Ужин у Тиффани

Большую часть обеда Энди просидела, уставившись на письмо, словно оно могло само собой превратиться во что-то менее судьбоносное. Но этого не произошло. Бумага лежала сложенной рядом с её сэндвичем в крошечном кафе напротив редакции Mirror, помятая от того, что её слишком часто открывали за одно утро. С объективной точки зрения, это было абсурдное поведение. Она вела себя как викторианская дама, больная туберкулёзом, которая читает запретную переписку при свечах. Сидящая напротив Мелисса всё ещё пыталась выудить информацию с упорством журналиста-расследователя, преследующего коррумпированных чиновников. — Нельзя просто сказать: «Эмили Чарлтон прислала мне что-то тревожное», а потом на час замолчать. Энди едва подняла глаза. — Я не сказала «тревожное». — У тебя был такой вид, будто ты вот-вот заплачешь или бросишься в под машину. — Так можно охарактеризовать большинство утр. Мелисса обвиняюще указала на сложенный листок. — Это о Париже? Энди заколебалась. Потому что теперь в этом была проблема. Это было о Париже. Сначала. Теперь это было о… всём остальном. — Я правда уже не понимаю, о чём речь, — тихо призналась Энди. Мелисса прищурилась. — Это уже гораздо серьёзнее. Энди снова развернула страницу, прежде чем успела себя остановить. «Ненавижу твою улыбку — эти нелепые ямочки сильно отвлекают и, честно говоря, совершенно не нужны». У неё неприятно сжалось сердце. Отвлекает. В девять тридцать утра она подумала, что эта строчка звучит странно. К полудню ситуация стала катастрофической. Теперь, когда первоначальный шок прошёл и мозг снова начал работать, она стала замечать детали. Мелочи. То, чего она не понимала раньше, потому что большую часть времени на «Подиуме» она пыталась не расплакаться в дизайнерских туфлях. Эмили заметила её улыбку. Не в каком-то расплывчатом смысле и не в общих чертах. Достаточно конкретно, чтобы иметь своё мнение. Достаточно конкретно, чтобы назвать это отвлекающим фактором. Энди уставилась на строчку. — О нет, — тихо пробормотала она. Мелисса тут же подняла голову. — Что на этот раз? — Она обратила на меня внимание. Мелисса моргнула. — ...Да? Энди, она прислала тебе письмо, в котором описала свои душевные терзания. — Нет, я имею в виду, что было до этого. Энди снова посмотрела на страницу, и её пульс снова стал странным и неровным. Внезапно воспоминания начали всплывать одно за другим, и каждое из них превращалось во что-то совершенно иное. Эмили сразу заметила, что Энди стала по-другому одеваться. Эмили без слов принесла ей кофе именно в том виде, в каком она любила, хотя услышала заказ всего дважды. Эмили каким-то образом всегда оказывалась рядом, когда Энди разговаривала с кем-то важным, и вставляла едкие комментарии в разговоры, к которым у неё не было никакого отношения. Эмили каким-то образом запоминала детали, о которых сама Энди забывала упомянуть. Эмили всегда смотрела прямо на неё, когда говорила Энди, даже когда оскорбляла её. В то время Энди думала, что Эмили следит за ней из-за её некомпетентности. Потому что Эмили получала удовольствие от критики. Но теперь… «Ненавижу твой голос. Он слишком мягкий и слишком искренний». Энди на мгновение прижала ладонь ко лбу. — О боже, — прошептала она. — Ты продолжаешь повторять это всё более пугающим тоном. — Она заметила мой голос. Мелисса уставилась на неё. — Энди. Обычно люди обращают внимание на голоса. — Нет, но она об этом думала. — И от этого почему-то становилось ещё хуже. Энди беспомощно скользнула взглядом ниже по странице. «Я ненавижу эту ситуацию, она была почти оскорбительной, и я отказываюсь верить, что это лучшее, на что ты способна». Когда она читала это, то была в замешательстве. Теперь же ей казалось, что она сходит с ума. — О боже, — повторила она. Мелисса застонала. — Я собираюсь убить тебя. — Она ревновала. Мелисса замерла, не донеся вилку до рта. — ...