Отдохнуть

Вглавных ролях...

Конченый идиот–Черный Кот Самый сексуальный мужик в мире–Аль Кольстрано Горячая чикса–Камилла (Милла) Пубертатная язва–Санетта

***

— Мы едем на отдых! — счастливо выкрикнула молодая девушка, подавшись корпусом вперед. Ее голос, казалось, ударился о стены и заставил вздрогнуть даже старого плюща за подоконником. Люди, сидевшие напротив, отреагировали с той ленивой грацией, которая свойственна только тем, кого насильно вырвали из летней спячки. Взгляды, полные недоумения, скользнули по ее раскрасневшемуся лицу. Напротив нее расположились двое парней и одна девчонка, устроившаяся с максимальным комфортом на живом «диване». Поняв, что ничего по-настоящему драматичного — ни пожара, ни землетрясения, ни внезапного появления инопланетян — не происходит, компания синхронно выдохнула и вернулась к своим делам с еще большей сосредоточенностью. Первый парень, погруженный в чтение, казался живым памятником печатному слову. Он внимательно вчитывался в старую библиотечную книгу, с пожелтевшими краями. На его груди вздымавшейся ровно, беззаботно устроилась девочка-подросток. Она лежала на нем плашмя болтая босыми ногами в воздухе, и бесцельно листала ленту TikTok. Голубоватый свет экрана играл на ее лице, сменяя эмоции каждую секунду: смех, удивление, скука, новый смех. Тот даже не замечал этого веса, да и та не мешала. Второй... второго парнем назвать было трудно. Ему было около семнадцати, но суть его натуры точнее всего описывалась фразой «черный кот, который переходит дорогу просто из вредности». Он сидел, скрестив ноги по-турецки на расшатанном стуле, и источал ауру легкого хаоса. В его пальцах, или лапах...перепачканных чернилами, вращалась синяя гелевая ручка. Перед глазами, придавленный фалангой указательного пальца, лежал жалкий обрывок листочка, вырванный из тетради по алгебре с неровными, рваными краями. Он смотрел на этот белый прямоугольник с выражением великого мыслителя, пытающегося решить судьбы мира. Но в голову лезла только фигня. Фыркнув от досады — как настоящий кот, чихнувший на пыль — он отложил ручку и отшвырнул листок в сторону. Бумажка бесшумно спланировала на пол, присоединившись к армии пыльных комков. — Ой, да ладно вам! — возмущенно пробурчала девушка, нарушив воцарившуюся было тишину. Она подалась вперед так резко, что стул жалобно скрипнул. — Неужели вы хотите тупо торчать в этой тухлой, душной комнате все лето?! Пропустить солнце, море и приключения ради того, чтобы смотреть в потолок? Он отложил книгу на пыльный стол, по которому до этого водил круги мокрым стаканом. — То куда мы поедем на отдых? И что мы, собственно, там будем делать? Сидеть в других четырех стенах, но уже под открытым небом? — Как это — «что»?! — Ее голос взлетел на октаву выше. Внутри нее взорвался маленький фейерверк возмущения и восторга одновременно. Она всплеснула руками так, что девочка на груди читателя на секунду подняла голову и тут же опустила обратно. — Отдыхать! Загорать! Дышать! Жить, в конце концов! Лицо девушки горело от счастья — такое выражение бывает у людей, которые только что придумали идею, способную изменить всё. В глазах плясал озорной, чуть безумный огонек, похожий на бенгальский огонь в новогоднюю ночь. — Логично, — сухо, но с тенью иронии в голосе ответил парень. Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Ты нас убедила. — Да ладно тебе, Ал! — отмахнулась девушка, не замечая сарказма или делая вид. — Отдохнем. Позога-ра-ем! — Она сладко потянулась, изобразив кошку на солнце. — Поплаваем, будем есть фрукты и слушать шум волн. И вообще, что нам тупо делать здесь, в этой комнате, вчетвером? Ал откинулся на спинку дивана. В его лице загорелся слабый, едва заметный интерес. —А куда именно мы поедем? И когда? Есть конкретные планы или это будет спонтанное путешествие в никуда?-Он наклонил голову к плечу. Девушка почесала кончик носа, потом лоб. Энтузиазм слегка потускнел, сменившись задумчивостью. Она покусывала губу, глядя в одну точку на выцветших обоях. Остальные молчали: кот с ручкой застыл в драматичной позе, девочка с телефоном даже выключила звук. Наступила та редкая тишина, когда все ждут ответа. И она выдала его, собрав последние крохи своей детской непосредственности в кулак: — Мы поедем на дикий пляж! С палатками! Она скрестила руки под грудью, отчего стала похожа на Наполеона, только что взявшего Москву. Подбородок гордо вздернут, глаза сияют триумфом победителя. Она смотрела на своих друзей с выражением «Ну что, съели?» и явно ждала если не оваций, то хотя бы одобрительного ворчания. В комнате повисла пауза. Ал медленно выдохнул и потер переносицу. Черный кот-парень наконец поднял свою синюю ручку и на обрывке листочка уверенно нарисовал ровно один квадрат. А девочка с телефона сбросила ноги на пол и прошептала: — С палатками? Ты хоть знаешь, как их ставить? Или мы будем спать в машине? Но девушка не слушала. Она уже была там — у костра, под звездами, слушая, как пахнет свободой. Она просто ждала, когда до остальных это наконец дойдет. -Я не против, всеровно первый месяц лето про фукала лёжа на диване, хоть этот месяц проведу весело.-согласилась Санетта. Милла радостно запрыгала на месте. -Отлично сегодня собираем вещи, а завтра едим.