На субатомном уровне, там где кончается мир...

Дмитрий Сергеевич Сеченов прибыл в «Бюро по делам репродуктивного здоровья граждан» с твердым намерением отказаться от их предложения. Брак его не интересовал – ни до войны, ни после. Извещение пришло неделю назад, но альфу в отличие от омеги, ни к чему не обязывало, и академик Сеченов попросту не придал этому значения, и оно затерялось среди прочей корреспонденции на его рабочем столе. Многим после войны приходили подобные письма. Демографическая ситуация в стране оставляла желать лучшего и повышение рождаемости стимулировали всеми возможными способами. Обычно после трехдневного ожидания ответа от потенциального кандидата на заключение связи, предложения рассылали другим значащимся в общей базе альфам и желающий быстро находился. К его изумлению, спустя несколько дней пришло еще одно письмо – на сей раз более походящее на просьбу, чем на распоряжение. Пожалуй, именно это озадачило его более всего. Бюро не славилось настойчивостью в отношении потенциальных мужей для свободных омег. И именно поэтому он согласился выкроить время для визита и все-таки явился в заурядное серое здание на окраине города. Аскетизм бюро после величия строящегося Челомея показался ему невероятно унылым – серые стены, низкие потолки, искусственный слепящий свет ламп и узкие окна, сквозь которые едва можно было разглядеть очертания внешнего мира. Неуклюжая попытка предотвратить возможный побег перепуганной перспективной навязанного брака омеги. На ресепшене его встретил явно взволнованный человек в помятом медицинском халате – мужчина-бета. Он, кажется, испытал при виде него искреннее облегчение, и порывисто протянул руку, приветствуя: – Дмитрий Сергеевич! – рукопожатие вышло неожиданно крепким, – Залевский. Виктор Андреевич. Рад, что вы все-таки пришли. – Боюсь, вы зря тратите время, – предупредил академик. – Меня не интересует брак. – Случай нетривиальный, – покачал головой врач. – Позвольте все объяснить. Мой кабинет, – мужчина указал на длинный серый коридор предлагая проследовать за собой. Академик сомневался, что в несвязанной узами омеге может быть что-то нетривиально, но спорить не стал. Кабинет товарища Залевского представлял собой маленькое помещение с таким же вытянутым узким окном, рабочим столом на котором царил бардак и шкафа во всю стену, заполненного медицинской литературой – преимущественно из области психологии. – Кофе? – предложила бета. – Не откажусь, – кивнул академик, располагаясь в кресле напротив Залевского. Кофе оказался вполне сносным, а вот сопровождавший его разговор – странным. – Его перевели к нам две недели назад из центра временного содержания омег в Германии в рамках программы обмена военнопленными… – Германской республике, – машинально поправил академик. – Как омега оказалась среди военнопленных? Бета медленно выдохнула, сложив пальцы домиком. – Сложно сказать. Он говорит, что пошел в армию добровольцем. То ли разбираться не стали, то ли глаза закрыли – омега оказалась среди солдат. Он на омегу то внешне совсем не походит, так что я могу в это поверить, – пояснил врач. – Их взвод разбили у самой границы. Почти все погибли, а его оставили в живых в качестве трофея. Сказали мол – живое доказательство того, что мы в отчаянии раз призываем на службу омег. В плену он пробыл без малого три года. Трудно представить, что он пережил. Сеченов кивнул. И правда трудно. – Я все еще не понимаю почему вы так зациклены на моей кандидатуре, – сменил он тему. – Едва ли у меня достаточно компетенции, чтобы помочь ему восстановиться. Я не психолог. И к тому же почти все время провожу на работе. – Вам мой ответ возможно покажется странным, Дмитрий Сергеевич, – бета поджала тонкие губы. – Но я уверен в том, что вы – именно то, что ему нужно. Ему двадцать семь лет. Он никогда не жил жизнью омеги. Будь ему шестнадцать у него был бы год, прежде чем его выбор стал бы окончательным, но в сложившихся обстоятельствах такой возможности государство ему не предоставит. Вы прогрессивны. А ему нужен кто-то способный видеть дальше графы вторичного пола в его личном деле. К тому же вы не склонны к жестокости… – …как другие альфы, – закончил за бету Сеченов. – Договаривайте, товарищ Залевский. – Не принимайте на свой счет, Дмитрий Сергеевич, – врач коснулся лба, словно его мучила головня боль. – Я работаю здесь без малого семь лет. И насмотрелся, – он сделал небольшую паузу, – всякого. – Меня не покидает ощущение, что мы знакомы, – поймал себя на мысли академик. Бета смущенно улыбнулась. – Так и есть, – он кивнул. – Не думал, что вы вспомните. Когда-то я учился на вашем потоке. Давно. Еще до войны. Теперь все встало на свои места. Имен студентов Дмитрий Сергеевич обычно не запоминал – их было тысячи. А вот некоторые события, связанные с ними, откладывались в памяти невольно. – Да, – подтвердил