Что? Энди медленно подняла глаза, в ужасе от собственного осознания. — Дэвид. — Бухгалтер? — Да. Мелисса выглядела лично оскорблённой. — Эмили Чарлтон ревновала к Дэвиду? — Я думаю, она ревновала ко всем, кто был рядом со мной. — Слова встали между ними с пугающей тяжестью. Энди снова посмотрела на письмо, и её сердце забилось сильнее, но уже совсем по другой причине. Теперь это уже не казалось просто признанием. Это было свидетельством того, что Эмили месяцами наблюдала за ней так, как Энди никогда не понимала. И почему-то это задело её сильнее, чем само признание в любви. Что, вероятно, было отдельной психологической проблемой. «Ненавижу, когда ты... компетентна. К сожалению, от этого выигрывает New York Mirror». Энди сглотнула. — Она читает мои статьи, — тихо сказала она. Мелисса моргнула. — Что? — Она читает мои колонки. — Ну да, она от тебя без ума. Энди не обратила на это внимания, потому что её уже посетило другое ужасное осознание. Эмили ненавидела читать. Разумеется, не в прямом смысле. Эмили читала модные обзоры, расписания и невероятно дорогие журналы со скоростью, которая бросала вызов законам биологии. Что же касалось работы Энди? Статьи о человеческих интересах. Репортажи об искусстве. Развёрнутые колонки. Эмили наверняка сочла бы их невыносимо сентиментальными. И всё же, судя по всему, она прочла их достаточно, чтобы составить своё мнение. Достаточно, чтобы узнать стиль Энди. Этого достаточно, чтобы восхвалять его самым эмоциональным образом, какой только можно себе представить. Энди снова аккуратно сложила письмо, словно оно могло причинить ей боль. — И что мне теперь делать? Мелисса была в восторге. — Немедленно позвони ей. — Что? Нет. — Да. — Нет, ни за что. — Энди, она буквально написала: «Я тебя чертовски люблю». Лицо Энди мгновенно покраснело. — Пожалуйста, не говори этого вслух. Мелисса наклонилась к ней через стол. — Она в тебя влюблена. Энди беспомощно посмотрела на сложенный лист бумаги в своих руках. Дело в том, что Эмили, скорее всего, ещё не знала, что Энди это видела. И чем больше Энди об этом думала, тем страшнее ей становилось. Потому что трезвая Эмили Чарлтон никогда бы этого не пережила. Эмили, которую знала Энди, использовала самообладание как бронежилет. Она скорее бросилась бы в Гудзон, чем добровольно призналась бы в своих чувствах на бумаге. А это означало... — О боже, — прошептала Энди. Мелисса уронила голову на стол. — Ненавижу тебя. Пожалуйста, перестань так говорить. — Она, наверное, не помнит, что отправляла это. Мелисса тут же выпрямилась. — О, это гораздо хуже. Внезапно Энди с ужасающей ясностью представил себе эту картину. Эмили была пьяна настолько, что оставалась честной с ней в течение примерно пятнадцати катастрофических минут. Она злилась на Дэвида. Злилась на Энди. Что-то яростно писала в блокноте, хотя на самом деле ей следовало бы заняться Демаршелье. А потом каким-то невероятным образом отправила письмо по почте. И теперь, предположительно, где-то на Манхэттене пребывает в полном неведении о том, что у Энди есть письменное свидетельство её эмоционального срыва. Энди уставилась на сложенный лист бумаги. Что ей теперь с этим делать? Сразу позвонить — это как-то жестоко. Унизительно. Эмили, скорее всего, инсценировала бы собственную смерть. Но притворяться, что она ничего не видела, тоже было невозможно — ведь каждая строчка письма врезалась в память Энди. «Я, черт возьми, люблю тебя». Энди снова почувствовала, как у неё скрутило живот. — О боже, — пробормотала она. Мелисса прищурилась. — Она тебе тоже нравится. Энди слишком поспешно подняла глаза. — Что? Нет. — Энди. — ...Я не знаю. К сожалению, это была правда. Или, что ещё хуже, она знала. Самое ужасное, что всё это не казалось чем-то невозможным. Вовсе нет. Шокирующе — да. Катастрофически — безусловно. Но невозможно? Нет. Какая-то часть Энди, судя по всему, продолжала носить с собой образ Эмили ещё долгое время после закрытия Runway. Она вдруг беспомощно вспомнила, как инстинктивно оглядывалась на стол Эмили перед тем, как в последний раз уйти из Runway. Как чуть не позвонила ей после неудачных свиданий. Как всё ещё слышала голос Эмили, примеряя одежду. Как скучала по ней. Энди снова посмотрела на письмо. Затем глубоко вздохнула, сложила его в последний раз и аккуратно положила обратно в конверт. — Думаю, — медленно произнесла она, — мне стоит подождать несколько дней. Мелисса уставилась на неё как на сумасшедшую. — Почему? — Потому что, если она вспомнит, что отправила это сама, — осторожно сказал Энди, — у неё действительно может случиться нервный срыв.