-заявила счастливым взглядом. *** 6 часов утра. Раннее летнее утро. Воздух ещё не прогрелся, он был свежим, прозрачным и колючим, как родниковая вода. Температура держалась на отметке +14°C — та идеальная утренняя прохлада, когда дышится легко, но без ветровки выходить всё же рискованно. Небо на востоке только начинало розоветь, разгоняя предрассветные сумерки. Роса тяжелыми каплями висела на траве, превращая каждый кустик в маленькую хрустальную люстру. Птицы уже проснулись и заливались на разные голоса, словно подгоняя опоздавших. Машина — старенький, но надёжный универсал с заляпанным пылью бампером — стояла у подъезда, набитая рюкзаками, спальниками и сумками с провизией. Дверца была открыта, и из салона доносились первые, ещё сонные, голоса. —Какая чудесная погода!-пропела молодая девушка, высовывая голову наружу и жадно вдыхая свежий воздух. Её глаза сияли восторгом, несмотря на ранний час. Она явно принадлежала к тем людям, которые встают с улыбкой и искренне верят, что утро создано для счастья. Из недр автомобиля, с заднего сиденья, где в тени кучи багажа пытался устроиться поудобнее Ал, раздался глухой, полный ярости голос: — Ага... в шесть часов утра! — выкрикнул он злобно, даже не открывая глаз. Его голос звучал так, будто его заставили проглотить лимон вместе с кожурой. Он был закутан в плед, волосы торчали в разные стороны, а под глазами залегли тени — последствия двухчасовых сборов и подъёма ни свет ни заря. Девушка, нисколько не смутившись его тону, повернулась к нему с сияющим лицом: — Да ладно тебе, Ал. Отдохнём, позагараем!—радость буквально переливалась через край, она даже руками сделала жест, будто обнимала весь мир. —Это не отмазка,— грубым, режущим ухо тоном пробурчала девочка, которая не отрывала взгляд от экрана телефона. Она сидела, поджав ноги, и даже в такую рань успела открыть ленту. Голубоватый свет освещал её равнодушное, слегка заспанное лицо. —Мы выехали рано, потому что ехать до леса три-пять часов. Понятно? — спросила Милла тоном учительницы, объясняющей прописные истины. Никто не ответил. В машине повисло молчание, нарушаемое лишь тихим шипением магнитолы, которая никак не могла поймать радиостанцию. Прошло пять минут. Тягучих, наполненных утренней сонливостью и тихой ненавистью к подъёму. Ветер слегка покачивал ветки деревьев за окном. Кто-то зевнул. Кто-то вздохнул. И тут грянул гром среди ясного неба. — МЫ ВСТАЛИ ГРЁБАНЫХ ЧЕТЫРЕ ЧАСА УТРА!! — взорвался на всю машину парень, которого прозвали Чёрным Котом. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, сжав кулаки и глядя на дорогу с такой ненавистью, будто это она была виновата в его страданиях. — И два часа собирались! ДВА ЧАСА, КАРЛ! Я мог бы спать! Мог бы видеть десятый сон! А вместо этого я тащу эти чёртовы рюкзаки и слушаю про «чудесную погоду»! Он был похож на разъярённого кота, которого вытащили из тёплой коробки и окунули в холодную воду. Его голос дрожал от возмущения, а глаза метали молнии. — Не ори! — вскрикнула девушка, обернувшись к нему. Её радостное выражение лица на секунду сменилось строгой маской. — Если что, машину ты ведёшь! Так что успокойся, а то разобьёмся ещё до леса. Аль Кострано перевёл взгляд на окно и понял, что спорить бесполезно. Наступила тишина. Настоящая, глубокая, какая бывает только ранним утром в машине, когда все устали орать и смирились с неизбежностью поездки. *** Время: 11:08. Солнце уже поднялось высоко, припекая сквозь лобовое стекло. Воздух в машине прогрелся, пахло пылью, бензином и, почему-то, огурцами из тех запасов, что везли с собой. Дорога сменила асфальт на грунтовку, машину начало потряхивать на кочках, и подвеска жалобно скрипела при каждом ухабе. Наконец, колёса зашуршали по траве, двигатель чихнул в последний раз и заглох. — Ну вот, мы приехали! ^^ — девушка первой выскочила из машины, раскинув руки в стороны, будто хотела обнять весь лес. Она глубоко вдохнула, зажмурилась от удовольствия и громко выдохнула. Следом за ней из машины вылез Ал. Он огляделся, прищурившись от яркого света после полутьмы салона, и скептически поджал губы: — В лес, серьёзно? — его голос звучал устало, без прежней злобы, но с оттенком глубокого сомнения. Он поставил ногу на землю, и ботинок утонул в мягком мху. — Я думал, будет какой-нибудь оборудованный пляж. А это... глухомань. — Здорово, — тихо и почти безэмоционально сказала Санетта вылезая последним и поправляя лямку рюкзака. Но в этом коротком слове было что-то тёплое, будто он наконец выдохнул после долгого заточения. Они стояли на поляне, окружённой высокими соснами и берёзами. Лес был светлым, чистым, без той мрачной чащобы, которая пугает в страшилках. Между стволами проглядывало голубое небо, а вдали, метрах в пятидесяти, блестела на солнце вода. Девушка, не дожидаясь остальных, направилась к реке. Трава была высокой, почти по колено, и влажной — ночная роса ещё не высохла. Она вышла на небольшой песчаный бережок и замерла. Река была неширокой, но удивительно чистой. Сквозь толщу воды просвечивало каменистое дно — гладкие серые и коричневые валуны, покрытые изумрудными нитями водорослей. Маленькие рыбёшки сновали туда-сюда, не обращая внимания на приближение человека. Вода отражала небо, облака и деревья на противоположном берегу — картина была такой ровной и спокойной, что её можно было спутать с масляной живописью. Девушка наклонилась, и в воде показалось её отражение — слегка уставшее, но счастливое лицо, растрёпанные ветром волосы, глаза, в которых горел всё тот же неугасимый огонёк. — Ого, какая чистая! — выдохнула она, будто увидела