нечто большее.       В нечто глубокое, сложное и пугающее своей интенсивностью.       Северус больше не нуждался в её физической поддержке. Голос профессора полностью окреп и вернул себе свои фирменные, низкие, бархатные, чуть скрежещущие ноты, которые раньше заставляли студентов трепетать от ужаса, а теперь вызывали у Гермионы странное, тёплое чувство узнавания и безопасности.       Движения снова обрели ту плавную, скупую, хищную грацию, которая так выделяла его среди всех остальных преподавателей.       Но он не прогонял её. Не говорил ей своим прежним, ледяным тоном: «Вы свободны, мисс Грейнджер. Ваша вахта окончена. Идите загорать».       Более того — Гермиона стала замечать то, от чего её сердце начинало биться где-то в горле, а к щекам приливала горячая кровь.       Он ждал её. Всегда ждал. Ровно в десять утра, когда её лёгкие, торопливые шаги начинали отдаваться эхом в пустом коридоре, его голова непроизвольно поворачивалась к двери.       И за секунду до того, как на лицо опускалась привычная, отработанная десятилетиями маска сдержанного безразличия, девушка успевала заметить в чёрных глазах вспышку.       Короткую, почти неуловимую вспышку света и тепла, которую зельевар, видимо, и сам в себе не ожидал обнаружить.       Их разговоры окончательно переросли формат «учитель-ученик». Теперь это были долгие, многочасовые беседы двух равных людей, увлечённых одними и теми же вещами.       Они засиживались допоздна в полумраке библиотеки, где пахло старой бумагой, кожей и временем и обсуждали не только тонкости зельеварения, но и грязную политику Министерства, историю Древнего Рима, природу магии и…магловскую поэзию.       К изумлению Гермионы, Северус наизусть цитировал мрачного Байрона и визионера Блейка, чем необыкновенно удивил ведьму.       Его острый, как скальпель, циничный ум безжалостно препарировал её юношеский идеализм и находил прорехи в её железобетонной логике.       А Грейнджер, в свою очередь, яростно парировала фактами, которые невозможно было оспорить, и упрямством, которое поражало зельевара до глубины души.       Это была битва равных.       Это был сложный, напряжённый, завораживающий танец и… оба они наслаждались этим танцем, не смея признаться в этом даже себе.       Однажды, в один из тех долгих августовских вечеров, когда солнце, словно не желая уходить на покой, лениво заливало библиотеку жидким, тёплым золотом, окрашивая корешки книг в медовые оттенки, она заметила, что он не читает.       Северус сидел в своём любимом глубоком, потёртом кожаном кресле у камина.       Тяжёлый фолиант по древним магическим договорам, который он взял с полки, был забыт и лежал у него на коленях.       Он не смотрел в книгу. Он смотрел на неё.       Взгляд чёрных глаз был тяжёлым, пристальным и каким-то обнажённо — незащищённым. В нём не было привычной колючести, только странное, пугающее, голодное внимание.       Гермиона, сидевшая напротив с кипой пергаментов и чернильницей, подняла глаза, почувствовав этот взгляд, как прикосновение. И смутилась.       — Что-то не так, профессор? — спросила она, чувствуя, как краска смущения заливает щёки: — Я испачкалась в чернилах? Или у меня волосы опять торчат во все стороны?       — Северус, — произнёс он вместо ответа и низкий, бархатистый голос прозвучал слишком интимно в уютной тишине библиотеки.       Грейнджер моргнула, не совсем понимая.       — Простите?       — Моё имя — Северус, — повторил зельевар медленно, раздельно, словно пробуя каждое слово на вкус и находя его странным, но не лишённым приятности:        — Я вам уже говорил. Я больше не ваш профессор, а вы — не моя студентка. И это обращение «профессор» каждый раз, когда вы произносите его… режет слух. Особенно с той интонацией, с которой это делаете вы.       Гермиона судорожно сглотнула, чувствуя, как сердце пропускает удар за ударом.       — С какой интонацией? — голос ведьмы прозвучал гораздо тише и беззащитнее, чем ей хотелось бы.       — С такой, — Снейп чуть наклонил голову набок, и его чёрные глаза, не мигая, изучали её лицо с пытливостью исследователя, — будто мы всё ещё в подземельях, вы стоите у котла и до ужаса боитесь, что я вот-вот сниму баллы с Гриффиндора за неправильный угол нарезки гром—корня. Но я уже не сниму, мисс Грейнджер. Мне больше незачем. И не с кого.       