Навеки твой

      Он взбирался по этому зданию уже сколько? Сначала была бесконечная лестница, потом первая крыша, после этого поднятие на канате при помощи крюка-кошки на самый верх. Там, в самой высокой точке этого здания, он должен встретится со своим капитаном. Уже бывшим капитаном…       Когда-то у него не было никого ближе капитана Прайса: он встретил его почти случайно, на одной из баз SAS. Капитан тогда был еще лейтенантом, а сам он восстанавливался после недавнего плена. Это была короткая встреча, но уже тогда он понял, что этот человек не смотрел на него с жалостью, нет: он смотрел на него с уважением, как на равного. На него, еще недавнего мальчишку, покалеченного, потрепанного жизнью. Прайс не жалел его, не утешал и не предлагал сдаться и уйти из армии, как остальные. Нет, он пожал ему руку и был рядом. Был рядом на базе, был рядом на его первой после плена и долгого восстановления миссии. Прикрывал спину, наблюдал за ним, но не комментировал. Давал время, был терпелив. Тогда он думал, что хотел бы чаще работать с этим лейтенантом Прайсом.       Судьба развела их по разным командам на долгие годы. Они по-прежнему пересекались на различных базах, он даже смог побывать в поддержке на одной из миссий Прайса — на тот момент уже капитана.       Это случилось уже многим позже — официальное предложение присоединится к команде. На тот момент он уже был лейтенантом, воспоминания о плене и последующих тяжелых месяцах остались позади — о них напоминала только маска, которую он теперь был вынужден носить, не снимая, а также личное дело с пометкой KIA. Это, конечно же, было полнейшим бредом, но ему разрешили остаться в армии только на таких условиях. Не после всего того, что он сделал с теми мексиканскими выродками. Многие не хотели связываться с ним всерьез, считая конченным психопатом. Возможно именно таким он и стал. Но капитан Прайс всегда видел в нем лишь солдата. Эффективного, живучего, приспособленного. Результативного.       Его пригласили первым. Прайс набирал новую команду — для чего именно изначально не сообщалось. Сказал лишь, что придется много работать в тени, под прикрытием, что остальные также будут из SAS. Свои, проверенные ребята.Ему в это верилось с трудом. Решение принял только из глубокого уважения к Прайсу — если он лично поручался за остальных участников команды, кто он такой, чтобы в них сомневаться?       Именно благодаря капитану Прайсу он познакомился с ним… С его Джонни.       …уже добравшись до самого верха его сбил с ног взрыв справа. Свето-шумовая, близко. Он даже потерял равновесие на мгновение. Стоило срочно подниматься на ноги, пока это не стоило ему жизни. Он знал — на нижних этажах идет ожесточенная борьба SAS с Конни-групп, которую теперь возглавляет мужчина напротив.       — Ты нарушил множество правил, Прайс!       Он наконец смог подняться на ноги. Теперь он в упор смотрел на мужчину на другой стороне крыши. Прайс выглядел непривычно и знакомо одновременно: на нем больше не было его неизменного головного убора. Нет, теперь только отросшие волосы, аккуратно подстриженная борода и суровый взгляд на похудевшем лице. Он выглядел все также строго и собранно, но теперь вместо привычной формы он был одет во все черное. Пропали и шевроны — что, решил не отмечать себя знаками своей группировки?       — Нет больше правил, — ответил Прайс.       Его разозлил этот ответ. Как же, правил нет! Правила — именно они заставляли его двигаться вперед, придавали смысл его жизни и поступкам. И теперь этот человек, который долгое время являлся его авторитетом и боевым товарищем, капитаном, смел заявлять нечто подобное ему в лицо!       Он аккуратно достал нож, удобнее перехватив рукоятку в руке. Если придется драться — это будет честная драка один на один, на ножах. Только холодное оружие, только чистая ярость и неприкрытое отчаяние.       Прайс заметил его жест, напрягся. В его правой руке тоже появился нож. Мужчина принял его условия.       — Гоуст, я не хочу этого делать! — Прокричал Прайс.       Мужчина в маске с черепом напрягся еще сильнее. Его мышцы непроизвольно зашевелились под одеждой, он приготовился к броску. Если им суждено убить друг друга, он не позволит Прайсу уйти от него легко.       — Тогда отзови своих псов, — приближаясь, как хищник в ночи, проговорил Гоуст.       Он был в этом хорош, Прайс это знал. А еще он должен был — просто обязан был — осознавать, что Гоуст придет за ним. Это неминуемо, неотвратимо, как судьба, как злой рок, как стихийное бедствие. Гоуст преодолеет любые препятствия и невзгоды, но добьется своего.       — Саймон, все зашло слишком далеко, — покачал головой мужчина. — Я не могу это прекратить, я слишком глубоко погряз во всем этом.       — Но кто просил тебя браться за все в одиночку! — Зло прорычал Гоуст.       Он не хотел этого слышать. Как Прайс мог так с ним поступить? Он бросил их, отправившись на охоту за Макаровым в одиночку. Макаров… Его кровь должна была быть на руках Гоуста, не Прайса. Нет… Этот русский должен был умереть от его — Саймона Гоуста Райли — руки. Прайс украл у него эту возможность, это необходимость отомстить. Он не сможет его за это простить. Никогда.       Мужчина в маске приблизился достаточно близко. Хватило бы одного резкого выпада, одного удачного движения, чтобы застать Прайса врасплох. Он мог бы это сделать, нужно только подгадать момент, только отследить действия противника…       — На тебе его шарф, — на выдохе проговорил Прайс.       Это заставило Гоуста резко отшатнутся, растерять концентрацию. Он больше не мог думать об атаке, эта реплика — не вопрос — выбила у него весь воздух из легких.       — Я тоже по нему горюю, Саймон, — продолжил мужчина, немного опустив голову.       — Не смей! — Гоуст сам не узнавал свой голос — казалось, он звучит глухо, обозленно. Ему было наплевать. — Не смей говорить мне это!       — Я знаю, Саймон.       Теперь он смотрел ему в глаза. Это был взгляд полный сожаления и… раскаяния? Прежде Прайс еще никогда не смотрел на него так. Даже после плена, даже тогда в его взгляде не было этого… Нет, это не жалость, это было многим хуже. Понимание. Боль. И глубокое сострадание, смешанное с печалью.       — Я должен был его уберечь…       — Нет! — Его крик теперь больше походил на вой раненного животного. — Не смей продолжать…       — Послушай, Саймон, — не сдавался Прайс. — Мы не враги. Я тебе не враг, и никогда им не стану. Я не хотел всего этого. Но кто-то должен был…       — Почему? — Еще яростней заорал Гоуст. — Почему ты решил пойти один?       В этом вопросе была вся та невысказанная боль, которая преследовала его все это время со смети Джонни. Почему его капитан решил нарушить устав и скрыться? В одиночку. Он недостаточно доверял им? Он считал, — вправду так думал? — что Гоуст не отправится за ним? Что ему есть что терять? Только не сейчас — он считал, что давно утратил все, даже свою личность. А после в его жизни появился луч солнца, надежда, самый близкий и дорогой человек. Тот, ради которого он был готов отправляться в мексиканский плен снова и снова, если бы это спасло его…       Но его отняли у него — один выстрел, и Джонни больше нет. Он помнил, как Джонни лежал на том холодном полу технической станции, весь в крови, бездыханный. К моменту, когда он прибыл к ним на подмогу, Джонни уже не стало. Он до сих пор чувствует тяжесть его бездыханного обмякшего тела у себя на коленях, как он аккуратно держал его голову, как снова и снова пытался заставить себя отыскать несуществующий пульс. Как склонился