чудо. Она опустила ладонь в воду, и та оказалась прохладной, но не ледяной — идеальной для первого летнего купания. Мурашки побежали по руке, и она радостно взвизгнула. В это время на поляне началось оживление. Милла взявшая на себя роль главного организатора, хлопнула в ладоши и громко, командным тоном, объявила: — Итак, давайте расстилать палатки, а потом пойдём купаться! Никто не возражал. Все начали разбирать вещи — рюкзаки с лязгом металлических дуг и шелестом брезента выгружались на траву. Палаток было две: одна большая, рассчитанная на четверых, и одна маленькая, про запас. Когда очередная дуга палатки встала на место, и они отошли проверить натяжение, Ал выпрямился, провёл рукой по лицу и тихо, почти шёпотом, пробурчал себе под нос так, чтобы никто не услышал, но ветер всё же донёс: — Лучше бы остался дома сидеть и читать книгу «Война и мир»... Он посмотрел на небо, на деревья, на суетящихся вокруг молодых людей, вздохнул с той особой тяжестью, которая бывает только у людей, вынужденных менять диван на приключения, и молча взялся за следующий колышек. А вдалеке, за соснами, сверкала река, и в её прозрачной воде уже отражались белые облака, медленно плывущие к горизонту. Солнце поднялось уже достаточно высоко, пробиваясь сквозь кроны сосен и рисуя на траве причудливые золотые узоры. Вода в речке сверкала и переливалась на свету, маня к себе прохладой. Санетта, не в силах больше ждать ни секунды, рванула с места с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны летней скуки сразу. — Я купаться! — крикнула она на бегу, и голос её звонким колокольчиком разнёсся по всей поляне. Она остановилась на мгновение у края воды, быстрым движением стянула с себя лёгкое платье — оно упало на траву бесформенной тряпочкой. Под ним оказался чёрный купальник. Без раздумий, на одном дыхании, Санетта бросилась вперёд, вбегая в реку. Первое прикосновение воды к ногам заставило её замереть на месте. Она сделала шаг, потом второй. Вода поднималась выше — сначала до щиколоток, потом до колен. — Ой... — выдохнула она. Холод был резким, почти агрессивным. По спине побежали мурашки — целая армия маленьких солдатиков, поднимающих волоски дыбом. Ноги свело неприятным холодом, и дыхание перехватило. Санетта развернулась и почти так же быстро, как бежала к воде, вернулась обратно на берег. Она выскочила на траву, обхватила себя руками за плечи и принялась мелко-мелко трястись, будто осиновый лист на ветру. Зубы начали выбивать дробь, и она не могла это контролировать. Из-за её спины бесшумно, как истинный представитель своего прозвища, появился Чёрный Кот. Он остановился в полуметре, засунув руки в карманы шорт, и наклонил голову набок — точно так, как делают кошки, когда видят что-то необычное и пытаются понять, стоит ли на это реагировать. Очки для солнца уже висели у него на вороте футболки, ожидая своего часа. — Что с тобой? — спросил он спокойно, почти равнодушно, но в глазах мелькнула тень интереса. Или насмешки. С ним никогда нельзя было понять наверняка. Санетта продолжала трястись, стуча зубами, и выдавила из себя: — Она холодная... Б-р... б-р! — Она даже руками взмахнула, будто отгоняла от себя этот ледяной ужас. Глаза округлились, как у напуганного котёнка. Чёрный Кот несколько секунд смотрел на неё, потом медленно кивнул, будто услышал что-то глубокомысленное и всеобъясняющее. — Понятно, — сказал он и, не добавив больше ни слова, развернулся. Он отошёл на несколько шагов, нашёл ровное место на траве, где солнце припекало особенно щедро, и с грацией чёрные очки, водрузил их на нос, откинулся назад, подложив руки под голову, и замер. Он лежал на траве, как огромный расслабленный кот на подоконнике, ловя каждое тёплое касание солнечных лучей. Глаза за очками были закрыты, лицо приняло выражение абсолютного блаженства и лени. Санетта посмотрела на него, потом на реку. Пять часов они сюда ехали. ПЯТЬ. Через кочки, через пыль, через утреннюю ругань и недосып. Она не могла сдаться после пяти минут тряски. — Ну не-е-ет... — протянула она тихо, с вызовом самой себе. — Не а чё? Пять часов ехали, а я тут буду мёрзнуть на берегу? Она глубоко вздохнула, сжала кулаки, зажмурилась на секунду — и снова побежала к воде. На этот раз быстрее, решительнее, не давая себе времени на раздумья. Забежала по колено, потом по пояс. Холод обжёг рёбра, перехватил дыхание, и она громко, отчаянно взвизгнула, но не остановилась. Кто-то — то ли Милла, то ли дядя — молча кинул с берега спасательный круг. Он шлёпнулся о воду в метре от неё, подняв фонтан брызг. Санетта дотянулась до него, набросила на голову и повисла, болтая ногами. И — о чудо! Через пару минут, когда кожа привыкла, а мышцы перестали сводить судорогой, вода уже не казалась ледяной. Она стала... освежающей. Приятной. Санетта вытянула ноги, оттолкнулась от дна и поплыла вдоль берега, глядя в чистое голубое небо над головой. ***" Солнце стояло почти в зените. Тень от сосен стала короткой, почти незаметной. На поляне запахло дымком и чем-то съестным — суп, который варили с утра на костре, наконец дозрел. — Идите кушать! Завтрак готов! — позвала Милла, стоя у импровизированной кухни. Она сняла котелок с костра и поставила его на плоский камень. Пар клубился над поверхностью, разнося аппетитный аромат лука, картошки и зелени. Санетта, услышав голос, поплыла к берегу быстрее. Она выбралась из воды, вся мокрая, счастливая, с волосами, прилипшими