Дыхание

Первый раз это случается через четыре дня после свадьбы. Среди ночи Сергей просыпается оттого, что ему трудно дышать, словно на грудь положили тяжелый камень. Он открывает глаза и тихо, чтобы не разбудить Любаву, идет в ванную. Из зеркала на него смотрит бледное до синевы лицо с потрескавшимися губами и синяками под глазами. Сергей набирает в ладони холодную воду и несколько раз умывается. Но удушье не проходит. Неужели у него сердечный приступ? Он делает глубокий вдох и прислушивается. Нет, не похоже. Но что-то не так с легкими. Ощущение, что они наполнены дымом. Странно, ведь Сергей не курит. Мончинский возвращается в постель, но стоит ему лечь, как дышать становится тяжело. Да что это такое? Сергей идет на кухню, открывает нараспашку окно и долго вдыхает влажный ночной воздух. Становится чуточку легче. На рассвете его обнаруживает Любава, пришедшая попить воды. — Сереж, что случилось? Мончинский пожимает плечами. — Не спится. — Может сделать тебе отвар? Сергей задумывается. — Да нет, не нужно. Иди поспи, еще рано. Любава подходит к нему и в тусклом свете окна всматривается в лицо мужа. — Ты выглядишь… не очень. Она касается ладонью его лба. — Температуры нет. Давай я тебе хотя бы чай сделаю, с ромашкой. Она отходит к чайнику. Сергей наблюдает за ней, чуть прищурив покрасневшие и слипающиеся глаза. Возможно, от чая или просто так совпало, но ему становится легче. Сергей обнимает Любаву за пояс, уткнувшись лицом в ее шею. — Пойдем спать, — ласково говорит она. Мончинский ложится. Давление на груди не прошло совсем, но уменьшилось. Он наконец-то засыпает. Бессонная ночь не проходит для него просто так. Сергей клюёт носом, перечитывает отчет по три раза, чтобы понять, что в нём написано. Савелий с беспокойством косится на него. — Сергей Дмитриевич, вам нездоровится? Он пожимает плечами. — Я почти не спал сегодня. Савелий с сочувствием смотрит на хозяина. — Может, вам домой пойти? — Нет, — Сергей качает головой, — у нас много работы, не хочу взваливать это на тебя одного. — Я справлюсь, — тут же возражает див, но Мончинский только слегка улыбается. — Не волнуйся, Савелий. Если мне станет хуже, я пойду. Давай работать. Савелий больше не спорит, но остаток рабочего дня время от времени бросает на хозяина взгляд, полный беспокойства.

***

Второй раз его накрывает в столовой Управления на следующий день. Приблизившись к столу, где уже обедает Владимир, Сергей вдруг вздрагивает от резкой боли в груди и едва не роняет поднос. Только скорость дива, подхватившего его под локоть, удерживает колдуна от падения. — Сергей Дмитриевич? Сергей садится. — Наверно, простудился, — он трет рукой грудь. Дышать опять тяжело. Легкие словно сдавливает невидимыми тисками. Владимир пристально всматривается в его побледневшее лицо. — Вы были у чародея? — Любава чародейка, она меня вылечит, — улыбается Сергей, но улыбка получается какой-то вымученной. — У вас дыхание тяжелое. Я слышу хрипы, — негромко замечает Владимир. — Сделаю флюорографию, — отмахивается колдун, — ты сам-то как? Но див молчит, и от взгляда его холодных голубых глаз Сергею становится не по себе. — Не переводите тему, Сергей Дмитриевич. — Со мной всё в порядке, — резче, чем хотелось, говорит Мончинский и опускает взгляд в тарелку. Владимир поднимается, слегка кланяется колдуну. — Хорошего вам дня, — и уходит. Сергей смотрит ему в спину, ощущая досаду и одновременно с этим любуясь высокой стройной фигурой дива. В горле першит, и колдун поспешно берет салфетку. Кашель глубокий и влажный. Сергей уже хочет смять салфетку, но неожиданно замечает на её белизне странные сгустки. Он присматривается. Это голубые лепестки.