***

Ровно в два часа тринадцать минут того дня Эмили Чарлтон обнаружила, что совершила катастрофическую ошибку. Это произошло совершенно случайно. Она сидела за своим столом в Runway, быстро просматривала блокнот, одновременно отправляя электронные письма трём редакторам, отклоняя цветочные композиции от имени Миранды и пытаясь не сорваться из-за задержек с доставкой. Обычное поведение в понедельник. Её пальцы ненадолго замерли на знакомой странице. «Андреа Сакс очень быстро забывается». Увидев заголовок, Эмили тут же закатила глаза. Честно говоря, это было унизительно. Так драматично. Оглядываясь назад, понимаешь, что сам список был крайне неловким. Неделю назад, после половины бутылки вина и крайне неудачного самоанализа, он казался гораздо более разумным. Однако теперь он выглядит не столько как осуждение, сколько как свидетельство психологического расстройства. Тем более что ни один из пунктов не был чем-то, что можно вспомнить о бывшей помощнице. По крайней мере, в профессиональном плане. А ещё потому, что примерно половина пунктов даже не была критикой. (Ладно, все.) Например: То, как Андреа слегка маячила рядом после того, как приносила кофе, ожидая благодарности, о которой она никогда прямо не просила. Та нелепая решительность, с которой она отвечала на звонки в те первые ужасные недели. Невероятное количество сумок, которые она таскала каждое утро, словно лично готовилась к эвакуации. То, как она так непринуждённо произносила «Эм», словно это было её имя. О боже. Всё это было задумано как катарсис. Доказательство того, что Андреа Сакс ушла из её жизни и унесла с собой весь сопутствующий хаос. Вместо этого Эмили каким-то образом составила подробный список всего, по чему она скучала, с унизительной детализацией. Честно говоря, это её сильно раздражало. Хуже того, она закончила список. Уже одно это должно было встревожить её больше, чем, судя по всему, встревожило в тот момент. Эмили пренебрежительно перевернула страницу, но остановилась. Она медленно перевернула её обратно. Её глаза сузились. Что-то было не так. Предыдущая страница была вырвана. Эмили уставилась на зазубренный край вдоль шва на обложке. У неё внутри всё сжалось. Нет. Нет, нет, нет. На какую-то долю секунды её разум словно отключился. А потом воспоминания нахлынули на неё рваными, ужасающими вспышками. Она увидела, как Андреа смеётся над чем-то, что сказал агрессивно настроенный мужчина ничем не примечательной внешности в кафе. Она вернулась в «Runway» в ярости по причинам, которые даже не пыталась проанализировать. Писала. И снова писала. А потом было вино. Слишком много вина. А потом я увидела, как Андреа в тот же вечер в ресторане флиртует с тем же мужчиной. Она пронеслась мимо окна, что-то сжимая в руке. И тут Эмили застыла. Конверт. Она вспомнила про конверт. Конверт кремового цвета. Она надписала его. Запечатала. — О боже, — прошептала Эмили. Несколько сотрудников поблизости нервно оглянулись. Эмили не обратила на них внимания. Потому что, конечно же, нет. Конечно же, она не... Её пульс бешено заколотился. Было и ещё одно воспоминание. Короткое. Смутное. Но безошибочно узнаваемое. Она стоит у почтового ящика. Опускает что-то в щель. Душа Эмили ненадолго покинула тело. — О нет. Её руки снова потянулись к блокноту, лихорадочно переворачивая страницы, пока она наконец не поняла, что там могло быть. Эмили перестала дышать. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Потому что, если эта страница пропала... кровь резко отхлынула от её лица. Теперь она вспомнила, как писала это. Не совсем отчётливо. Боже, как бы ей хотелось вспомнить это отчётливо. Но достаточно. Достаточно, чтобы вспомнить, как раздражение постепенно перерастало в эмоциональную опустошённость. Достаточно, чтобы вспомнить, как она писала: «Я, черт возьми, люблю тебя». Настолько, что потом не смогла вспомнить, как набрать номер, и это, честно говоря, было самой унизительной деталью из всех. Эмили захлопнула блокнот, словно он на неё набросился. На другом конце офиса Найджел медленно поднял голову от вешалки с одеждой. — Эмили, — медленно произнёс он, с тревогой глядя на её лицо, — почему у тебя такой вид, будто ты только что увидела, как кто-то сочетал лазурный с велюром? Эмили в ужасе смотрела прямо перед собой. — Возможно, мне придётся, — тихо сказала она, — уехать из страны.

***

Прошло три дня. Этого, как понял Энди, было достаточно, чтобы человек окончательно сошёл с ума. К концу первого дня шок немного отступил, и она смогла связно мыслить. Ко второму дню связные мысли стали приносить гораздо меньше пользы. К третьему дню Энди перечитала письмо столько раз, что могла практически наизусть процитировать его по памяти, что было похоже не столько на здоровое поведение, сколько на начало викторианской болезни. — Ты одержима ею, — заявила Мелисса за чашкой кофе в четверг утром. Энди бросила на неё слабый взгляд поверх чашки. — Я не одержима. — Ты носишь этот конверт как религиозный артефакт уже семьдесят два часа подряд. — Звучит драматично. — Ты положила его в папку, чтобы защитить от непогоды. Энди обиделась. — Он написан от руки! Мелисса перегнулась через стол. — Позвони ей. — Нет. — Энди. — Она умрёт. — Она прислала тебе признание в любви! — Она прислала мне эмоциональную ситуацию с заложником. И хуже всего было то, что Эмили так и не позвонила. Ни разу. Это могло означать одно из двух: либо Эмили не знала о существовании письма, либо знала. Энди не могла решить, какой вариант страшнее. Потому что если Эмили помнила, то её молчание означало, что она намеренно избегает Энди. И это ранило его сильнее, чем он хотела бы признать. Но если она не помнила... Энди посмотрела на сложенный конверт рядом с клавиатурой. Значит, Эмили, сама того не подозревая, гуляла по Манхэттену, а у Энди были письменные доказательства её эмоционального срыва. И это казалось неэтичным. — Ты снова зацикливаешься, — заметила Мелисса. Энди не обращала на неё внимания. Потому что за последние три дня все воспоминания об Эмили стали невыносимыми. То, как Эмили машинально поглядывала на стол Энди, когда Миранда начинала задавать вопросы. То, как она сразу замечала, когда Энди в чём-то преуспевала. То, как она всё помнила. Мелочи. Бессмысленные вещи. И теперь Энди знала почему. «Меня бесит, что я, вопреки всем доводам и профессиональным стандартам, почему-то к тебе привязалась». Привязалась. Как будто Энди стала какой-то досадной помехой на рабочем месте, от которой Эмили не могла избавиться. Боже. Энди на мгновение уткнулась лбом в стол. Мелисса тяжело вздохнула. — Для человека, который пишет профессионально, ты очень плохо справляешься с коммуникацией. — Я думаю. — Ты сгущаешь краски. — Я оцениваю её эмоциональное состояние. Мелисса была в восторге. — О, так она тебе действительно нравится. Энди немедленно выпрямилась. — Это не то, что я сказала. — Ты провела три дня, рассказывая об Эмили Чарлтон как о раненой вдове викторианской эпохи. — Она написала мне от руки отчёт о случившемся! — И ты улыбалась каждый раз, когда перечитывала его. Энди застыла. Мелисса торжествующе указала. — Вот оно. Энди снова посмотрела на конверт. По правде говоря, она тоже скучала по Эмили. В этом-то и была проблема. Где-то между шоком и ужасом, перечитывая письмо четырнадцать раз подряд, Энди поняла кое-что очень печальное: всё это не было односторонним. А может, и никогда не было. Может, поэтому это было не столько откровением, сколько наконец-то понятым языком, который она слышала уже несколько месяцев. Мелисса пододвинула к ней настольный телефон Энди. — Позвони ей. Энди уставилась на телефон. Потом на конверт. Потом снова на телефон. — О боже, — пробормотала она. И, не успев передумать, схватила трубку и нажала на кнопку.

***

Тем временем Эмили Чарлтон провела последние три дня в состоянии, которое можно описать как изящную психологическую войну. Против самой себя. К вечеру понедельника она придумала: — сбежать в Англию, — сменить имя, — удалиться в отдалённый монастырь, где нет почты, — и, недолго думая, броситься под машину на улице Элиас-Кларк. Ни один из вариантов не казался достаточно адекватным. Проблема была не только в том, что она призналась в своих чувствах Андреа Сакс. Проблема была в том, что она сделала это в письменном виде. От руки. С подробностями. Эмили на мгновение прикрыла глаза, сидя за столом. Боже. Каждые несколько часов к ней без предупреждения возвращалось очередное воспоминание, которое пыталось убить её на месте. Конверт. Чернила растеклись внизу, потому что руки перестали слушаться. Крайне неудачное добавление фразы: «Я чертовски тебя люблю». Эмили сильно прижала два пальца к виску.