к щекам, и быстро накинула лёгкое платье поверх мокрого купальника. Чёрный Кот нехотя оторвал спину от земли, снял очки и ленивым шагом направился к костру. Они подошли к Милле почти одновременно. Та уже раздавала тарелки — пластиковые, ярко-оранжевые, которые почему-то казались праздничными на фоне зелёной травы. Половник глухо стучал о край котелка, разливая суп. Густой, наваристый, с крупными кусками мяса и картошки, он выглядел именно так, как нужно после утренней прохлады и первого заплыва. Все расселись прямо на траве, кто-то на подстеленные куртки, кто-то на пенки. Воцарилась минута тишины, нарушаемая лишь звоном ложек о тарелки и редкими одобрительными мычаниями. Санетта отправила в рот первую ложку, обожглась, замахала рукой, но проглотила и довольно зажмурилась. Чёрный Кот, пригубив суп, вдруг замер, опустил ложку и поднял взгляд на Миллу: — А где Ал Кострано? Милла как раз откусила кусок хлеба — краюшку с хрустящей корочкой, ещё тёплую. Она прожевала, не торопясь, стряхнула крошку с губ и коротко, будто это было что-то само собой разумеющееся, ответила: — Пошёл за грибами. Чёрный Кот приподнял одну бровь, с долей удивления, но переспрашивать не стал. Он хмыкнул, пожал плечами и снова взялся за ложку. А тем временем Аль Кострано, вооружившись корзинкой — старой плетёной корзиной с отломанной ручкой, которую он нашёл в багажнике — углубился в лес. Он шёл по едва заметной тропинке, которая вилась между сосен и берёз, петляла вокруг кочек и терялась в зарослях папоротника. Пахло хвоей, прелой листвой и чем-то сладким, лесным. Птицы не умолкали ни на секунду, перекликаясь ветками. Ал бормотал себе под нос. Это была его старая привычка — разговаривать с самим собой, когда он оставался один. Тихий, монотонный голос нарушал лесную тишину, но никого, кроме муравьёв и белок, это не беспокоило. — Хлопай, хлопай, хлопай... Жопа жопами... — бормотал он, не совсем понимая, откуда в его голове взялась эта дурацкая мелодия. — Сосу ему, как сука... А это что такое? — он внезапно запнулся на полуслове. Впереди, метрах в тридцати, среди стволов деревьев, он увидел движение. Он замер, как вкопанный, инстинктивно пригнувшись и прижав корзинку к груди. Между деревьями стояли четыре фигуры. Трое мужчин — крупные, широкоплечие, с мощными руками, которым, казалось, не страшны любые преграды. И одна девушка — молодая, лет двадцати, с тонкой фигурой, которая смотрелась хрупко на фоне этих трёх гор. Они были одеты во всё чёрное. Глухие куртки, штаны, тяжёлые ботинки. Лица скрывали маски — чёрные тканевые, какие носят мотоциклисты или те, кто не хочет, чтобы его запомнили. Ни единого светлого пятна. Они стояли полукругом, и девушка что-то говорила, жестикулируя, но слов не было слышно — слишком далеко. Ал рефлекторно метнулся в сторону и спрятался за толстым стволом старой сосны. Сердце заколотилось где-то в горле. Он прижался спиной к шершавой коре, затаил дыхание и навострил уши. Ветер дул в его сторону, и он мог разобрать только обрывки, но один голос — низкий, хриплый, принадлежащий одному из мужчин — прозвучал отчётливо: — Ты уверена, что здесь никого нет? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря. Девушка покачала головой — Ал видел это краем глаза, потому что стоял чуть сбоку и рискнул выглянуть из-за сосны. Она не сказала ни слова, просто мотнула головой: нет, никого. Ал вжался в ствол ещё сильнее, чувствуя, как кора впивается в спину. Руки, державшие корзинку, начали мелко трястись. Кто эти люди? Что им нужно? Почему они в масках в лесу, вдали от цивилизации? Прошла минута — очень долгая, наполненная шелестом листьев и собственным тяжелым дыханием. Потом мужчины переглянулись, что-то коротко сказали друг другу, и вся четверка, ступая на удивление мягко для таких крупных тел, растворилась в лесу. Они ушли так же внезапно, как и появились, — бесшумно, быстро, без лишних слов. Только ветки качнулись на прощание, да одна птица сорвалась с места и улетела прочь. Ал стоял, прижавшись к сосне, ещё несколько минут. Сначала он просто ждал, чтобы отдышаться. Потом осторожно выглянул — никого. Пустой лес, солнечные зайчики на траве, где-то вдалеке кричит иволга. Никаких следов чёрных фигур. Он выдохнул с облегчением, но спокойнее не стало. Солнце стояло уже не в зените, но всё ещё щедро одаривало поляну своим теплом. Речка блестела, как растопленное серебро, а воздух наполнился полуденной истомой. Санетта всё никак не могла вылезти из воды — она плавала в спасательном круге, болтая ногами и гоняясь за солнечными зайчиками на поверхности. Но Милла, наблюдавшая с берега, заметила то, что сама Санетта упорно игнорировала. — Санетта, иди на берег! Губы синие! — крикнула девушка командным голосом, в котором смешались забота и строгость. Санетта, услышав это, поморщилась, но спорить не посмела. Она поплыла к берегу, цепляясь за спасательный круг, и буркнула себе под нос: — Да, мам! Милла, стоявшая на берегу с полотенцем наготове, упёрла руки в бока и прищурилась: — Не мамкай! Санетта выбралась на берег, вся мокрая, дрожащая, с посиневшими губами и счастливой улыбкой идиотки, которая только что победила ледяную воду. Мурашки бегали по коже огромными табунами, и она мелко тряслась, обхватив себя за плечи. Милла, не говоря ни слова, накинула на неё большое махровое полотенце и принялась энергично растирать — так, будто хотела дожарить её до хрустящей корочки. — Сиди, не вставай, пока не согреешься, — строго сказала Милла. Санетта послушно опустилась на траву, завернувшись в полотенце, как в кокон. Трава под ней была мягкой и чуть влажной, пахла землёй и ромашкой. Она сидела, сжавшись в комочек, и смотрела на реку, всё ещё манящую своей прозрачной глубиной. И тут рядом с ней бесшумно опустился Чёрный Кот. Он не спросил разрешения, не сказал ни слова — просто сел рядом, близко, почти вплотную. И через мгновение Санетта услышала тихое, едва уловимое мурлыканье. Это было так неожиданно и так по-кошачьи, что она даже замерла, боясь спугнуть этот звук. Кот сидел, издавал низкое, вибрирующее «рррр», которое разливалось по телу каким-то первобытным успокоением. Милла, наблюдавшая за ними со стороны, сложила руки на груди и умилённо улыбнулась. В её глазах загорелся тот самый огонёк, который появляется у людей, когда они видят что-то невероятно трогательное. — Оуу...~ — протянула она тихо, а потом прикрыла рот ладошкой и захихикала. — Вы так мило выглядите! Прямо кот и его девочка. Санетта открыла рот, чтобы возразить: — Вообще-то...-Но договорить она не успела. Из-за деревьев, тяжело ступая по траве, вышел Ал. Корзинка у него была пуста — он так и не собрал ни одного гриба, — лицо было бледным, взгляд отрешённым. Он остановился на краю поляны, посмотрел на всех и тихо произнёс: — Я пришёл. Милла мгновенно переключила внимание на него. Она окинула его взглядом — с головы до ног, медленно, как сканер, фиксируя каждую деталь: пустую корзинку, растрёпанные волосы, грязные ботинки, странное выражение лица. Её глаза сузились, и она посмотрела на него с недоверием, смешанным с подозрением. — Ты где был целый час? — спросила она, скрестив руки на груди. В её голосе слышался металл. Ал пожал плечами, и в его голосе вдруг прорезалось что-то странное — смесь хихиканья и затаённой злобы, будто он одновременно и хотел рассмеяться, и был на грани взрыва: — И правда... где я был? А кто меня послал за грибами? Милла не ответила. Она просто приподняла одну бровь. Она смотрела на Ала так, будто пыталась прочитать его мысли, но страницы были пусты. Ал в ответ только выдохнул — глубоко, устало, с каким-то внутренним облегчением и одновременно тяжёлым грузом. Он опустился на траву рядом с костром, поставил пустую корзинку и уставился в огонь, который уже догорал после утренней готовки. Больше никто ничего не сказал. Повисла пауза, наполненная треском догорающих веток и далёкими криками птиц. Санетта переводила взгляд с Миллы на Ала, с Ала на Кота, но ничего не понимала. В воздухе пахло дымом и чем-то тревожным, невысказанным.

***

Темнота опустилась на лес, как тяжёлое бархатное одеяло. Звёзды высыпали на небо — мелкие, далёкие, холодные. Луна спряталась за облаками, и только редкие лучики пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые серебристые узоры. В палатках было тихо. Очень тихо. А потом кто-то всхрапнул. Сначала тихо, потом громче, а потом храп разнёсся по всей поляне, сотрясая тонкие стенки палаток. Все спали. Все, кроме одного. Аль Кострано лежал на спине, уставившись в непроглядную темноту потолка палатки. Сон не шёл. Он отказывался приходить, как капризный гость, которому не понравилось угощение. Ал перевернулся на левый бок — сон не пришёл. На правый — тишина. На живот — ничего. Он закрыл глаза, открыл их снова, моргнул. Темнота не менялась. В голове роились мысли, назойливые, как комары в июльский вечер. Те люди в чёрном. Трое мужчин и девушка. Маски. Вопрос, который прозвучал так отчётливо: «Ты уверена, что здесь никого нет?» Кто они? Что они искали в этом лесу? Почему были в масках? И главное — что им было нужно? На эти вопросы Ал не мог найти ответ. Они крутились в голове, сплетаясь в тугие узлы тревоги, не давая расслабиться ни на секунду. Он снова перевернулся на другой бок, натянул спальник на голову, прижал подушку к ушам, чтобы заглушить храп, и закрыл глаза. Мысли не уходили. Они сидели в голове, как непрошеные гости, и пили чай, громко чавкая. Сквозь тонкую ткань палатки пробивался лунный свет. Где-то вдалеке ухнула сова. Ал вздохнул, выдохнул, закрыл глаза в сотый раз — и провалился в беспокойный, рваный сон, полный чёрных теней и масок. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи пробивались сквозь зелёный полог леса, заливая поляну тёплым золотистым светом. Воздух был свежим и прозрачным, с лёгкой утренней прохладцей, которая щипала нос и заставляла ёжиться. В большой палатке царил хаос. Храп стоял такой, что казалось, земля дрожит. Кто-то храпел басом, кто-то — фальцетом, а один особо талантливый исполнитель умудрялся издавать звуки, напоминающие работу бензопилы на холостом ходу. Санетта лежала на своём спальнике, зажав уши подушкой, но храп проникал сквозь любые преграды. Она ворочалась, перекатывалась с бока на бок, пихала локтём ближайшее тело (кажется, это был Ал, но в темноте было не разобрать), но ничего не помогало. В какой-то момент она так разозлилась, что схватила свой носок — грязный, мятый, пахнущий костром — и с тихим рычанием попыталась засунуть его в чей-то рот. Но носок, словно издеваясь, выскользнул из пальцев и упал куда-то в темноту. — Ну всё, — прошептала Санетта и, расстегнув молнию палатки, выползла наружу. Свежий воздух ударил в лицо, как пощёчина, но приятная. Она встала, потянулась, разминая затёкшие мышцы, и поняла, что утро уже давно наступило. Солнце стояло высоко, птицы заливались