он. – Ваш брат был омегой. Я вспомнил. Залевский заторможенно кивнул. – Был. От того, как он это произнес стало не по себе. Дело тогда было громкое. Обычных омег, проявляющихся в пятнадцать-шестнадцать лет, бюро быстро прибирало к рукам. Некоторые омеги, вопреки обыкновению, проявлялись поздно, и брат Залевского оказался одним из таких. Юноша был талантлив и в отличие от своего брата интересовался прикладной медициной. Вроде даже ходил в кружок по нейрохирургии. Сеченов не мог вспомнить его лица, но вот голос врезался в память очень хорошо. Омегу сотрудники бюро задержали прямо на кафедре, и академик стал тому невольным свидетелем. Вскоре юношу заочно отчислили и о его дальнейшей судьбе никто не знал. – Он…? – догадался Дмитрий Сергеевич. – Да, – вновь кивнула бета. – Повесился спустя несколько лет брака прямо на кухне. Даже записки не оставил, но при вскрытии обнаружили множественные переломы сросшиеся неправильно. Не сложно догадаться… Словом у меня есть веские причины быть предвзятым. Академик склонил голову, принимая такой ответ. Насилие – проблема любой закрытой системы. Будь то армия, учебные заведения или социальные конструкты, изолированные от других сфер жизни общества. Даже связанная узами омега может привлекать излишнее внимание альф, что уж говорить о свободной. С целью решения проблемы нападений на омег и было учреждено «Бюро по делам репродуктивного здоровья граждан». В отчетах все выглядело хорошо и количество инцидентов действительно сократилось, но ценой свободы омег. Пусть бюро и старалось создавать ее видимость – период адаптации, право расторгнуть брак в течение первого года и прочие социальные приемы, направленные на успокоение семей последних. – Мне жаль, – искренне сказал академик. – Тем не менее, я все еще не понимаю, чего вы от меня хотите. Я не специалист в области омег и их психологии. Я могу ему навредить. Ваша вера в меня льстит, но вы меня не знаете. Ваше суждения поверхностны. – Возможно, – согласился Залевский. – Я знаю только то, что вы ни разу не позволили себе ни одной едкой шутки про омег на своих лекция. Вы гуманист и не причините ему вреда намеренно, чего я точно не могу сказать о других кандидатах. Он многое пережил, за родину воевал в конце концов! Ему дали двухнедельную отсрочку только из-за исключительного высокого показателя вашей совместимости… – Она ничего не решает, кроме потенциального преимущества для потомства, – покачал головой академик. – Дайте ему шанс, Дмитрий Сергеевич. Заставить вас я не могу, кончено, – продолжил свою мысль Залевский, обняв ладонями кружку с нетронутым кофе. – Он заслуживает нормальной жизни. Больше, чем кто-либо… Сеченов сцепил пальцы в замок и медленно выдохнул. Вина перед покойным братом объясняла такую вовлеченность Залевского в жизнь посторонней омеги, но сам академик, будучи человек рациональным, понимал, что это не его зона ответственности. К тому же он не желал ни отношений, ни брака. Омеги никогда не вызывали у него интереса и все его представление о них не слишком отличалось от общепринятого – они зависимы от своей биологии, им нужен секс и связь с альфой. Все это могло быть потенциально опасным для прогрессивного советского общества и оттого контроль за ними казался разумной мерой, если не вдаваться в частности… – Поговорите с ним хотя бы, – без особой надежды попросил Залевский. – И я оставлю вас в покое. Даю слово. – Ведите, – согласился академик, но скорее ради свое бывшего студента, чем ради неизвестной омеги. – Посмотрим, что там за «нетривиальный случай». Залевский активно закивал и засуетился. К блоку содержания омег, расположенному на последнем этаже они отправились на лифте. Бета нервозно оттягивала карманы своего халата и то и дело переступала с ноги на ногу. Академик опасался, что неосторожно дал ему ложную надежду. Он намеревался отказаться от предложения бюро в любом случае, и предстоящая встреча казалась ему формальностью, необходимой для успокоения совести бывшего ученика и не более. Он понял, как ошибался, только подойдя к одностороннему стеклу, за которым располагался жилой блок. Омега, словно почувствовав их присутствие, вcкинула голову. С той стороны на него смотрела грозовая бездна и он провалился в нее с головой… Комната для встреч напоминала комнату для допросов – стол, пара стульев и омега напротив, которая не совершила ничего дурного, кроме того, что родилась тем, кем родилась. Он был красив – конвенциально красив. Рослый, широкоплечий. Только лицо нездорово бледное с острыми росчерками скул – очевидное следствием длительного недоедания. Но даже излишняя худоба его не портила. Русые волосы были заплетены в неопрятное подобие косы, а одета омега была в простую футболку и серые широкие штаны не по размеру, которые скрывали от созерцателей настоящий масштаб проблемы. На футболке прямо у сердца была пришита