***

Врач, седеющий уже чародей, пристально разглядывающий рентгеновский снимок лёгких, молчит. Сергей, ожидающий его вердикта уже почти пять минут, начинает нервничать. — Ну что там? — наконец в нетерпении спрашивает он и тут же закашливается. Чародей двигает к нему салфетницу. Колдун берет одну. Кашель усилился с прошлого раза, поэтому Мончинский здесь. Смять салфетку ему не дают неожиданно цепкие пальцы чародея, обхватившие его запястье. — Покажите. Сергей молча демонстрирует ему содержимое. — Давно? — Неделю. Что это? Чародей снова переводит взгляд на снимок, затем неожиданно всматривается в руку Сергея, точнее, в обручальное кольцо на безымянном пальце. — Вы женаты, — констатирует он. — Да, а как это связано с тем, что я заболел? — с недоумением спрашивает Мончинский. — Вы любите свою жену? Сергей чувствует, как к щекам приливает кровь, а его самого охватывает раздражение. — При чём здесь это?! — Просто ответьте, — голос чародея серьезен, а во взгляде карих глаз Сергей неожиданно видит… сочувствие? — Конечно, люблю! У нас свадьба была в этом месяце! — А до свадьбы… вы любили кого-то еще? Сергей резко вырывает из хватки врача свою руку и встаёт. — Сергей Дмитриевич, это не праздное любопытство, поймите, — пытается остановить его врач, но Мончинский уже хлопает дверью его кабинета.

***

Лепестков становится всё больше, а кашель — чаще и сильнее. Спать лежа Сергей больше не может, приходится подкладывать подушки и засыпать практически сидя. На все вопросы Любавы и просьбы сходить ко врачу он отвечает отказом. — Я уже был! И знаешь, что этот… — колдун удерживается от грубого слова, — о чём он меня спрашивал?! Любава смотрит на него пристально, и во взгляде её Мончинский видит тревогу. — Сережа… Я говорила с Савелием. Он ведь чувствует твое состояние. Тебе всё хуже. Это не простая простуда и не грипп. — А что это еще? — Сергей фыркает и машет рукой, — ерунда, Любава. Я просто устал, только и всего. Иммунитет ослаб. Любава долго молчит. Потом как бы невзначай роняет: — Дядя пригласил нас завтра на ужин. Будут Виктор Геннадьевич и Владимир. Пальцы Сергея непроизвольно дергаются. — Это хорошо. Конечно, мы пойдем.

***

Сергей знает, как долго могут собираться женщины. Выбрать наряд, к нему подобрать туфли, сделать прическу и макияж. На это нужны два, а то и три часа. Но то ли Любава подготовила всё заранее, то ли сам Мончинский слишком долго искал второй ботинок, именно чародейке приходится его ждать. — Иду, Любава! — кричит Сергей и тут же зажмуривается от боли, прижимая ладонь к груди. Легкие словно режут ножами, горло сжимает спазм, и колдун сгибается пополам от тяжелого утробного кашля. Кажется, сейчас он просто выкашляет бронхи. Но нет, за неимением платка в ладони Сергея снова оказываются голубые цветки, слегка окрашенные алыми каплями крови. Да что это с ним? Может, его прокляли? Мончинский смотрит в свое отражение в зеркале. Даже после битвы с Распутиным он не выглядел так плохо — лицо осунулось, губы потрескались и побледнели, глаза впали. — Ну и видок, — констатирует он и снова чувствует, как в груди и шее словно застряли осколки битого стекла. Нельзя пугать Любаву. Но что, если болезнь заразная и угрожает другим? Да и что вообще это за болезнь такая, когда человек кашляет цветами?! Нет, нужно снова идти ко врачу, в больницу. Завтра же. Да, завтра. Сегодня ужин у Гермеса Аркадьевича. И там будет Владимир. Сергей моргает. Владимир. Сердце ёкает как-то странно, а губы сами собой расползаются в улыбке. — Сережа, ты идешь? — раздается из прихожей голос жены. — Бегу! И Мончинский, старательно поплескав холодной воды на лицо и вытерев насухо, выходит. Ехать