***

Во вторник утром она уже прошла полпути до почтового отделения, когда поняла, что после отправки признания по почте несколько дней назад уже ничего нельзя сделать. Ущерб был нанесён. Письмо либо: а) всё ещё в пути, б) уже доставлено, либо в) в данный момент используется Андреа Сакс в качестве доказательства в каком-то судебном разбирательстве. Эмили не могла решить, какой вариант хуже. Однако одно она знала точно. Она ни за что не позвонит Энди. Ни при каких обстоятельствах. Потому что, если Энди ещё не получила письмо, Эмили не собиралась сообщать ей о его существовании. А если бы Энди получил его... У Эмили на мгновение закружилась голова. Значит, Энди намеренно не звонила. Это было унизительно, и у Эмили не хватило душевных сил, чтобы это пережить. Поэтому она сделала то, что умела лучше всего: начала работать. Агрессивно. Патологически.

***

К обеду среды три ассистентки расплакались, один стилист уволился, а Найджел отобрал у Эмили третий эспрессо, заявив, что «ещё один пассивно-агрессивный комментарий — и у неё случится сердечный приступ». Эмили не обратила на него внимания. К сожалению, это не остановило её мозг. Потому что по-настоящему ужасным было то, что теперь она помнила всё, что написала. Не смутно. Конкретно. «Я ненавижу твою улыбку». Чёрт возьми. Что за чушь.

***

В два часа ночи в четверг Эмили резко села в кровати, с ужасом вспомнив, что написала ещё и такое: «Эти нелепые ямочки ужасно отвлекают». Отвлекают. Она уткнулась лицом в подушку и подумала о смерти. Как она могла допустить, чтобы это предложение существовало в реальности? И то, что Энди работала в журналистике, не делало ситуацию лучше. Журналисты вели архивы. Теперь существовала вполне реальная вероятность того, что где-то на Манхэттене у Андреа Сакс хранилась тщательно сохранённая рукописная запись о том, как Эмили Чарлтон эмоционально отреагировала на её улыбку. Неприемлемо. Совершенно неприемлемо. И всё же каждый раз, когда в течение этих трёх дней её телефон вибрировал, Эмили резко хватала ртом воздух, прежде чем успевала взять себя в руки. Каждый раз. Это было ужасно.

