Суженый-ряженый

— Блин, Настя, у меня сейчас руки отвалятся тащить эту тяжесть ещё десять метров. Мы не могли сделать это дома? — промямлила я, волоча зеркало по сугробу. Надо отдать ей должное: в руках у Настьки было такое же. Судя по тяжёлому дыханию и отсутствию ответа, устала она не меньше моего. Конечно, это ведь была её идея — потащиться ночью в баню гадать на суженого. Сейчас же модно всё русское: «помни свои корни» и прочее. Поэтому вместо залипательного вечера с пивом и сериалами мы тащились в богом забытую баню моих родителей, чтобы узнать, когда выйдем замуж. — Вот блин… А твои не могли построить баню поближе к дому? — выдохнула Настя, поправляя край зеркала, уже успевший оставить красный след на ладони. — А ты не могла придумать что-нибудь другое? Например, сделать это дома? Я хмыкнула и упрямо двинулась дальше. Чем быстрее дойдём — тем быстрее закончим. А там, глядишь, ещё и пару серий успеем посмотреть. Всё-таки новогодние каникулы, завтра выходной. Добравшись до двери, мы сгрузили зеркала в снег и принялись проверять вещи: свечи, спички — всё на месте. Я упёрлась ладонями в дверь и потянулась, чувствуя, как ноет спина. Всё тело ломило после этой прогулки. Сначала вытянула одну ногу, потом вторую, пытаясь хоть немного снять напряжение. — Мы тут пилатесом заниматься будем или всё-таки пойдём судьбу узнавать? — буркнула Настя. Она всегда была такой — нетерпеливой, взбалмошной, вечно куда-то спешащей. Про таких говорят: сначала делает, потом думает. Мама предупреждала меня об этом лет десять назад. А сейчас нашей дружбе почти двадцать лет. Бывало всякое: ругались, психовали, кидали друг друга в чёрный список. Но потом всё равно мирились, будто иначе и быть не могло. Настя тоже росла одна. Ни братьев, ни сестёр. Она никогда не говорила об этом вслух, но иногда я замечала, как она смотрит на семьи во дворе: старшие дети возятся с младшими, молодые мамы качают коляски… И во взгляде её тогда появлялось что-то тоскливое. Видимо, поэтому она так отчаянно решила искать мужа. Я её за это не осуждала. Мы просто разные — и это нормально. Мне бы вечерами сидеть в кресле в позе креветки, рубиться в игры, получить диплом айтишницы и однажды укатить куда-нибудь на Бали работать удалённо. А Настька была создана для семьи. Я заболею — она примчится с бульоном и фруктами. Мне плохо — сядет рядом, выслушает, успокоит. А если у меня случится что-то хорошее, радуется так искренне, будто это произошло с ней самой. На такую самоотдачу способны только люди, которым действительно нужен дом, семья, дети. Ветер завыл сильнее и ударил по жестяным банкам на заборе. Те загремели, будто кто-то специально подгонял нас быстрее зайти внутрь. Где-то рядом каркнула ворона. Я поёжилась. — Бр-р-р… Насть, тебе не кажется, что это уже перебор? Банки звенят, вороны каркают… Я недавно «Зеркала» смотрела, там всё очень плохо закончилось. Если честно, мне было страшно. Не то чтобы я была трусихой. В школе мы и пиковую даму вызывали, и духов через блюдце. Но тогда мозгов не было совсем. А ближе к тридцати появляется инстинкт самосохранения. И мой сейчас буквально орал: «Дуры, валите домой». — Ты чего, реально зассала? — фыркнула Настя, затаскивая зеркало внутрь. — Веришь в эти сказки про демонов в зеркалах? — Да не в этом дело… Просто жутко как-то. Я прикусила губу и в последний раз обернулась на улицу. На заборе всё так же сидела ворона. В свете фонаря её тень казалась неестественно огромной. «Ну и нахрен всё это», — подумала я, закрывая за собой дверь. — Ой, кто-то испугался, — паясничала Настя, крутя косу на палец. — Вот увидишь своего будущего мужа — ещё спасибо мне скажешь. — Дура. Я себя так никогда не веду. Про страх я решила промолчать, но дрожащие руки выдали меня уже на третьей спичке, которая никак не хотела зажигаться. Настина свеча горела ровным пламенем, будто издевалась надо мной. — Это пока ты не влюбилась… — мечтательно протянула она, устанавливая зеркало у стены. — Любить вообще прекрасно. Заботиться о человеке — тоже. Мы же не можем совсем одни. Вот я после Ромки, конечно, долго отходила… Козёл он редкостный. Но я всё равно верю, что где-то есть человек, который будет носить меня на руках. А я буду ждать его дома. С нашими детьми. Последние слова прозвучали совсем тихо. В тусклом свете свечей её глаза вдруг показались стеклянными, а плечи — уставшими и опущенными. Она старательно не смотрела на меня. