Монолог страдальца

И вот, в очередной раз захлёбываясь в этом солёном море слёз, утопая в объятиях подушки, я снова беспечно страдал. Страдал сильно, но бесшумно для остальных своих домочадцев. «Ох, за что так со мной? — вопил безжалостно в своих мыслях. — За что вы так со мной?» Я никогда не знал, к кому я обращаюсь. В детстве с этим вопросом было легко — существует Бог. А теперь, когда тебе уже десяток, другой, и ты наслушался всяких теорий заговоров, начитался книг о природе человека, уже и не знаешь, к кому обращены все эти и предыдущие вопли надежды или отчаяния. Самому себе или же судьбе, в которую ты не веришь логически, но веришь своей глупой душой? Не знаю. Знаю только, что в тот вечер я нарыдался как дурак. «Неужели тебе так нравится ныть?» — спросил как-то раз меня сурово отец. А я так сконфузился. Ведь вырос на культуре откровения. Мультяшные герои в нашем детстве то и дело, что страдали, обижались, злились, а потом разрешали свои проблемы, выговариваясь или выплёскивая все эмоции в бою. И в детстве это работало. Мы ссорились за игрушки, за неподелённую песочницу, за подругу, которую увёл другой ребёнок. Хотя кого я обманываю? Это распространяется и на взрослых. Те же проблемы, те же ссоры. От людей до целых систем под названием "государства". И не заметил, как искренность сменилась удобством. Вместо рассказа о душераздирающей книжке и противоречивого спора с достойным человеком ты стал просто отмалчиваться и делать ставку на их тщеславие, хваля их уникальный ум и своеобразный подход к тому или иному делу. Сначала это было действительно удобно, а потом ты перестал быть честен даже с собой, играя на своём же тщеславии. «И к чему это привело?» — шептал голос по другую сторону одеяла. Я закутался сильнее, вспоминая тот случай. Зима. Рождество. На кровати лежит тело уже мёртвого человека. Рак непобедим в нашем промежутке времени. Грудная клетка человека, старика, дедушки, робко поднималась и опускалась. Слабо гудел аппарат снабжения кислородом, уже забыл, как он назывался. Пластмассовая маска на его лице потела. Глаза были закрыты, а иногда открыты. Рак крови. Было странно сидеть рядом с дедушкой, понимая, что мокрые тряпки носит его дочь, которая также имеет расположенность к этому виду рака. А ещё страннее было осознавать, что ты сам часть этой смертельной цепочки. Ты просто сидишь. Бабушка плачет, мать плачет, но дедушке уже всё равно на их слёзы. Когда человек умирает, он по-настоящему становится честен. И дело не в том, что кто-то из нас бессердечен или, наоборот, любящий всех до дрожи. Мы люди. Нам свойственно переживать за себя, когда приходит понимание о смерти. Я никогда не умирал, но прекрасно знал, что значит беспомощно лежать и видеть, насколько твоя ситуация безвыходная. «И тебе всё равно нравится страдать? Страдалец — вот твоё имя!» — сказал голос, пытаясь отобрать у меня одеяло. Нет же. Я так боюсь болеть. Я знаю, как может быть больно. Оттого я и страдаю, когда другому человеку больно. Раньше человеческие единицы для тебя были статистикой. Ты был такой же дурак, как и большинство людей, которые жили своей жизнью. А потом в твою судьбу врывается эта череда боли, и ты понимаешь, как дорого достаётся жизнь человеку. Тебе кажутся странными войны, ненависть наций, ненависть людей друг к другу. Агрессивность — это характерная черта для животного, кажется, так говорили биологи. Я с ними не поспорю. Но только не так. Не таким образом. «Ты понимаешь, что это не просто так? Меня никогда не воспринимают всерьёз! Это всё потому, что я не владею такой же популярностью, как эти девочки! Я предложила, я организовала, и никто не захотел меня поддержать! Потому что они самовлюблённые суки, которые только и могут, что обсуждать мальчиков и других за их спинами!» — красное лицо подруги выглядело убедительно на фоне случившихся событий. «Я тебя понимаю», — спокойно сказал я, кладя руку ей на колено. И в тот момент я действительно был пронизан чувством сожаления и доброты к своей подруге. Такая ситуация случалась как-то и со мной. «Если хочешь, мы можем выступить сами. Одни. Я постараюсь сделать всё так, как нужно». Но потоп уже было не остановить. Она обрадовалась, что я, несмотря ни на что, продолжал участвовать в её затее, однако тому, что накипело, нужно было выйти. И я её понимал. Хорошо понимал. Столько плохих слов было выговорено в адрес каждого одноклассника, хотя я прекрасно знал, что за словами не стоит настоящей ненависти, скорее просто зависть и лицемерие, ну а кто из нас святой? Я вспоминал, как сам ненавидел одного человека из класса, а потом спустя долгие годы проникся к нему и даже полюбил? В конце концов я понял, что он просто не такой, как мои привычные