***

Утро четверга не принесло облегчения. К одиннадцати часам Эмили почти убедила себя, что Энди вообще не получила письмо. Возможно, оно потерялось. Или было уничтожено. Или его доставили не по адресу — в юридическую контору или финансовое учреждение, где совершенно незнакомые люди сейчас переживают эмоциональный коллапс Эмили. Честно говоря, это был бы идеальный исход. Затем зазвонил её телефон. Эмили машинально взглянула на экран, шагая по Мэдисон-авеню с двенадцатью пакетами с одеждой и коробкой с туфлями, которые Миранде срочно понадобились, несмотря на то, что она вчера их отвергла. В ярком манхэттенском солнце она не разглядела, кто ей звонит, но, предположив, что это кто-то из продавцов, ответила. На стороне Энди раздался один звонок. Два. Три. Затем: — Эмили Чарлтон, — тут же раздался знакомый отрывистый голос, приглушённый городским шумом. — Если это по поводу доставки от Валентино, передайте Ричарду, что если он потеряет ещё один мешок с одеждой, я прикажу его публично казнить. У Энди внутри всё сжалось. Боже, как же она скучала по её голосу. — …Привет. Повисла пауза. На самом деле она была короче, чем ожидала Энди. Затем: — Андреа. На заднем плане Энди слышала шум машин. Шаги. Резкий стук каблуков по асфальту. Эмили говорила рассеянно. Занятая. Как обычно. От этого почему-то становилось ещё хуже. На одну ужасную секунду Энди захотелось бросить трубку. Но вместо этого она сказала: — Ну что ж. Повисла тишина. В трубке слабо потрескивал шум машин. Наконец, словно обретя дар речи, Эмили осторожно спросила: — …Ну что ж? Энди крепче сжала трубку. — Ты меня любишь? Реакция последовала незамедлительно. На мгновение повисла тишина, а затем в трубке раздался громкий автомобильный гудок. Завизжали шины. Кто-то закричал. Раздался ужасающий грохот, похожий на стук множества пакетов с покупками о бетон. Затем: — О БОЖЕ… Энди вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул. Дежавю по поводу того, что произошло до Парижа. — Эмили?! Снова шум. Торопливые шаги. Отдалённый голос агрессивно выкрикивает что-то по-нью-йоркски. Затем снова раздался голос Эмили, уже гораздо дальше от трубки, и звучал он совершенно потрясённо. — Боже правый! — Эмили, где ты? Снова пауза. Затем, едва слышно: — …перехожу улицу. — С КАКОЙ СТАТИ ТЫ ПЕРЕХОДИШЬ УЛИЦУ ВО ВРЕМЯ ЭТОГО РАЗГОВОРА? — Я НЕ ЗНАЛА, ЧТО БУДЕТ ТАКОЙ РАЗГОВОР! Энди прижала руку ко лбу, испытывая такое сильное облегчение, что её чуть не стошнило. — Боже мой. — Да, — выдохнула Эмили, — примерно такая сейчас атмосфера. Энди слышала, как она собирает вещи. Шуршат пакеты. Это прозвучало как невнятная угроза, адресованная такси. Затем наступила тишина. На этот раз более продолжительная. Когда Эмили снова заговорила, её голос стал заметно тише. — …Ты получила письмо. Энди инстинктивно посмотрела на сложенный лист бумаги, который всё ещё лежал рядом с клавиатурой. — Да. Снова тишина. Энди почти физически ощутила, как душа Эмили пытается покинуть её тело через телефонную линию. — Это, — наконец произнесла Эмили таким голосом, будто каждое слово причиняло ей физическую боль, — прискорбно. Вопреки здравому смыслу, Энди рассмеялась. Негромко. Но достаточно, чтобы услышать, как Эмили резко вдохнула на другом конце провода. — Ты прислала мне рукописное признание в любви, — сказала Энди. — И что, по-твоему, должно было произойти? — В свою защиту могу сказать, — тихо ответила Эмили, — что у меня случился катастрофический провал в самоконтроле. — Ты написала целую страницу. — Опять же, — быстро сказала Эмили, — это был провал. Энди с трудом сдерживала улыбку. Мелисса, сидевшая напротив, смотрела на неё с таким выражением, будто наблюдала за первоклассным театральным представлением. Энди слегка отвернулась и понизила голос. — Ты правда читала мои колонки? — О, хорошо. Отлично. Давай поговорим о журналистике. Гораздо более безопасная территория. На этот раз Энди рассмеялась по-настоящему. А на другом конце провода она услышала, как Эмили стала очень, очень тихой. Улыбка Энди смягчилась, прежде чем она успела её сдержать. — Так и есть. Эмили мгновенно пришла в себя, что, честно говоря, было впечатляюще, учитывая обстоятельства. — Я много чего читаю, Андреа, — сухо ответила она. — Контракты. Графики. Письма с угрозами от пиарщиков, которые мнят себя важными персонами. — Ты читаешь мои статьи. Пауза. — …Иногда. Энди тихо рассмеялась. — Эмили. — О, ради всего святого, Андреа, ты работаешь в газете. Твои статьи публикуются в открытом доступе. Я не пряталась под дверью твоего кабинета и не воровала черновики из мусорных корзин. Дело в том, что именно так сказала бы Эмили, если бы действительно была эмоционально вовлечена. Энди слегка откинулась на спинку стула, перебирая в пальцах телефонный шнур. — Ну и что ты об этом думаешь? Снова молчание. На этот раз такое долгое, что Энди практически слышала, как Эмили заново собирает волю к жизни. — ...