им семь минут. Дверь привычно открывает Кузя, радостно улыбается. — Совсем как раньше! — довольно заявляет он. — Точно, Кузя, — кивает ему Сергей. Кузя тут же убегает на кухню, едва не врезавшись во Владимира, держащего в руках больше блюдо с пирогом. Ойкнув, Кузя обходит его и бочком-бочком скрывается за дверью. — Сергей Дмитриевич, Любава Вазилисовна, — главдив отвешивает поклон, пожалуй, чуть ниже, чем обычно. Любава улыбается, Сергей бросает на него взгляд украдкой. И снова чувствует это. Сердце заходится в бешеном ритме, хотя никаких причин для этого нет. Владимир, к счастью, не задерживается и идет в гостиную. Немного погодя, когда гости уже сидят за столом, Гермес Аркадьевич поднимает бокал с виноградным соком: — Предлагаю выпить тост за молодых! — улыбается он. Кузя радостно хватает свой бокал с клубничным компотом, Виктор Геннадьевич —рюмку с коньяком, Владимир — бокал с сухим красным вином, Любава и сам Сергей — с шампанским. Звонко звенят стекло и хрусталь, ударяясь друг об друга. Сергей ловит на себе пристальный взгляд Владимира. Зрачки дива неожиданно расширяются, Кузя через пару мест от него дергается. — Сергей Дмитриевич? Мончинский еще пока не понимает, что так напрягло дивов, но чувствуетЮ как из пальцев медленно, но неумолимо выскальзывает бокал. Спазм сдавливает его горло так сильно, что Сергею кажется, что он сейчас задохнется. — Про… — договорить он не успевает, в глазах все плывет, воздуха не хватает. Словно из-под толщи ваты до него доносятся испуганные голоса, кто-то удерживает его за плечи, поднимает и несет куда-то. Сергей почти ничего не видит, только мелькают цветные пятна. В лицо внезапно ударяет порыв ветра. Его вынесли на крыльцо и усадили в кресло. — Кузя, принеси плед, — раздается встревоженный голос Гермеса Аркадьевича, — Владимир? — Уже, — голос дива совсем рядом. Это он вынес Сергея на улицу. Прохладные пальцы смыкаются на его запястье, и Владимир кладет руку колдуна на свой лоб — делится силой. Сергей несколько минут сидит без движения. Знакомая сила плавно перетекает в его тело. Наконец зрение проясняется, и он замечает встревоженные лица хозяина и гостей. — Сережа, — голос Любавы дрожит, — ты ведь был у врача! — Да. Со мной всё в порядке, — бодрится Сергей, но его прерывает Виктор Геннадьевич. — Да в гроб краше кладут! Вы нам сказки-то не рассказывайте, Сергей Дмитриевич! Мончинский переводит взгляд с испуганного личика жены на лицо Владимира — серьезное, строгое и красивое. Див стоит на коленях, слегка придерживая руку колдуна на своей голове. Сергей аккуратно перебирает пальцами его волосы. И тут на него снова накатывает приступ удушающего кашля. Сергей едва успевает вытащить платок. Вокруг стоит пугающая тишина. Виктор Геннадьевич и Любава смотрят на него с откровенным ужасом, Кузя — с сочувствием, Владимир не меняется в лице, только увеличивает передаваемую силу. И только Гермес Аркадьевич смотрит так, словно у него в саду начался новый Прорыв. — Сергей, давно у вас… это? — и он кивает на платок. Мончинский отрывает руку ото рта. В платке уже знакомые колдуну кровяные сгустки. А вот цветков стало больше. И некоторые с веточками. — Что это? — шепчет побледневшая Любава, — Гермес Аркадьевич, Сережу что, прокляли? Аверин молчит, от силы, с которой он стискивает челюсти, выступают желваки. — Нет, Любава, его не прокляли… Взгляд Гермеса Аркадьевича становится тяжелым, и смотреть на него Сергею становится вдруг стыдно, словно он сделал что-то плохое, и Аверин его в этом уличил. — Гермес, я вызову скорую, — предлагает Виктор Геннадьевич. — Нет, в больнице ему не помогут, — тихо говорит Гермес Аркадьевич, — подождите