Она рассмеялась. Смех, нервный, прерывистый, но удивительно искренний и чистый, вырвался у нее неожиданно, Но Грейнджер не смогла себя остановить.       Он эхом разнёсся под высокими сводами древней библиотеки, разбивая вековую тишину.       Снейп — Северус — смотрел на неё во все глаза. Его лицо застыло и на нём проступило выражение, которого она никогда раньше не видела.       Смесь глубочайшего изумления и какой-то щемящей, острой, почти невыносимой нежности и смущения.       Как будто он не ожидал, что может вызывать смех — не злой и издевательский, а такой… тёплый.       Ласковый. Счастливый. Как будто он давно забыл, что достоин этого звука. Что этот звук может быть обращён к нему.       — Хорошо, — произнесла она, наконец отсмеявшись и вытирая выступившую в уголке глаза слезинку, смело и открыто глядя ему прямо в глаза: — Северус.       Имя, немного колючее и непривычное слуху, сорвалось с её губ и повисло в воздухе между ними, смутив обоих.       — Тогда, для справедливости, вы должны звать меня Гермиона, — добавила она уже тише, чуть охрипшим от волнения голосом.       — Гермиона, — эхом повторил зельевар и от того, как его низкий, вибрирующий, глубокий голос обволок, окутал её имя, по спине пробежала целая армия мурашек.       В его устах её обычное имя прозвучало как древнее, могущественное заклинание. Как музыка или как….как обещание.

***

      Дни середины августа теперь всё чаще заставали профессора в лаборатории зельеварения.       В подземельях, как всегда, царил таинственный, прохладный полумрак и стоял тот самый, ни с чем не сравнимый, сложный, многогранный запах сухих трав, медицинского спирта, измельчённых минералов с нотками сырой земли.       Гермиона спустилась за старой книгой, которую, как ей казалось, забыла в библиотеке, но, проходя мимо двери в класс, увидела приглушённый серебристый свет и услышала тихое, ритмичное позвякивание.       Девушка бесшумно приоткрыла дверь лаборатории и замерла на пороге, заворожённая, словно боясь спугнуть мимолетное видение.       Мастер зелий стоял у большого котла, медленно помешивая какое-то сложное, переливающееся варево.       Языки пламени под котлом играли на его лице, выхватывая из темноты резкие, словно вырезанные из дерева, черты, делая тени в глазницах ещё глубже.       На нём снова была его привычная, бессменная чёрная мантия, которая сидела на исхудавшем теле немного мешковато, но всё равно придавала Снейпу тот самый, знакомый и пугающий облик.       От варева поднимался полупрозрачный сизый пар и по лаборатории расплывался сложный, свежий, мятно-лакричный аромат с примесью какой-то горчинки.       — Решили вернуться к работе? — с улыбкой спросила Грейнджер, проходя внутрь и стараясь, чтобы её шаги звучали не слишком гулко: — После отпуска сразу в бой.       — Решил приготовить укрепляющий отвар по своему собственному рецепту, — отозвался Северус, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но она заметила, как чуть дрогнули его плечи.       — Надеюсь, вы не будете читать мне скучную лекцию о вреде переутомления, мисс… Гермиона. Я сегодня решительно не в настроении для нотаций.       — Не буду, — с тихим смешком, она подошла ближе и встала рядом с ним так близко, что могла видеть капли пота у него на лбу: — Я знаю, что вы всё равно пропустите любую лекцию мимо ушей. С вашим-то легендарным упрямством.       Взгляд Гермионы упал на его руки — сильные, уверенные, с венами, проступающими на предплечьях и нервными пальцами, привыкшими ловко обращаться с самыми опасными ингредиентами.       Сейчас эти руки двигались с какой-то гипнотической, убаюкивающей, отточенной уверенностью и это зрелище завораживало.       — Знаете… — задумчиво произнесла Грейнджер, глядя, как отвар в котле медленно, плавно меняет цвет с мутно-болотного на чистейший, светящийся серебристый.       — Во время учебы я часто ловила себя на одной крамольной мысли. Я завидовала слизеринцам. Я представляла, каково это — учиться у вас без этой вечной изматывающей войны. Без этого идиотского, парализующего страха сказать глупость и быть высмеянной, уничтоженной на глазах у всего класса. Учиться у наставника, который действительно хочет не унизить, а научить…       Рука Северуса с серебряной ложкой на секунду замерла в воздухе. Он прекратил помешивать.       