Ты до чертиков хороша, — наконец призналась Эмили, и каждое слово давалось ей с трудом. — Особенно статья о закрытии галерей в Бруклине. Раздел о финансировании местных сообществ был... — Эмили резко замолчала. Энди моргнула. — Ты помнишь конкретные статьи? — О, просто фантастика, — тихо пробормотала Эмили. — Теперь я кажусь сумасшедшей. — Ты как будто прислала мне целую страницу рукописного любовного признания. Думаю, мы уже давно переросли стадию «сумасшествия». Из телефона донесся сдавленный звук. Энди невольно ухмыльнулась. На другом конце провода Эмили резко выдохнула, и в её голосе слышались страдание и смирение. — Тебе это нравится, — обвинила она. — Немного. — Это очень жестоко с твоей стороны. — Ты написала «Я люблю тебя» раз десять. — Это было не десять! — Это подразумевалось. — По общему признанию, всё ещё чрезмерно. Энди с трудом сдержала очередной смешок. Боже. Это казалось до абсурда простым. Не то чтобы неловким. Да, унизительным. И совершенно нереальным. Но под всем этим скрывалось кое-что ещё, чего Энди не ожидала: ощущение чего-то знакомого. Как будто они каким-то образом снова вошли в привычный ритм, даже не пытаясь. Эмили говорила раздражённым тоном. Но Энди всё равно её поддразнивала. Странная напряжённость, которая всегда витала в воздухе во время их разговоров, внезапно стала очевидной. Энди снова взглянула на конверт. — Ты правда думала, что я ничего не замечала? — О, я знаю, что ты ничего не замечала, — тут же ответила Эмили. — Это было невыносимо. — Это грубо. — Но правда. Энди беспомощно улыбнулась. — Я не знала, что ты по мне скучала, — сказала она на этот раз тихо. В трубке снова повисла тишина. Где-то рядом с Эмили тихо гудели машины. Где-то неподалёку просигналило такси. Энди почти видел, как она неподвижно стоит на каком-то манхэттенском тротуаре, в дорогом пальто, с сумками в руках, и яростно смотрит в пустоту. Когда Эмили наконец заговорила, её голос слегка изменился. Он стал мягче. — ...Ты ушла довольно резко. Что-то сжалось в груди Энди. Потому что под внешним спокойствием, под сарказмом, уклончивостью и типичным для Эмили поведением наконец-то проступила боль. Энди сглотнула. — Я знаю. — Ты просто… — Эмили замолчала. Энди ждала. — Исчезла. Боже. Энди на мгновение закрыла глаза. В течение нескольких месяцев после «Подиума» она убеждала себя, что Эмили злится. Раздражена. Возможно, обижена из-за Парижа. Но не так. Точно не так. — Я думала, ты не хочешь, чтобы я оставалась, — тихо призналась Энди. Эмили коротко выдохнула, не веря своим ушам. — Андреа, — сказала она с неподдельным ужасом в голосе, — я написала целый список о психологическом опустошении, которое вызывает твоё отсутствие. Несмотря ни на что, Энди снова рассмеялась. И Эмили тоже. Совсем чуть-чуть. Тихо и испуганно, словно звук вырвался случайно. Этот звук ударил Энди прямо в грудь. На секунду они обе замолчали. Затем Эмили резко откашлялась, с видимым усилием вернув себе самообладание, даже несмотря на то, что они разговаривали по телефону. — Что ж, — резко сказала она, — на сегодня ужасов достаточно. — Ты кладёшь трубку? — Я сохраняю остатки своего достоинства. — Думаю, оно уплыло, когда ты написала про мои ямочки. — О боже. Энди ухмыльнулась. — Они отвлекали, не так ли? — Мне нужно, чтобы ты поняла, — сказала Эмили с глубокой искренностью, — что я никогда так не сожалела о своей грамотности, как сейчас. — Ты отправила это мне по почте. — Да, спасибо, я в курсе. Память периодически возвращается, как при заболевании. Энди так сильно смеялась, что ей пришлось ненадолго прикрыть трубку рукой. На другом конце стола Мелисса выглядела невероятно довольной. Когда Энди снова перевела дыхание, Эмили снова замолчала. Улыбка Энди стала чуть менее натянутой. — Итак, — осторожно начала она, — что теперь будет? Эмили тут же парировала, изо всех сил стараясь говорить спокойно: — В идеале? Внезапная смерть. Энди тихо рассмеялась, покрутила в пальцах телефонный шнур, прежде чем хорошенько обдумать свой следующий шаг. — Ладно, — осторожно сказала она. — Есть альтернативный вариант. Эмили тут же