на все голоса, но было чуть прохладно — градусов пятнадцать, не больше. Санетта накинула кофту, которую предусмотрительно оставила снаружи, и огляделась. И увидела его. Чёрный Кот лежал на траве, раскинув руки в стороны, как будто обнимал всю планету. Он не спал — глаза его были открыты и смотрели куда-то вдаль, в сторону реки, где вода переливалась на утреннем солнце. Он лежал неподвижно, как статуя, и казался частью этого леса, его неотъемлемым элементом. Санетта медленно, стараясь ступать бесшумно, подошла к нему. Трава под ногами была мокрой от росы, и её тапочки сразу промокли, но она не обратила на это внимания. Она нагнулась над Котом, заглядывая ему в лицо, пытаясь понять, спит он или нет. Глаза были открыты, но неподвижны. — Спишь? — тихо спросила она. Прошла минута. Молчание. Только птицы щебетали где-то над головой. — Эй, спишь? — повторила она громче. Кот медленно повернул голову в её сторону. Его глаза, казалось, видели сквозь неё что-то далёкое, и губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка. — Нет, любуюсь закатом, — негромко ответил он. Голос был спокойным, чуть хриплым после ночи, но в нём звучала та самая кошачья ленивая насмешка. Санетта выпрямилась, фыркнула и села рядом с ним на траву. Она обхватила свои колени руками, поджала ноги и уставилась вдаль, туда же, куда смотрел Кот. На реку, на деревья, на бесконечное голубое небо. — Холодно? — спросил Кот, не поворачивая головы. — Немного прохладно... — ответила Санетта, кутаясь в кофту. — А что в палатке не осталась? Санетта поморщилась при одном только воспоминании о храпе: — Там храпят. Спать не дают. Кот издал короткий звук, похожий на «мм», и снова замолчал. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. — А ты что не спишь? Что тут сидишь? — спросила Санетта сонным, чуть капризным голосом. Чёрный Кот повернул голову к ней, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой иронии: — Храпят. Со всей дури. Санетта тихо засмеялась — коротко, звонко, как колокольчик. Но смех застрял у неё в горле, когда она увидела его лицо. Оно было абсолютно серьёзным. Каменным. Ни тени улыбки. — Очень смешно, — сказал Кот холодно, — но не только храп мешал. Санетта нахмурилась, пытаясь понять, шутит он или нет. — А что ещё? Пение птиц? Чёрный Кот нахмурился. Бровь поползла вверх, губы сжались в тонкую линию. Между ними повисла тяжёлая пауза. Он молчал. Она молчала. Текли минуты — две, три, пять. Солнце поднималось всё выше и выше, и воздух постепенно нагревался. Прохлада утра уступала место мягкому летнему теплу. Только птицы нарушали тишину, щебеча о чём-то своём, да слышно было лёгкое, мерное дыхание Кота — спокойное, как дыхание спящего зверя. Санетта, чтобы разрядить обстановку, вдруг произнесла: — Мы должны были поехать на пляж, а приехали в лес. Чёрный Кот перевёл на неё взгляд. Секунду он смотрел, а потом его лицо расслабилось, и он усмехнулся — искренне, даже как-то тепло: — Блин, точно. —Доброе утро, голубки! Голос раздался так неожиданно, что Санетта подпрыгнула на месте. Они с Котом одновременно обернулись и увидели Миллу. Она стояла в нескольких метрах, сложив руки на груди, и смотрела на них с той самой умильной улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Санетта почувствовала, как к щекам прилила тёплая волна — лёгкий румянец выдал её с головой. Она закатила глаза так выразительно, будто участвовала в чемпионате по закатыванию глаз. Чёрный Кот не придал появлению Миллы ровно никакого значения. Он просто отвернулся и уставился куда-то вдаль, на сосны, на небо, на всё, что угодно, только не на Миллу. — Не помешала? — спросила Милла с притворной невинностью. — Помешала, — отрезала Санетта. Милла нисколько не смутилась. Она улыбнулась ещё шире и козырнула двумя пальцами: — Рада стараться! Чёрный Кот, наконец, соизволил повернуть голову. Он перевёл взгляд с Миллы на Санетту и обратно, наморщил лоб и выдавил одно слово: — Че? — Нечего, — буркнула Санетта. Она резко вскочила с места и быстрым шагом направилась к палатке, даже не обернувшись. Только полы кофты развевались на ветру. Чёрный Кот проводил её взглядом — долгим, внимательным, с едва заметной тревогой в глубине глаз. Потом повернулся к Милле: — Что с ней? Милла развела руки в стороны, изображая полное непонимание, и закатила глаза: — Ой, ну даже не знаю... Её голос сочился притворным простодушием. Чёрный Кот посмотрел на неё, на её нарочито невинное лицо, и усмехнулся. Погода разгулялась на славу. Солнце пекло вовсю, небо было чистым, без единого облачка, и даже ветер стих, чтобы не мешать отдыхающим. Лес наполнился летним звоном — стрекотали кузнечики, жужжали пчёлы, где-то вдалеке стучал дятел. Милла разложила на берегу большое полотенце и загорала, лёжа на спине в закрытом купальнике и тёмных очках. Она была неподвижна, как ящерица на раскалённом камне, и лишь иногда поворачивала голову, следя за происходящим. Санетта снова была в воде. Она плавала уже без спасательного круга, уверенно рассекая гладь реки и время от времени ныряя с головой. Вода уже не казалась ледяной — она была идеальной, прохладной и освежающей. Чёрный Кот сидел на песчаной полоске у воды и сосредоточенно строил замок из песка. Не просто кучку, а настоящее сооружение — с башнями, рвами и даже крошечным мостом из палочек. Он работал молча, тщательно выверяя каждое движение, и было в этом что-то медитативное. Аль Кострано всё ещё спал. Из