меня здесь. Он молча уходит в дом. Любава аккуратно трогает лоб Сергея ладонью. — Сережа, у тебя жар… Кузя и Владимир вдруг дергаются, у обоих из-под верхней губы выступают удлинившиеся клыки. — Чего это вы? — удивляется Виктор. — Он здесь, — хриплым голосом говорит Мончинский. Кого он имел в виду, колдун договорить не успевает. На крыльцо выходит облаченный в халат Гермеса Аркадьевича Александр — император Пустоши. Длинные черные волосы падают ему на спину. Владимир и Кузя настороженно косятся на него. — А это же… — договорить Виктор Геннадьевич не успевает. Тонкая усмешка скользит по губам Александра. Он повелительно взмахивает ладонью. — Всё в порядке, — говорит он и поворачивается к Сергею, пристально всматривается в лицо колдуна. На несколько мгновений время точно застывает. Мончинский видит только карие глаза с вертикальными зрачками. Русское Чудовище, Мара-смерть, Демон Шестого Неба — смотрит ему, кажется, прямо в душу. Губ Александра касается едва заметная тень — что это, усмешка? Или он хотел что-то сказать, но по какой-то причине не стал этого делать? Наконец Александр прищуривается: — Гермес Аркадьевич, мы можем остаться здесь втроем? Буквально на несколько минут. Аверин кивает. Виктор Геннадьевич аккуратно придерживает за руку Любаву и уводит в дом. Кузя и Владимир, помедлив, тоже идут следом. — Это оно? — уточняет Гермес Аркадьевич. — Что именно? — слегка улыбнувшись, спрашивает Александр, — «оно», многоуважаемый Гермес Аркадьевич, может быть разным. — И это говорит мне див, принадлежащий Оде Набунаге? — хмурится Аверин. Александр хмыкает. — Довольно редкая болезнь, но вы с ней, по всей видимости, знакомы. Не просто так у вас такие интересные… пристрастия. Анастасия рассказывала. Да, это ханахаки. — Хана… что? — с непониманием переспрашивает Сергей. — Не «что», а Вам, — хмыкает Александр, — простите, плохая шутка. Это болезнь, Сергей Дмитриевич, но не простая. Она возникает от неразделенной любви. Понимаете теперь, почему я попросить выйти всех, включая вашу супругу? Кровь приливает к лицу, Сергей замирает, едва дыша. — Я не понимаю… — Вы любите того, кто не отвечает вам взаимностью. И это не племянница глубокоуважаемого Гермеса Аркадьевича, иначе бы этой болезни не было. Сергей моргает. Пытается возразить, но успевает только подставить руку с платком. Александр смотрит на его муки с интересом ученого, наблюдающего за экспериментом. Наклоняется, заглядывая. Зрачки слегка сужаются при виде крови. — Уже соцветия. Плохо. Гермес Аркадьевич, полагаю, здесь может только операция. — Какая еще операция? — сдавленным голосом уточняет Сергей. — После которой вы не сможете любить. Никогда и никого. Но зато останетесь живы. Сергей, кажется, второй раз за этот вечер каменеет. Нет, это всё просто дурной сон. Не может это быть правдой! — Это точно… — с трудом, точно выдавливая слова через силу, уточняет Аверин, — единственная возможность? Александр разворачивается к нему, эффектном взметнув волосами. Император Пустоши, казалось, красуется. — Их всего три, Гермес Аркадьевич. Первый и самый желанный — таинственный предмет воздыханий Сергея Дмитриевича начинает испытывать ответные чувства. Заметьте, «испытывает» — на самом деле. Не имитирует, не жалеет, а по-настоящему влюбляется. Второй и уже куда менее приятный — операция. Ее, кстати, у нас могут сделать только в Академии. Однако у этого есть весьма серьезный побочный эффект — человек навсегда лишается возможности любить. Эта способность удаляется буквально хирургически, как аппендикс или почка. Ну и третий, самый печальный. На несколько долгих минут повисает тишина. Первым подает голос Гермес