над ним — какой же он красивый. Бледный — кровь продолжала покидать его тело — непривычно спокойный. Он так хотел сорвать с себя маску в тот момент и прижать Джонни к своим губам. Больше не отпускать его, никогда. Он оцепенел в тот момент. Он плохо помнил, как Гэррик пытался докричатся до него, как легонько тормошил, заставляя вернуться в реальность. Как Прайс пытался подойти к нему, что-то сказать. Гоуст не помнил, а может даже не слышал, их слов. Он был с Джонни. Он хотел остаться с ним, в этом туннеле на век. Спустя несколько долгих минут в его голове все же созрел план. Он в последний раз провел кончиками пальцев по любимому, такому знакомому лицу и опустил Джонни на пол. После чего резко встал и уже собирался бежать вслед за ублюдком Макаровым, когда его перехватила пара сильных рук. Прайс тогда удержал его, не давая сорваться. Гоуст рычал, сопротивлялся, рвался на волю. Ему нужна была месть, ему жизненно важно было разорвать урода на куски голыми руками. Он сделает с ним то, что не сделал даже с Робой — он не просто убьет его, он заставит его страдать…       — Я должен был защитить вас, — голос Прайса, уверенный и жесткий, вырвал его из глубокой пучины темных воспоминаний. О чем он говорит?       — Защитить? — Глухо отозвался Гоуст.       Он не верил своим ушам. О какой защите шла речь? Он должен был защитить только одного человека, самого дорогого, которого Гоуст доверил ему на той миссии. Он зарычал, снова перехватил нож поудобней. В нем клокотала невысказанная ярость.       Первый бросок застал Прайса врасплох — мужчина в черном еле успел увернутся, сработали чистые инстинкты. Но Гоуст все равно достал его — нож прошел по касательной, задев плечо. Он рассек ткань, и теперь мог видеть длинный кровоточащий порез. Это немного привело его в чувство — он действительно собирался убить своего капитана?       — Саймон, послушай, — зло шипя, прорычал мужчина напротив. — Я не мог подставить вас, я не мог подставить тебя! Только не после того, что произошло. Я должен был со всем разобраться, в одиночку. Я чертов преступник, ты же видишь!       — Ты сам обрек себя на это, — без тени жалости в голосе ответил Гоуст. — Ты сам выбрал этот путь.       — Да, — с горькой усмешкой ответил ему Прайс. Теперь лицо мужчины впервые с их встречи озарилось тем светом, который был присущ ему когда-то.       — Ты не доверяешь мне? После того, что было, что ты обо мне знаешь…       Осознание больно укололо его прямо в сердце. Очевидно, все сходится — Прайс решил пойти один, без него, только потому, что он нестабилен. Он не мог себя контролировать тогда, не смог бы и впредь. Ему бы хватило единственного вида Макарова, чтобы потерять контроль. Он не был уверен, что смог бы удержаться. Он был бы для Прайса обузой, сломанной заводной игрушкой, которую проще было кинуть на обочине, чем пытаться починить.       — Черт тебя подери, Саймон! — Отчаянно кричал Прайс. — Я бы доверил тебе свою жизнь. Каждому из вас… Но я не мог просить тебя нарушить устав и закон, последовав за мной. Я сам принял это решение, и только я за это в ответе!       Какая глупость. Эта фраза снова подняла волну ярости в теле Гоуста. Он сделал еще один прыжок — напрягшись, он резко бросился в сторону Прайса, почти сбивая того с ног. Мужчина устоял, он блокировал атаку, уклонился, но получил еще один порез, на этот раз в области шеи. Неглубокий, нет — Гоуст и сам не знал, то ли Прайс все же ушел с траектории движения его ножа, то ли он сам остановил атаку, не вложил нужной силы. Этот удар мог бы все прекратить, но оставалось еще кое-что, что он должен был сказать Прайсу. Все не могло закончится вот так.       Гоуст отбросил нож в сторону, на этот раз нападая с голыми руками. Череда ударов посыпалась на его капитана со всех сторон — он применил все свои навыки, все умения. Прайс был хорош — он отбивался и ударял в ответ, бился как дикое животное. Но ему не хватало ярости. Той самой ярости, которой у Гоуста было в избытке.       Он все же пропустил несколько ударов от Прайса по корпусу и лицу — теперь его рот наполнился кровью, ну и пусть — пока его раны скрывала маска, это не имело никакого значения. Сейчас тут был Гоуст, а не Саймон. Ему нужен был еще один удачный удар, только один.       Он смог вымотать мужчину чередой мощных ударов, после чего перехватил того поперек корпуса. Они оба упали на бетонную крышу. В пылу сражения Гоуст не сразу заметил — они находились на самом краю. Голова Прайса почти свисала вниз.       Бывший капитан смотрел на него без страха. Его лицо было разбито, с уголка рта стекала струйка крови, а левый глаз уже начал заплывать, но, казалось, его это мало волновало. Гоуст не мог на это смотреть — в груди начинало шевелится странное чувство давней привязанности. Он не должен был сейчас этого испытывать.       — Кровь Джонни на твоих руках, он погиб из-за тебя! — Окончательно утратив контроль над собой, он приподнял мужчину перед собой за ремни бронежилета и с силой приложил о бетон. — Это ты виноват в его смерти!       Он сам не знал чего добивается. Вероятно, ему просто необходимо было высказать это. Высказать эту боль, выпустить это из своих систем. Он держался так долго, он страдал и оплакивал свою потерю в одиночестве, никого не посвящая, никого не обвиняя. Он знал, кто в ответе за смерь его любимого и самого дорого человека. Он должен был отомстить. Но его лишили даже этой малости. Конечно, он осознавал — месть не вернет ему Джонни. Но он должен был что-то предпринять. Сидеть, сложа руки, надеятся, что он наконец получит приказ выйти на след этой группировки, получит указания, информацию…       — Я знаю это, Саймон, — тихо произнес Прайс, смотря прямо на него. — И я всегда буду жить с этой виной.       Он впервые увидел это — принятие, смирение. Прайс впервые смотрел на него так. Он никогда прежде еще не видел на лице закаленного боями капитана это выражение — он вверял Гоусту свою жизнь. Без страха, без мольбы о пощаде. Это могло означать только одно — Прайс сдался. Впервые. Сдался ему. Этот взгляд сломал что-то внутри самого Гоуста.       Он отпустил его — отпрянув, он тяжело поднялся на ноги. Осмотрелся, отошел от края. Руки Прайсу он не подал, не помог подняться. Это было выше его сил. Все что он смог — отойти до ближайшего навеса и тяжело осесть наземь. Он ощущал себя вымотанным. Не физически, но морально. Он больше не хотел продолжать эту борьбу. У него больше не было цели и смысла. Его лишили даже этой малости.       — Гоуст, — Прайс тяжелой поступью приблизился ближе, оценивая в каком тот состоянии.       Ответа не последовало, он даже не смотрел на своего прежнего капитана. Мужчина, лишь немного поморщившись, опустился рядом с ним на бетон. Теперь они сидели на расстоянии каких-то сантиметров друг от друга и смотрели вдаль. Первый прервал тишину Гоуст:       — Ты не имел права, — тяжело уронил он. Его горло пересохло, отчего его голос звучал даже более резко, чем обычно. — Ты должен был оставить его мне.       — Прости меня, — искренне, уверенно и четко ответил Прайс. — Я знаю, сколько это значило для тебя. Но — как я и сказал — мне нужно было действовать быстро. После убийства Шепарда я оказался вне закона, на меня спустили всех сторожевых псов объединенных сил. Меня разыскивали власти, а также Конни. Но я нашел их быстрее.       