друзья, вот и всё. «Так при чём тут страдания?» — спросите вы. «Страдание замешано везде», — отвечу вам я. Достоевский был прав. Пускай я давно уже и не открывал его произведений, я отчётливо помнил, что он упоминал тему страданий. Без страданий человеку не обойтись. И это правда. Без них ты не можешь по-настоящему понять человека. Поддержать его в беде пустыми словами, которые будут просто говорить: "я здесь, не плачь" — было для меня уже чем-то до тошноты противным. Я стал меньше их употреблять и чаще стал обнимать. Раньше это казалось мне чем-то постыдным и унизительным, показушным и пустым — теперь я обнимал только тогда, когда правда хотел поддержать человека. Если он, конечно, позволит. Не все ещё дали здоровую оценку объятиям, да и любить их поголовно все не обязаны. Страдать вместе с человеком, когда проблема нерешаема или не нуждается в решении, — стало чем-то обыденным. К тому же я не всегда проживал это на глазах у публики. За столом дома, в кровати — это получалось сделать намного искреннее, чем на глазах у людей. «Тебе всё-таки нравится страдать?» Это не настоящее страдание. Оно "духовное", "эстетическое". Вспоминается американский фильм «Бойцовский клуб», где главный герой нашёл выход через встречи онкобольных людей. Он не болел раком, но откровенность этих людей и проходящие в тех кружках терапии помогали ему спастись от хронической бессонницы. Страдая вместе с этими людьми, давая волю своим слёзам, он мог продолжать жить нормальную жизнь, но, как выяснилось позже, для его природной агрессивности этого было мало. Я не дохожу до ручек дверей бойцовского клуба. Для меня не существует преград в обществе. Я его перестал бояться и стал жалеть. Да и к тому же Тайлеру, сидящему внутри меня, очень комфортно, а ещё он лентяй, и это хорошо. «Так... И какой у нас повод для страданий на этот раз?» — задал вопрос голос. Я помолчал. Не знал, как начать. Эмоции и холодный отток мурашек от сердца переполняли мой мозг. Было больно. И, как я любил говорить в такие моменты: "холодно". Почему-то единственное, что объединяет душевную и физическую боль, — это ощущение холода. «Любовь», — коротко ответил я. «Ах, любовь... И что же у нас стряслось?» Четыре года назад я наткнулся на своего кумира. Это было самое лучшее время. После стольких неадекватных подростковых загонов почувствовать себя понятым и не таким одиноким. Я читал и читал. Искал ещё и снова читал. Потом перечитывал. Читал биографию, находил фотографии и не заметил, как одержимость и любовь к кумиру выросла до небес. Что бы ни случилось, ты всегда представлял своего кумира рядом с собой, и становилось легче. Порой было стыдно, что ты, такой ничтожный, жалкий, отвратительно уродливый, мечтал и порочил образ такого замечательного, чистого и великого человека. И плевать, что он сам говорил о своей ничтожности, плевать, что объективно этот человек не умел нормально взаимодействовать с обществом, имел кучу вредных привычек и хронических болезней. Я тоже. Тем и было хорошо внутри, что ты не один. Наша идиллия продолжалась долго. Сто лет как мёртвый писатель и какой-то человек из России. Но, как в любом обыденном романе, приходит то, что нарушает привычное состояние. И на этот раз этим оказался видеоролик, где собрались такие же фанаты, как и я. Да-да, ревность. До этих пор я считал, что мода этого писателя прошла и я один из немногих, кто читает его, а уж до любви... Но ошибался. Сильно ошибался. Уникальность моей личности дала в очередной раз трещину, индивид впал в ступор, затем последовали привычные слёзы: «Ох, за что так со мной? — вопил безжалостно в своих мыслях я. — За что вы так со мной?» Сжавшись в эту точку, коей была наша Вселенная до большого взрыва, я продолжал страдать. Сильная любовь, надломленная любовь, потерянная любовь — всё оборачивалось слезами. «Пф, да ты просто олень. Ох несчастный ты несчастный! — передразнивал голос. — Что не один дурак, так другой найдётся. А хочешь о ком-то подумать перед сном, подумай о тех людях, которые спят под мостами, и брошенных животных. Думаешь, им есть время страдать? А людям, которые сейчас в окопах? А детям, что прячутся в подвалах от ракет? А женщинам, приносящим в этот мир новые жизни? Какой же ты эгоист». «Довольно. Пошла вон! — слетело у меня с губ. — Убирайся, дура!» «Уберусь. Только напоследок скажу: тебе нравится страдать только потому, что это приносит тебе хоть какие-то эмоции. В реальной жизни ты почти ничего не ловишь, кроме как других людей и сюжетов из книг или фильмов. Ты застрял в этой дыре, а теперь хочешь почувствовать себя человеком». «Убирайся!» Голос затих. Ничего. Я буду также рыдать и скучать по этому честному образу, когда он действительно уйдёт навсегда.