Аркадьевич. — Благодарю, Александр, за столь исчерпывающую информацию. Позвольте в качестве благодарности накормить вас ужином. Александр кивает. — Не откажусь. Он вдруг наклоняется к Сергею. — Знаете, ханахаки впервые появилась в Японии. Нередко ею болели весьма достойные люди. Способные на настоящее чувство. Дивы не умеют любить, а жаль. Пожалуй, я был бы готов рискнуть и попробовать по-настоящему полюбить кого-то, даже если после этого мне пришлось бы умереть. Соглашайтесь на операцию, Сергей Дмитриевич. Он выпрямляется и идёт в дом. Словно ледяная рука сжимает сердце Сергея. Дивы любить не умеют. Он снова заходится в кашле. В груди что-то неприятно булькает. На платке появляется новый сгусток крови, а в нём слипшиеся соцветия. Сергей аккуратно вытаскивает цветок и вытирает его об салфетку. Это синий люпин. Скрипит дверь. Владимир снова опускается на колени. — Сергей Дмитриевич, вам нужно ехать в Академию. Дальше будет только хуже, — говорит он, снова укладывая руку Мончинского на свою голову. Сергей аккуратно касается кончиками пальцев его светлых волос. — Ты всё слышал. Див чуть ниже склоняет голову. — Да. — И ты меня не презираешь? Див резко выпрямляется. — За что я должен вас презирать? — Из-за Любавы. Мы ведь только поженились, — растеряно говорит Сергей и снова кашляет. Зрачки Владимира схлопываются в узкие щели. — Крови будет больше, — предупреждает он, — а что касается болезни… Я не думаю, что вы женились на госпоже ради титула или связей. К ней вы испытывается чувства. Но люди ведь могут любить не одного. Ваши сердца могут вмещать в себе любовь ко многим — к родителям, детям, к возлюбленным. Сергей медленно и глубоко дышит. Перед глазами плавают мушки. Несмотря на то, что он сидит на улице, легким все равно не хватает воздуха. Неужели они все забиты этими чертовыми цветами?! — Я не хочу операцию… — очень тихим и слабым голосом говорит он, однако Владимир его прекрасно слышит, — как мне потом жить, ничего не чувствуя? Что это будет за жизнь? — Вы будете. Здесь, на земле. Рядом со своими близкими. Их любви хватит, — твердо говорит Владимир, глядя прямо в глаза колдуну.

***

Несколько дней Любава и Гермес Аркадьевич уговаривают Сергея на операцию. Он наотрез отказывается. Даже когда приступы кашля становятся таким частыми и изматывающими, что Сергей больше не может ходить на работу. Даже когда у него поднимается температура, которую не может сбить ни одно лекарство даже из арсенала опытных чародеев. Любава ходит бледная, глаза у нее красные. Сергей знает, что она часто плачет, и ненавидит себя за это. «Чертов эгоист», — думает он. Он не может больше спать. Только короткая дрема сидя, с огромной мягкой подушкой под спиной. Савелий регулярно делится с ним силой. Залетает Владимир, и тогда они вдвоем лечат своего колдуна. Сергею после этого становится легче — совсем чуть-чуть. Он просто рад видеть их обоих. Он просыпается ночью от голосов на кухне. Любава сквозь слезы рассказывает кому-то: — Я не знаю, что делать… Мне страшно. — Госпожа Любава… Сергей узнает Савелия. А ведь он лучше всего чувствует состояние колдуна. Какого ему? — Что мне делать, Савелий? Что? Мы только поженились. Я так люблю Сережу, я не хочу его терять… — Любава плачет. Сердце Сергея разрывается от боли. Он сжимает ручку двери, чтобы выйти к ней и утешить. Но вдруг осознает, что не может сделать вдох. Он стоит, ловя ртом воздух, но он словно закончился, словно Сергей оказался в вакууме, где кислорода нет. Спокойно, это паническая атака, это просто игра его подсознания… наверно. Сергей пытается себя успокоить, но перед глазами темнеет. Дышать не получается, и он медленно заваливается назад.