насторожилась. — Почему мне не нравится тон этой фразы? — Ужин завтра вечером. Мертвая тишина. — Ни в коем случае. Энди невольно улыбнулась. — Эмили… — Нет. Нет, ни в коем случае, Андреа, ты совсем с ума сошла. — Это всего лишь ужин. — Это совсем не похоже на «всего лишь ужин». Энди практически слышала, как она расхаживает по комнате. — Я уже случайно призналась тебе в любви в письме, — быстро продолжила Эмили, ужасаясь тому, что с ней происходит. — Поэтому я не собираюсь добровольно показываться тебе на глаза, чтобы ты могла наблюдать за моим психологическим срывом в режиме реального времени. Энди с трудом сдерживала смех. — Ты драматизируешь. — Я бы в прямом смысле слова вышла на проезжую часть. — Ты уже почти это сделала. — Это другое. Это было из-за шока. Энди беспомощно ухмыльнулась в трубку. Боже. Было что-то почти невыносимо милое в том, как Эмили ломала голову над возможностью увидеться с ней. Что, честно говоря, ответило на несколько вопросов, которые, как оказалось, она задавала себе. — Пожалуйста, Эм? Эмили тут же издала сдавленный звук. — Не используй против меня мой же никнейм. От такой реакции у Энди неожиданно сжалось сердце. — Ты написала мне любовное письмо. — Я написала тебе манифест, о котором глубоко сожалею, находясь под эмоциональным давлением. — Ты говорила, что любишь меня. — Судя по всему, не раз, — мрачно пробормотала Эмили. Энди снова рассмеялась, а потом слегка понизила голос, и в нём зазвучала искренность, которую она не успела сдержать. — Это за мой счёт. Эмили замолчала. Энди посмотрела на конверт рядом с её рукой. — Ты уже сделала ужасающую часть, — мягко сказала она. — Теперь я прошу о встрече с тобой. Тишина. Достаточно долгая, чтобы Энди на мгновение задумалась, не отключился ли звонок. Затем Эмили заговорила, намного тише, чем раньше. — ...Андреа. Энди сглотнула. — Теперь мы квиты, — тихо сказала она. Снова тишина. И тут Энди едва слышно услышала, как Эмили выдохнула. В её голосе слышалась покорность, как бывает, когда люди сталкиваются с чем-то, чего хотят слишком сильно. — Ты всё усложняешь, — сказала Эмили. — Звучит как согласие. — Звучит как то, что я временно не способна принимать взвешенные решения. Энди улыбнулась. — Ужин? Эмили колебалась так долго, что Энди почти слышала, как она спорит сама с собой. Наконец она снова заговорила: — ...Если это свидание из жалости, я тебя убью. Тепло, разлившееся по груди Энди, едва не заставило её вздрогнуть. — Уверяю вас, это не жалость. — О. Это крошечное «о» поразило Энди сильнее, чем всё, что было сказано до этого. Потому что внезапно она поняла, что Эмили действительно допускала возможность того, что Энди спрашивает только из чувства вины. Энди тут же выпрямилась. — Это не так, — быстро сказала она. — Я хочу тебя увидеть. Воцарилась полная тишина. Где-то на Манхэттене Эмили Чарлтон, судя по всему, забыла, как дышать. Когда она наконец заговорила, её голос звучал очень сдержанно, как всегда, когда она отчаянно пыталась что-то скрыть. — ...Ты только усугубляешь ситуацию. — Ты всё время это повторяешь. — Потому что ты всё время это делаешь! Энди тихо рассмеялась. — Так это означает «да»? Эмили вздохнула достаточно тяжело, чтобы предположить глубокое личное страдание. — Один ужин. Энди тут же ухмыльнулась. — Один ужин. — И если ты упомянешь о письме лично, — предупредила Эмили, — я ухожу. — Это кажется маловероятным. — Это очень серьёзная угроза. — Ты написала о моих глазах. — О боже. — И о моём голосе. — Я ненавижу тебя. Слова вырвались автоматически, инстинктивно. Но на этот раз они звучали по-другому. Легче. Нежнее. Энди беспомощно улыбнулась, и ей стало почти больно. — Нет, не надо, — тихо сказала она. И на этот раз Эмили не стала спорить. Между ними снова повисло молчание. На этот раз более мягкое. Затем Энди слегка откашлялась. — Так… завтра вечером? В шесть тридцать? Эмили тут же насторожилась. — Андреа. — Ужин, — сказала Энди, беспомощно улыбаясь в трубку. — В Felice 56. Это прямо напротив «Тиффани». По пятницам там живая музыка. — …Ты правда этого хочешь. Что-то в груди Энди неожиданно сжалось. — Да, — тихо сказала она. — Хочу. Эмили тяжело выдохнула, и в этом звуке было что-то среднее между страданием и неохотной привязанностью. — …Хорошо. В шесть тридцать. Пауза. Затем очень чопорно: — И учти, если опоздаешь, я брошу тебя умирать на Пятой авеню. Энди ухмыльнулась. — Увидимся завтра, Эм. Тишина. Едва уловимая. Опасная. И наконец: — …Да. Хорошо. И на этот раз Эмили, кажется, тоже улыбалась.