идентификационная бирка – Нечаев Сергей Алексеевич, омега-статус. – Здравствуй, – осторожно начал Залевский. Омега кивнула. Её настороженный взгляд был приковал к третьему участнику встречи – Сеченову. – Я хотел познакомить тебя…, – заговорил вновь врач, но омега внезапно прервала Залевского, закончив за него. – … с моим потенциальным мужем. Я понял. Грозовая бездна словно пришла в движение отчего его взгляд стал суровым, почти испытывающим. Что ж… В одном Залевский был безусловно прав. Он совсем не походил на омегу. – Сергей, – терпеливо продолжил Залевский, – я понимаю, что тебе страшно. Послушай меня пожалуйста. Я не желаю тебе зла. Дмитрий Сергеевич тоже. – Дмитрий Сергеевич? – изумилась омега и впервые в его взгляде проявилась толика интереса. – Тот самый или…? – Тот самый, полагаю, – вступил в разговор академик. – Здравствуй, Сергей. Мне жаль, что наша встреча произошла именно так. И, как верно заметил товарищ Залевский, я не желаю тебе зла. Я здесь, чтобы... Сергей криво усмехнулся. – ... помочь мне выйти замуж и стать добропорядочным семьянином? Он поставил локти на стол и уронил голову на ладони. В изломанной линии плеч легко считывались его настоящие чувства – испуг, отчаяние и слабая надежда, что от него попросту откажутся, оставив тем самым в покое. Безотчетная попытка спрятаться от ужасающей действительности. И омега, и академик понимали – желающий найдется. После войны и эпидемии многие лишись без своих пар и связь для свободной омеги в сложившихся обстоятельствах была неизбежна. Залеский поджал бескровные губы и смерил академика долгим взглядом в котором угадывалась слабая надежда. Сеченов сложил руки на груди и закрыл глаза на мгновения абстрагируясь от происходящего. Ему нужно было подумать. В доводах его бывшего студента была доля правды. Нечаев слишком взрослый, чтобы мягко адаптироваться к своей новой роли в обществе. Он прошел войну, служил. Он не мыслит, как омега и это бросается в глаза даже сейчас, когда он максимально уязвим и скован по рукам и ногам законами собственной страны. Такой омеге придется трудно, даже если ей повезет, и будущий муж окажется понимающим и терпеливым. Война стирала рамки социума – омеги работали в тылу, осваивали новые ранее недоступные им профессии и были относительно свободны пока альфы защищали страну. Теперь пришло время возвращаться к прежнему укладу и даже тем, кто привык жить жизнь омег этот переход давался непросто. К тому же прошедшие войну альфы будут закономерно ожидать от омег благодарности и послушания ведь они вернулись героями. Нечаев, пройдя то же путь, вернулся не героем, а беглой омегой и теперь его судьба была в руках посторонних, обезличенных бюрократов. Если бы его дело волей случая не оказалось бы на столе у Залевского вероятно его бы уже отдали на попечение какого-нибудь альфы, не вдаваясь в детали и одному богу (в которого Дмитрий Сергеевич, как ученый и советский человек, разумеется, не верил) известно, чем все это могло бы кончиться. Он не был готов к такому повороту событий, когда шел сюда. То, что начиналось, как формальность внезапно стало его личной ответственностью. Академик медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Нужно было что-то решать. – Я не заинтересован в принуждении, – наконец заговорил Дмитрий Сергеевич, нарушив тишину и, к собственному изумлению, понимая – он же принял решение. Сергей поднял голову, и бездна поглотила остатки трезвого разума академика окончательно. Он хотел ему помочь. – Выбор за тобой. – У вас однозначно есть преимущества, – рассудила омега, опустив взгляд на скованные в замок ладони. – Вы меньше меня. Буквально. Вы академик и, вероятно, у вас много работы. Слишком много, чтобы мы пересекались часто. И… Залевский отзывался о вас крайне положительно, а ко мне был добр. Боюсь, это все, что есть в моем распоряжении, – невесело усмехнулся Сергей. Сеченов не нашелся с ответом. «Вы меньше меня», – мозг зацепился за эту формулировку и по спине скатилась волна неприятных мурашек. – Я…, – заговорил Сергей, но осекся. – У меня есть время подумать? – Прости, – покачал головой Залевский. – По протоколу будь тебе шестнадцать, то у тебя был бы месяц, чтобы принять решение, а затем еще год прежде, чем оно станет окончательным. Учитывая твою ситуацию, максимум, что я могу для тебя сделать это пара часов в одиночестве и тишине. Мы и так тянули две недели. Сергей понуро кивнул. – Мы оставим тебя, – заключил врач, жестом указывая академику на дверь. Сеченов подчинился. Омега проводила их нечитаемым взглядом. У лифта Залевский внезапно остановился и, обернувшись, произнес: – Спасибо, Дмитрий Сергеевич. – Я хочу вас ударить, – честно признался академик. – Понимаю, – согласился бывший ученик. – Это лучший исход для него. Я надеялся, что вы не выдержите. А затем, на секунду умолкнув, добавил: - И мне не стыдно.