***

Пик. Пик. Пик-пик-пик. Одновременно с этим пронзительным звуком другой, шипящий и монотонный: пыш. Пыш. Пыш. Звуки становятся громче. Сергей медленно открывает глаза и некоторое время не может понять, где находится. Чуть поворачивает голову и понимает, что на лице у него кислородная маска, а пищит кардиомонитор, рядом с которым поднимается и опускается какая-то штука. Штука, которая дышит за него. За то, что осталось от его легких. Он в больнице, и его пробуждение не остается незамеченным. В палату заходит незнакомый человек в халате. — Проснулись? Голова не кружится? Сергей медленно качает головой. Врач снимает с изножья кровати папку и ставит в ней отметки. — Температуру вам сбили. Но ваши легкие, Сергей Дмитриевич… Честно вам скажу, на моей практике такого еще не было. Сергей молча смотрит на врача. Он умирает. Мончинский осознает это так отчетливо, что ледяной ужас сдавливает его, неприятным комом ворочается в груди. Врач замечает перемену в его состоянии. — Сергей Дмитриевич, вы ведь колдун. В Академии, я слышал, есть удивительный див, кажется, Пафнутий? И очень хорошие чародеи. Завтра вас транспортируют в Москву. Отдыхайте. Сергей только моргает. Из-за кислородной маски говорить он не может, да и сил нет. Снова скрипит дверь. Мама. Елена Николаевна опускается на стул. Она бледная, но глаза у нее сухие. Сергей знает, что когда погиб отец, она не проронила ни слезинки, по крайней мере, Сергей этого не видел. Сам он плакал несколько дней, но мать неизменно была рядом и успокаивала его. Она сильная, но как она перенесет еще одну смерть? Смерть своего ребенка? — Сережа, — болезненно-нежно говорит она, — отдыхай. И ни о чем не беспокойся. Мы справимся, слышишь? Твой начальник, его сиятельство граф Аверин обо всем договорился. Любава мне сказала. Я поеду с тобой, Сережа. Мы будем рядом. Она сжимает его руку. И Сергей с трудом пожимает его в ответ. Позже приходит Любава. Смотреть на жену Сергею сложнее всего. Он чувствует себя предателем. Знает ли она правду? По ее лицу не поймешь. Любава ласково гладит его по волосам и целует в лоб. — Только держись, Сережа, слышишь? Он слышит. Гермес Аркадьевич приходит незадолго до закрытия. С ним Владимир, Кузя и Савелий, но всех сразу в палату не пускают. Дивы остаются в коридоре. — Врач разрешил дивам остаться с вами на ночь, — сказал Аверин тихо, — сначала Савелий, а после полуночи его сменит Владимир. Вам нужны силы, Сергей. Мончинский прикрывает и снова открывает глаза. Гермес Аркадьевич не садится. Лицо его непроницаемо, но чуть дрожащие пальцы выдают его тревогу. — Странная болезнь, — негромко говорит Гермес Аркадьевич, — Любаве я не сказал всю правду. Не нужно это. Вам и так будет сложно… после всего. Моя племянница не заслуживает такого. Сергей с ним абсолютно согласен. Но разве он — заслуживает? В чем его вина? Ведь он никогда не изменял Любаве, даже в мыслях! А что до его чувств к Владимиру…. Об этом никто не знает. Даже сам Владимир. Совсем скоро это будет неважно. — Мы придем завтра, — говорит Аверин, — отдыхайте. Когда Гермес Аркадьевич уходит, в палату неслышно проскальзывает Савелий и замирает у постели хозяина. Сергей чувствует тревогу и напряжение дива. Савелий садится на стул, кладет хозяйскую руку себе на макушку и прикрывает глаза. Его сила аккуратно перетекает в колдуна. Сергей засыпает. Сквозь сон он чувствует — что-то изменилось. Савелия рядом больше нет. Зато есть… Владимир. Его ледяные глаза чуть светятся в темноте палаты. Сергей рвано и с трудом вздыхает. Див