Последние слова он проговорил с особым нажимом. Гоуст знал, что было дальше, он видел отчеты: Прайс убил Макарова голыми руками, в каком-то грязном переулке за ночным клубом. Лицо террориста, а также бывшего главаря Конни-групп, было не узнать — Прайс поработал на совесть, оставив вместо лица и черепа лишь кровавое месиво. Гоуст видел фото — как бы ни хотелось этого признавать, результат его порадовал. Да, Макаров умер не от его руки, но с точностью можно было заявлять — перед смертью он страдал.       — Макаров был мой, — упрямо проговорил Гоуст.       Прайс только грустно ухмыльнулся, разворачиваясь к нему:       — Я должен был исправить свою ошибку. Если ты думаешь, что только тебя мучают угрызения совести, то это не так. Я прекрасно понимаю — вы с Соупом… были чем-то большим. Но я был вашим капитаном, я был в ответе за вас. Я обещал тебе, что с ним все будет впорядке, тогда, перед тоннелем, когда попросил вас разделиться. Но главное, я виню себя за тот случай, когда я остановил его.       Гоуст прекрасно помнил тот день, ту миссию. Миссию, когда они наконец схватили Макарова. Операция разрабатывалась долго, а ее детали держались в строжайшей тайне. Тогда они, конечно, еще не знали, что Шепард был крысой, заботящейся только о своей репутации. Именно Шепард отдал Джонни приказ не трогать Макарова, сохранить его никчемную жизнь и отдать под суд. Гоуст прокручивал у себя в голове этот эпизод опять и опять — что бы он мог изменить? Выстрелить в Макарова сам? И после пойти прямиком под трибунал. Или же позволить Джонни сделать это? Нет, сейчас он бы без промедлений нажал на курок самостоятельно. Быстро и без промедлений. И тогда Джонни бы…       В его сожалениях и печали не было никакого смысла — прошлое не изменить.       — Убийство Макарова мне его не вернуло.       Прайс тяжело выдохнул и опустил глаза. Он больше не смотрел на Гоуста. Да и что он мог ему сказать? Ничего нельзя было изменить, ничего нельзя было повернуть вспять. Джонни — его лучик света — наверняка заставил бы его думать о будущем, строить планы и подбадривать, как делал это всегда, сам того не замечая. У Джонни — у его Джонни — всегда были планы и цели. Он бы справился лучше, чем Саймон, лучше, чем Гоуст. Он бы не сдался, он бы не бросался на Прайса с ножом. Этот непроходимый шотландский болван бы все простил своему бывшему капитану, это уж точно.       Но Гоуст так не мог. В его сердце больше не осталось ничего. Только вакуум. Он не был способен прощать, как и не был способен что-либо чувствовать. Этот бой, этот долгожданный разговор с Прайсом выпотрошили всю его душу. Теперь осталась только оболочка.       …кожа его Джонни под кончиками пальцев ощущалась как бархат. Джонни что-то говорил ему — его голос, немного охрипший от долгих стонов и криков, звучал убаюкивающе и приятно. Он тогда еще подумал, что если ему предстоит умереть завтра — он умрет счастливым человеком. Ему больше ничего не было нужно в целом свете — только его Джонни, его горячее обнаженное тело рядом с ним, его низкий голос, его дурацкая прическа. Его синие большущие глаза. Синие, как небо, как дом, как рай, в который его, Гоуста, никогда не допустят. Но сейчас он мог созерцать его частичку, утопать и растворяться в этом взгляде. Он хотел бы прижать Джонни так близко к себе, чтобы они стали одним целым. Гоуст хотел поглотить его, впитать в себя, больше никогда не отпускать. Стать для него всем, заменить каждого, чтобы Джонни смотрел только на него, видел Саймона, не его маску. Джонни всегда смотрел на него в упор, всегда забирался в самое нутро. От него было не скрыться, перед ним Гоуст всегда был как открытая книга. Он готов был подарить Джонни всего себя, отдать тому каждую каплю своей крови, если бы Джонни его об этом попросил. Он бы умер за Джонни, но и этого было бы недостаточно. Он бы отдал ему свою жизнь — пускай бы распоряжался как хочет. Да, Гоуст бы жил ради него, только ради него одного. Одного желания Джонни, одного его слова, дрожи темных ресниц, хватило бы, чтобы Гоуст отдал ему всего себя…       — Саймон, — Прайс снова обратился к нему. Гоуст ничего не ответил, продолжая пялиться куда-то вдаль. — Чтобы ты не думал обо мне, ты должен знать одно — твое дело еще не закончено. Ты нужен нам. Ты нужен мне.       — Нет, — резко оборвал его Гоуст. У него не было ни малейшего желания слышать про свой долг, не сейчас.       Не тогда, когда единственная связь с реальностью была утрачена — теперь он это четко осознавал. Он держался только ради мести — сначала собираясь выследить Макарова, позже — Прайса. Ни с одним из них он не в силах был ничего более сделать. У него не осталось причин продолжать бороться.       — Послушай меня, — не унимался Прайс. Теперь его лицо было похоже на жесткую маску — он был настроен решительно и серьезно. — Там, внизу, твои солдаты насмерть бьются с Конни-групп. Вместо этой бессмысленно бойни мы должны объединиться и выступить единым фронтом.       — Объединиться с террористами и наемниками? — Глухо ухмыльнулся Гоуст. Как Прайс себе это представлял? Они находятся по разные стороны баррикад.       — Так точно, — уверенно ответил мужчина. — Теперь неважно, на чьей ты стороне. Перед лицом общего врага мы должны объединиться. Ты же слышал о Корее?       Конечно он слышал о войне. Войска альянса уже отправились на помощь, но их подразделение — лучшие из лучших — торчали здесь, выслеживая их беглого капитана и его новую армию, которую он с недавних пор возглавлял. И ни одно живая душа — даже Ласвелл — не знала, к чему это может привести.       — Мы должны быть там, а не охотится за тобой, — с упреком и злостью сообщил Гоуст.       — Я знаю, поэтому предлагаю объединиться. Они пойдут за мной, Гоуст. Верь мне.       — Как я могу верить тебе? Как ты вообще оказался замешан в этом?       Последний вопрос сорвался с языка непроизвольно. Гоуст не собирался его задавать, однако эта мысль не давала ему покоя все эти долгие месяцы. Прайс лишь горько улыбнулся.       — Перефразируя слова, которые когда-то сказала нам Валерия: я создал вакуум власти, я же его и заполнил.       Гоуст ничего не ответил. Прайс говорил искренне. Но даже этот факт не заставил бы его передумать и объединиться с Конни. Не после всего того, что он пережил.       — Саймон, Соуп бы хотел этого, — тихо проговорил ему мужчина.       — Откуда ты можешь знать, чего бы хотел Джонни? — Резко прорычал он.       — Я точно знаю — он бы не сдался, — уверенно продолжил Прайс, игнорируя тон собеседника. — И он не хотел бы, чтобы сдавался ты. Ты нужен им, как и твой отряд. Ты можешь принять мою помощь — мы выступим общим фронтом. Под твоим руководством. Эта война… мы должны вмешаться.       — Для чего? — Резко перебил его Гоуст, подрываясь со своего места и нависая теперь над мужчиной. — Для чего мне объединяться с вами?       Прайс ответил ему только одно:       — Кто-то должен вываляться в грязи, чтобы сохранить этот мир чистым.       Он был прав — Джонни этого бы хотел. Он вообще был всепрощающим, его Джонни… Он бы не спасовал перед вызовом, он бы не сдался. Никогда.       Гоуст опустил руку на свою грудь — там, под одеждой, подальше от посторонних взглядов, были скрыты два военных жетона. Гоуст провел по ним рукой в перчатке, наощупь и безошибочно определяя, который их них принадлежал когда-то Соупу.       — Если мы объединимся… что ты за это хочешь? Какова твоя выгода?       Гоуст сам от себя не ожидал, что так быстро примет решение.       — Мне ничего не нужно, Саймон, точно не от тебя, — смотря на него в упор, проговорил Прайс. — Я хочу только справедливости.       Это они могли устроить. Гоуст протянул руку своему бывшему капитану, помогая тому подняться на ноги:       — Пойдем, старик. Нас ждет много работы.