палатки доносилось мерное, громкое сопение — кажется, именно он был главным виновником ночного концерта. Чёрный Кот поднял голову, оглядел пляж — Милла загорает, Санетта купается, Ала нет — и поинтересовался: — А где Аль Кострано? Милла, не открывая глаз, лениво ответила: — Ещё спит, наверное. Или... разбуди его! Кот отставил замок, стряхнул с рук песок, поднялся и неторопливой походкой направился к палатке. Зашёл внутрь, нагнулся, чтобы не задеть головой тканевый потолок, и увидел Ала. Тот спал на спине, раскинув руки и открыв рот. Храп был таким мощным, что, казалось, палатка вибрировала. Кот опустился на корточки рядом с ним, приблизил лицо к самому уху спящего и спокойно, но очень громко сказал: — Подъем, спящая красавица. Никакого ответа. Ал продолжал храпеть, как ни в чём не бывало. — Эй, говорю, подъем! — повторил Кот громче. Тишина. Ну, почти — храп продолжался. Чёрный Кот нахмурился, наклонил голову на бок, как делал всегда, когда что-то его удивляло или забавляло. Он глубоко вздохнул и, набрав полную грудь воздуха, заорал на всю палатку: — ЗЕМЛЯ ПАДАЕТ!!! Аль Кострано подскочил так резко, будто его ударило током. Глаза распахнулись, руки взлетели к ушам, чтобы заткнуть их от этого оглушительного крика, и он заорал в ответ — хрипло, испуганно, не понимая, где находится и что происходит: — ААААА!! Кот, совершенно спокойный, как будто только что не устраивал землетрясение в тесной палатке, выпрямился и направился к выходу. На пороге он обернулся и бросил через плечо: — Давай вставай. Все уже поднялись, тебя одного ждём. И вышел, оставив Ала одного — растерянного, взъерошенного, с безумным взглядом и гудящими ушами. Ал посидел несколько секунд на спальнике, моргая, пытаясь вспомнить, кто он и где находится. Потом провёл рукой по лицу и прохрипел, обращаясь, кажется, к самому себе или к тому, кто украл его сон: — Мои уши... Он опустил голову и уставился в пол палатки, чувствуя, как где-то вдалеке, на берегу, кто-то тихо смеётся. За окном палатки сияло солнце, щебетали птицы, и текла жизнь — шумная, странная, полная загадок, масок в лесу, посиневших губ и ора на всю поляну. И, кажется, это было только начало. Аль Кострано наконец вылез из палатки, щурясь от яркого солнечного света, будто вампир, которого только что вытащили из гроба. Его волосы торчали во все стороны, футболка была помята, а на щеке отпечатался шов от спальника — глубокая красная полоса, которая делала его похожим на человека, только что пережившего катастрофу. Он огляделся по сторонам с видом потерянного путешественника, который не понимает, как он здесь оказался и, главное, зачем. Санетта сидела на берегу, уже укутанная в полотенце после купания, и болтала ногами. Увидев дядю, она радостно замахала рукой — широко, энергично, как будто они не виделись год, а не двадцать минут: — Дядя! Привет! Аль Кострано заметил её жест и неловко улыбнулся — такая улыбка бывает у людей, которые только что пережили публичное унижение или проснулись под крик «Земля падает!». Улыбка вышла кривой, натянутой и исчезла с лица так же быстро, как и появилась. Не сказав ни слова, он развернулся и решительным шагом направился в лес, скрываясь между стволами сосен. Санетта проводила его взглядом, нахмурилась и повернулась к Милле, которая по-прежнему загорала на полотенце, лениво переворачиваясь с боку на бок, как шашлык на мангале: — А почему Аль Кострано пошёл в лес? Милла, не открывая глаз и даже не меняя позы, ответила с абсолютной уверенностью в голосе: — В туалет, наверное. Санетта пожала плечами — логично, чего ещё ожидать от человека, который только что проснулся под вой сирены в исполнении Чёрного Кота — и снова уставилась на реку. *** ль Кострано углубился в лес метров на пятьдесят, ища уединённое место подальше от лагеря. Пахло хвоей, влажной землёй и грибами — теми самыми, которые он так и не собрал вчера. Солнце пробивалось сквозь густые кроны, рисуя на траве золотистые пятна света. Где-то стучал дятел, монотонно и убаюкивающе. Трава была мягкой и упругой, и Ал с наслаждением ступал по ней, чувствуя, как уходит напряжение после беспокойной ночи. Он выбрал большой дуб — вековой, раскидистый, с могучей корой, покрытой мхом и лишайниками. Ствол был таким толстым, что три человека едва ли смогли бы обхватить его. Дуб выглядел солидно, надёжно и, главное, уединённо. Ал остановился рядом, осмотрелся — никого — и расслабился. И в этот момент тишина леса взорвалась. — ТЫ АХУЕЛ!?! — послышался пронзительный, звонкий, полный праведного гнева голос. Голос принадлежал явно не человеку. И явно не птице. Аль Кострано вздрогнул так сильно, что чуть не потерял равновесие. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле. Он резко обернулся, ища источник звука, и обнаружил его на высоте примерно двух метров — на толстом суку дуба, прямо над своей головой. Перед ним была белка. Не просто белка, а белка с горящими глазами, вздыбленной шерстью и пушистым хвостом, который ходил ходуном от возмущения. Она стояла на задних лапках, передние были упёрты в бока. Он был в замешательстве. Он был в ужасе. Он был в полнейшем ахуе от происходящего. — Но... — начал он, подбирая слова, потому что разговор с разъярённой белкой не входил в его планы на этот день, — я же не твоё дупло... Это просто дуб! Он большой! На всех хватит! Белка выпучила глаза и чуть не слетела с ветки от возмущения. Её хвост распушился до размеров небольшого облака. — ОН ЕЩЁ И ОПРАВДЫВАЕТСЯ! — заорала она куда-то в сторону, очевидно, обращаясь к невидимым лесным свидетелям. Потом снова повернулась к Алу, сощурилась и прошипела ледяным тоном: — Ты ещё и трахнуть меня хотел!? Челюсть Ала отвисла. Он моргнул. Потом моргнул снова. Слова застряли где-то в горле и никак не хотели выходить наружу. Наконец, он выдавил из себя то, что считал самым логичным ответом в этой абсолютно безумной ситуации: — Что!? Нет! Ты что!? Я просто... я пришёл... ну... в туалет! При чём здесь... — В ТУАЛЕТ! — перебила белка, всплеснув лапками. — Он пришёл в ТУАЛЕТ к моему дубу! Под моим дубом! Где я живу, где мои дети, где мои запасы на зиму! И он называет это туалетом! Ты ещё и оскорбляешь моё жилище! Белка перевела дыхание — хотя, казалось, она вообще не дышала, а работала на чистом гневе — и продолжила с нарастающей интонацией: — Знаешь что, парень? Я могу тебе кое-что сказать. Ты просто ахуенный человек! Вот так! С большой буквы! — Она подняла кверху маленькую лапку с растопыренными пальчиками, изображая большой палец. — Молодец! Ахнул так ахнул! Не мог ты ещё мне сказать пару интимных слов и... — белка сделала паузу, подбирая слова, а потом выдала: — и хуем по губам провести? Чтоб уж наверняка, чтоб я запомнила этого придурка в синих шортах на всю жизнь! Аль Кострано побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. В его голове крутилась только одна мысль: «Мне это снится. Мне обязательно это снится. Пожалуйста, пусть это будет сон. Я хочу проснуться в палатке под храп, но не под эти крики». Он поднял руки в защитном жесте, попятился, наступил на какую-то корягу, чуть не упал, восстановил равновесие и выдавил из себя, срывающимся голосом: — Какая ты злая белка! И он побежал. Он бежал не оглядываясь, перепрыгивая через кочки и низкие ветки, слыша за спиной только свист ветра и собственное хриплое дыхание. Футболка цеплялась за кусты, волосы взмокли, в ботинок попала шишка, но он не останавливался. Прочь от дуба. Прочь от белки. Прочь от этого безумия. — ВАЛИ ОТСЮДА! — донеслось ему вслед — последний крик разъярённого грызуна, который эхом разнёсся по лесу и, наверное, разбудил всех птиц в радиусе километра. Но Аль Кострано уже не слышал. Он выскочил на поляну, запыхавшийся, красный, с безумными глазами, чуть не споткнувшись о камни, и рухнул на траву рядом с костром, тяжело дыша и хватаясь за сердце. — О, Аль Кострано! — удивлённо воскликнула она. — Ты чё так долго? Мы уже начали волноваться! Ал поднял на неё мутный взгляд, всё ещё пытаясь отдышаться. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не складывались в связные предложения. В голове крутились обрывки: «белка», «дуб», «ахуел», «хуем по губам». Он сглотнул, вытер пот со лба и выдавил: — Долгая история... Он замолчал, понимая, что не сможет объяснить это нормальным людям, которые не поверят, что белка только что обвинила его в домогательствах на почве мочеиспускания. — Ладно... — протянула Санетта недоверчиво, но расспрашивать не стала. В конце концов, у каждого могут быть свои секреты. Даже если эти секреты — война с лесными грызунами. Чёрный Кот, который строил замок из песка, поднял голову, посмотрел на Ала, потом на лес, потом снова на Ала, усмехнулся и покачал головой. Ничего не сказал — ему и не нужно было. Он всё понял по глазам. Милла продолжала загорать, лениво переворачиваясь на другой бок, и, кажется, даже не заметила возвращения Ала. Или заметила, но не подала виду. С ней никогда нельзя было понять. Тем временем. В другой части леса. Глубже, дальше от поляны, в той части леса, куда не доходили солнечные лучи и где царил сумрачный полумрак, стояли четыре фигуры. Те самые. В чёрном. С масками на лицах. Трое мужчин замерли неподвижно, как статуи, и только ветер колыхал их одежду. Девушка стояла чуть впереди, скрестив руки на груди. Её маска была чуть тоньше, с едва заметным серебристым узором — как знак отличия, как метка лидера. Глаза за тканью сверкали холодно и расчётливо. Один из мужчин, самый крупный, сделал шаг вперёд и хриплым, низким голосом спросил: — Кто эти люди? Девушка не повернула головы. Её взгляд был устремлён в сторону лагеря, туда, где горел костёр и смеялись люди. — А я откуда знаю? — ответила она резко, почти грубо. В её голосе звучало раздражение — такое же острое, как лезвие ножа. Мужчина, не удовлетворившись ответом, сделал ещё шаг: — И что же... Он не успел договорить. — Заткнись! — оборвала его девушка, резко повернувшись. Её фигура стала напряжённой, как тетива лука. — Не знаю, кто это и что им нужно. Но... — Она сделала паузу, обвела взглядом своих спутников, и на её губах под маской медленно расцвела злобная, хищная улыбка. Такая улыбка бывает у волка, который настиг добычу. — Я одних избавлюсь! Она запрокинула голову и засмеялась. Смех был тихим, зловещим, эхом разнёсся по лесу и заставил птиц в ближайших кустах умолкнуть. Мужчины переглянулись, но ничего не сказали. Они знали: когда она так смеётся, лучше не перечить. В лесу снова стало тихо. Слишком тихо. А в лагере, на берегу реки, под ласковым солнцем, ещё никто не знал, какая тень надвигается на их маленький, беззаботный мирок. Санетта болтала ногами в воде, Чёрный Кот достраивал башню из песка, Милла загорала, а Аль Кострано сидел у костра и всё ещё пытался отойти от разговора с белкой. Они даже не подозревали, что это был самый безобидный разговор за весь этот день.