чуть склоняет голову набок. — Я рядом, — говорит он уверенно и спокойно. Сергей смотрит на него. Лицо Владимира в его глазах начинает странно мутнеть и расплываться. Див аккуратно касается его щеки. Это что, слезы? — Владимир, я не хочу умирать! — Вы не умрёте. — Но после операции это буду уже не я. Я не смогу любить… — Я уже говорил вам. — Мне страшно. — Я знаю. Мне тоже страшно. — Что? — За вас. Я боюсь вас потерять. И не хочу этого. Глаза Сергея широко распахиваются. Владимир смотрит прямо на него, но никакой агрессии от него, естественно, не чувствуется. Это не ментальная связь, никто из людей, кроме Алеши Перова, не может общаться по ментальной связи. Но их связь с Владимиром была такой сильной, что сейчас им не нужны слова. Однако кое о чем Сергей попросить всё-таки хочет. Он переводит взгляд на тумбочку, где лежит его платок. Владимир аккуратно берет его. — Вытереть им? Сергей качает головой, переводит взгляд с платка на Владимира и опять на платок. Владимир разворачивает его и замирает. — Это люпины, — говорит он негромко, — цветы, которые выходят из ваших легких. Люпин. Lupus. Волк. Глаза Владимира широко распахиваются. — Сергей Дмитриевич… Мончинский беззвучно плачет. Пожалуйста, пусть он умрет прямо сейчас. Лишь бы не видеть такого Владимира. Лишь бы Владимир не решил, что это его вина. Сергей дергается, слабой рукой тянется к лицу и с трудом приподнимает маску. Владимир бросается к нему. — Не надо! — Стой… — голос такой слабый, что Сергей едва узнает его. Див останавливается, но наклоняется так низко к его лицу, чтобы не пропустить ни слова. — За…бе…ри… ме…ня… — В Академию? Вас завтра отвезут. Сергей качает головой. — Сей…час. От…не…си… Звёзды… Хочу… пос…мотреть. С тобой. Он начинает задыхаться. Владимир тут же возвращает маску и несколько долгих минут прислушивается к жутким хрипам, которые издают истерзанные лёгкие Сергея. — Я не могу. Сергей Дмитриевич, вам нельзя. Это опасно. Сергей смотрит на него. Ждет, собираясь с силами. Потом снова приподнимает маску. — Не хочу… опера…цию. Хочу… с тобой… Последний… полёт. Владимир словно каменеет. Его глаза, словно два куска льда, сверкают почти обжигающе. Он молчит. Долго. Сергей не его хозяин, приказать ему не может. Но он просит. Просит, задыхаясь. Это важно для него. Владимир медленно опускается на колени. — Сергей Дмитриевич… Зачем? Дивы ведь не могут любить, как вы могли? Сергей смотрит на него. Молодое, совсем недавно здоровое тело сильного колдуна. В кого он превратился? И всё из-за него, из-за Владимира. Почему все, кто для дорог, умирают у него на глазах? — Я не могу… Не хочу быть причиной вашей гибели, — говорит он с трудом. Сергей прикрывает глаза. Он слабеет. — Сергей Дмитриевич! Мончинский не двигается. Владимир вскакивает, хватает его за руку, нащупывает пульс. Слабый. Почему его не отвезли в Академию сегодня?! До завтра он не доживет! Не доживет. Эта мысль серебряным гвоздем застревает у него в мозгу. Владимир наклоняется к колдуну. — Я сейчас приду. И выходит. Чтобы вернуться спустя несколько мгновений с кислородным баллоном. Молниеносно меняет маску на Сергее, закутывает его в одеяло — на улице прохладно. Надевает ему носки, поднимает на руки и молча выносит из палаты. Сергей стал очень легким, почти невесомым. Почему люди такие хрупкие и такие сильные одновременно? Глаза Мончинского закрыты, но он дышит. Слабо, но дышит. Владимир идет гораздо быстрее, чем человек, но на бег не переходит, чтобы не трясти. Он минует пост охраны, воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, и