В лаборатории повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем зелья. Потом он возобновил помешивания, но когда он заговорил, его голос звучал глухо и надтреснуто.       — Я был чудовищем, Гермиона, — произнёс зельевар спокойным будничным тоном и от этого признания девушке стало не по себе:       — В этом не было никакой необходимости. Чтобы сохранять легенду, достаточно было быть просто холодным и строгим, но я сознательно выбрал быть жестоким. Получал ли я от этого удовольствие? Не знаю. Но это было… проще. Бесконечно проще.       — Почему? — тихо спросила Грейнджер, чувствуя, как к горлу подступает комок.       Северус трижды медленно, против часовой стрелки, помешал зелье, наблюдая, как от него поднимается лёгкий, прозрачный пар.       И только потом ответил глухим, словно из самой глубины колодца, голосом.       — Потому что ненависть легче любви. Она не требует от тебя никаких усилий. Не нужно никому открывать душу, не нужно бояться, что тебя предадут и растопчут снова… Я ненавидел весь этот мир, который отнял у меня всё, и эта ненависть была моим панцирем. Моей бронёй. А потом… в Хогвартс поступил Гарри Поттер. Мальчик с глазами Лили, которого я поклялся защищать. И ненависть, смешанная с чувством вины, сжигала меня изнутри, став моим топливом и моим единственным двигателем. А потом… — он резко замолчал.       — А потом? — Гермиона сделала крошечный, едва заметный шаг ближе, так что её плечо почти коснулось его руки.       — А потом я умер, — зельевар резко, порывисто повернулся к ней всем корпусом. В пляшущем свете пламени из-под котла его бледное, резкое лицо с глубокими тенями казалось маской древнего трагического актёра:       — Я лежал на грязном, холодном полу Визжащей Хижины, истекая кровью, и чувствовал, как жизнь, капля за каплей, покидает меня. Я смотрел в эти зелёные глаза и думал: «Всё. Я сделал всё, что мог. Я свободен. Наконец-то свободен». Я отпустил всё. Злость, которая душила меня двадцать лет. Долг, который я тащил на себе, как крест на Голгофу. Вину, которая не отпускала ни на секунду. Я отпустил всё это и… умер. А потом, вопреки всем законам магии и логики, я воскрес. И, очнувшись в этой проклятой больничной палате, я обнаружил, что внутри меня — выжженная пустыня. Мой бак с ненавистью пуст. Он прогорел дотла. И в этой звенящей тишине, в этой пустоте осталось только одно-единственное обстоятельство, которое всё ещё удерживало меня на плаву…       Он замолчал. Чёрные глаза, не мигая, казалось, смотрели прямо в её душу. Гермиона не дышала. Она не могла пошевелиться.       — Вы, — закончил он почти беззвучно, одними губами. — Вы, которая не побоялась приблизиться. Вы, которая не вздрагивает от моего голоса и спорит со мной до хрипоты, закатывает глаза на мои колкости и смеётся надо мной. Оказалось, что это — единственное, что теперь имеет значение. Единственное, что осталось от меня настоящего.       Сердце Грейнджер пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулко, часто, оглушительно.       Мир вокруг сузился до его лица, освещённого пламенем.       Она не знала, что сказать.       Она, Гермиона Джин Грейнджер, самая умная ведьма своего поколения, которая всегда, в любой ситуации находила нужные слова и правильные аргументы, сейчас стояла, как громом поражённая, и не могла выдавить из себя ни звука.       Северус не отрываясь смотрел на неё и в чёрных глазах сейчас плескалось что-то совершенно ошеломляюще —открытое, отчаянно трепетное, до ужаса напуганное своей собственной смелостью.       — Я… я не… — она запнулась, судорожно пытаясь подобрать слова. Но он поднял руку мягко останавливая её. Его ладонь, бледная и всё ещё немного дрожащая, замерла в воздухе.       — Не говорите ничего. Прошу вас… —голос Северуса был тихим, хриплым, полным какой-то болезненной, надрывной нежности:       — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что это абсурд. Это смешно и нелепо. Я старше вас на двадцать лет, Гермиона. Я, мантикора меня раздери, был вашим учителем. Я видел вас одиннадцатилетней девочкой с торчащими волосами и манией всё знать. Я — мрачная, ядовитая руина, человек, который прошёл через такие круги ада, которые вам и не снились. Я почти отправился на тот свет, и, честно говоря, сам не знаю, зачем вернулся. А вы… вы — самая светлая, блестящая, жизнелюбивая ведьма, которую я когда-либо встречал. У вас вся жизнь впереди. Вы заслуживаете солнца, а не вечных сумерек подземелий. Вы заслуживаете кого-то молодого, сильного, красивого, кто не будет просыпаться по ночам в холодном поту от кошмаров. Я просто хочу, чтобы вы знали… эти месяцы были единственным светлым пятном, единственным проблеском тепла в моём существовании за последние двадцать лет. Я не знаю, что это было, но это… много для меня значило. Спасибо вам. За то, что были рядом.       И, закончив свой монолог, Снейп резко отвернулся обратно к котлу, давая понять, что разговор окончен.       Его спина, обтянутая чёрной мантией, была неестественно прямой и напряжённой. Плечи закаменели. Он, будто весь сжался в ожидании её слов, но Гермиона потрясённо молчала.       Она стояла, переваривая услышанное, чувствуя, как внутри неё, в груди, поднимается огромная, горячая, всепоглощающая волна эмоций.       Это была не жалость, сострадание или благодарность.              Это была любовь. И сейчас она почти ослепла и оглохла от этого осознания…

***

      Конец августа залил Хогвартс прощальным, щедрым, золотым теплом.       Лето, словно чувствуя свой скорый конец, дарило напоследок самые лучшие свои дни.       Небо было высоким, пронзительно-голубым, с редкими, белоснежными, словно сахарная вата, облаками.        И гладкая, как отполированное зеркало, поверхность Чёрного озера отражала всю эту красоту.       Трава на склонах холмов уже начала едва заметно, благородно желтеть, а в прозрачном, хрустальном воздухе появился тот самый, едва уловимый осенний холодок.       Они почти не расставались. Гуляли по кромке озера, бросая в воду камешки и разговаривая обо всём на свете.       Сидели до темноты в библиотеке, склонившись над одними и теми же фолиантами и их руки иногда встречались, переворачивая страницы.       Спускались в Хогсмид, в таверну «Три метлы», где мадам Розмерта, всё ещё чувствуя свою вину, молча ставила перед ними лучший эльфийский эль.       Северус больше не напускал на себя отстранённо-холодный, профессорский вид.       Он просто был собой — саркастичным, местами язвительным, не способным долго выносить чужую глупость.       Но в его язвительности больше не было жестокости.       Это был просто его язык — язык человека, который привык защищаться. И Гермиона, к своему удивлению, научилась читать на этом языке. И полюбила его.       В самый последний день лета, накануне шумного приезда студентов, когда весь замок, казалось, затаил дыхание в предвкушении предстоящей суеты, они, повинуясь какому-то общему порыву, поднялись на вершину Астрономической башни — самую высокую точку Хогвартса.       Гермиона привела его туда за руку, а теперь благоговейно наблюдала за тем, как закат умирал над горами.       Долго и мучительно красиво, окрашивая бескрайнее небо в немыслимые, сюрреалистические, пронзительные цвета.       От нежнейшего розового и фиалкового, через сиреневый и пурпурный, до густого, кроваво-красного и тёмно-золотого у самого горизонта.       Ветер на такой высоте был прохладным, порывистым, он трепал её распущенные волосы и полы его мантии, принося с собой запах далёкого снега с горных вершин.       Внизу, в долине, начали загораться первые, ещё робкие, тёплые огоньки Хогсмида.       — Завтра всё изменится, — наконец едва слышно сказала Гермиона, обхватывая себя руками за плечи и не отрывая глаз от пылающего заката. В голосе девушки прозвучала грусть и тревога:       — Вернутся студенты, а ты снова наденешь свою маску и станешь грозным профессором Снейпом, грозой подземелий. А я… я уеду. В Лондон. В Министерство, на работу. Начнётся другая, взрослая жизнь. И это удивительное лето… закончится.       — Я знаю, — покачал головой Снейп, стоя рядом с ней на расстоянии вытянутой руки. Не отрываясь он смотрел на неё и больше не скрывал грусти, разлитой в пронзительно—чёрных глазах. Пожав плечами, он тихо продолжил:       — Я никогда не питал иллюзий, что это время будет длиться вечно и всегда знал, что сказки заканчиваются. Я был готов к твоему уходу, но я благодарен тебе…за всё.       — Но она не должна заканчиваться! — Гермиона резко, порывисто повернулась к нему. Карие глаза блестели от подступивших слёз, а пухлые губы дрожали.       — То, что ты сказал мне тогда, в лаборатории… Ты был неправ, Северус. Ты был чудовищно, непростительно неправ!       — Я много в чём был неправ в своей жизни, — грустно усмехнулся Снейп, чуть заметно подаваясь навстречу ведьме: — Будь добра, уточни, в чём именно на этот раз.       — В том, что я заслуживаю кого-то иного! — она схватила его за ледяные пальцы и крепко сжала в своих горячих ладошках:       — Ты говоришь об этом так, будто я — какой-то товар, который нужно отправить по назначению. Но я — взрослый человек! Я не девочка, Северус. Я прошла войну. Я смотрела в лицо смерти. Я убивала и теряла тех, кого любила. Я могу сама, решать, что мне нужно и кого я…кого я выбираю. Возраст — это просто цифра, а не проклятие! И твоё прошлое — это не приговор на вечное одиночество! Ты слышишь меня?! За всем этим ворохом бесполезной и ничего не значащей шелухи….я вижу тебя. И то, что я вижу, — её голос сорвался на крик, полный слёз, — это самое прекрасное, что я встречала в своей жизни. Ты умный, невыносимый, саркастичный. Ты преданный до гроба. Ты смешной, когда хочешь, и сам этого не замечаешь. Ты — самый сильный, самый храбрый человек, которого я знаю. И мне всё равно, что было раньше. Ты. Нужен. Мне. Весь. Целиком. Со всеми твоими шрамами на теле и на душе.       Снейп застыл, словно громом поражённый, ошеломлённый этим внезапным, яростным, отчаянным напором.       В чёрных глазах, всегда таких непроницаемых, сейчас боролись животный страх, неверие и робкая, трепетная, невероятная надежда, которую он боялся впустить.       Он медленно, мучительно медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, высвободил одну руку из её цепкой хватки.       С невесомой, дрожащей осторожностью Северус поднёс ладонь к лицу Грейнджер и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по её мокрой от слёз щеке, нежно стирая с шелковистой кожи солёную дорожку.       — Гермиона… — едва слышно прошептал зельевар и его низкий, бархатный голос дрожал, как натянутая струна:       — Ты хоть понимаешь, на что ты себя обрекаешь? Я не подарок… буду огрызаться и язвить по привычке. Я не умею быть… нормальным. Я не умею жить в лёгкости, потому что провёл столько лет в полной, непроглядной, ледяной тьме, что почти забыл, каким может быть свет…       — Тогда я буду тебе напоминать, — прошептала она в ответ и её голос срывался от нежности, когда Гермиона прижалась щекой к его ладони, как замёрзший котёнок, блаженно закрыв глаза: — Каждый день. Снова и снова. Пока ты не привыкнешь к теплу. Пока ты не поверишь.       Снейп наклонился.       Медленно, очень медленно, давая ей все шансы в мире отстраниться, передумать или убежать.       Гермиона не воспользовалась ни одним из них. Только мягко улыбнулась и чуть приподняла голову, приоткрыв губы в немом приглашении.       И он… поцеловал её.       Прикосновение его прохладных, сухих губ к её тёплым, солёным от слёз губам, было похоже на прикосновение крыла бабочки и в этом поцелуе не было ни настойчивости, ни страсти.       Только обещание. Только бесконечная, пронзительная, бездонная бережность и тихое, невысказанное «навсегда».       Когда они отстранились друг от друга, смущенно пряча взгляды, последний луч солнца погас за острыми пиками гор, а на тёмном черничном, словно бархатном небе, зажглись первые, крупные, невероятно яркие звёзды.       Где-то внизу зажглись огни в окнах замка и оттуда потянуло теплом и запахом ужина.       Снейп, не отпуская Гермиону из своих объятий, посмотрел на звёзды и теперь выражение его лица было непривычно спокойным, умиротворённым.       — Знаешь, — задумчиво произнёс он, крепче прижимая девушку к себе, — завтра и правда всё изменится. Но, кажется, впервые за все мои тридцать восемь лет я не против перемен. Мне даже… интересно, что будет дальше.       Спасибо, что дочитали эту историю до конца. Всегда ваша, Helga_Sol.