выходит на улицу. Мерным шагом он выносит Сергея за территорию больницы. Тут недалеко набережная. Туда он и направляется. Глаза у Сергея закрыты. Неясно, спит он или впал в забытье. Владимир садится на деревянную скамейку почти у самой воды, устраивая Сергея у себя на коленях. — Мы пришли, Сергей Дмитриевич. Смотрите, звезды. Мончинский открывает глаза. Владимир чутко прислушивается к биению его сердца, к каждому болезненному вдоху. — Когда я впервые вас увидел, мне показалось, что вы просто еще один из временных колдунов, — тихо говорит Владимир, и Сергей быстро моргает два раза, показывая, что слушает. — Вы так меня боялись… я чувствовал это. Меня это даже смешило. Я проверял вас. Постоянно провоцировал. Ждал, когда вы сорветесь, накричите или ударите. Ваши предшественники уже в первый день наказывали меня. Но вы держались. Я подумал, что вы просто слабы. Боитесь, что я отомщу. Губы Сергея чуть дрожат. Это что, попытка улыбнуться? Владимир крепче прижимает его к себе. — Ни разу вы меня не наказали. Ни разу даже голос не повысили. Это было так странно. Потом была та тренировка с его сиятельством и Кузей. Я был уверен, что после моих слов вы точно не сдержитесь. Ведь я вас унизил, причем на глазах другого сильного колдуна. Я чувствовал ваш гнев и вашу обиду. Но меня поразило, что вы и тут сдержались. Такая выдержка не может быть у слабака. Вы меня заинтересовали. Сергей снова кашляет. Кашель получается сиплым, слабым. У него уже нет сил выкашливать эту дрянь, плотно застрявшую в его легких. Сухие потрескавшиеся губы Мончинского приоткрыты в надежде сделать еще хоть раз полноценный нормальный вдох. Но он не может. Владимир укладывает его на себя, прислонив спиной к своей груди и обхватив руками. — А потом вы извинились. Колдуны не извиняются. Никогда. Вы странный колдун. Но даже это было не всё. Меня сложно удивить, Сергей Дмитриевич. Но вам это удалось. Вы спасли мне жизнь. Зная, что я могу вас убить, что не контролирую, вы всё равно дали мне свою кровь. Вы сумасшедший. Я не понимаю, как вам это вообще в голову пришло. Див должен защищать колдуна, а не наоборот. Сергей в одеяле чуть шевелится. Владимир замолкает, прислушиваясь к остаткам связи. Колдун смотрит ему прямо в глаза. — Что? Губы Сергея беззвучно произносят одно слово «маска». — Не могу. Вы без нее дышать не можете, Сергей Дмитриевич. Не надо. Но глаза Мончинского упрямо смотрят на него. В них такая же решимость, как и раньше. Владимир некоторое время молчит. Потом аккуратно касается лица колдуна кончиками пальцев. — Я не знаю, что значит любить. Дивы не любят. Мы этого не умеем. Сергей продолжает смотреть. И в его глазах Владимир видит свое отражение, словно его собственный образ живет в самом колдуне. Медленно и осторожно Владимир снимает с него маску, но держит рядом, чтобы в любой миг надеть её. Сергей разлепляет губы и говорит. Почти беззвучно, но Владимир всё равно слышит. — Я люблю тебя. Прости. Его глаза закрываются. Владимир вздрагивает. Нет. Нет, нельзя! Не может он умереть! Но смертельная бледность разливается по осунувшемуся лицу. Владимир прижимает маску к его лицу, но Сергею она уже помочь не может, у него нет сил сделать вздох! Паника захлестывает его, расплавленным серебром прожигает изнутри. Владимир оставляет маску, наклоняется. Всматривается в лицо Мончинского, буквально физически ощущая, как из тела уходит жизнь. И тогда он наклоняется и бережно целует Сергея в губы. Дивы не умеют любить. Но может быть, пора научиться?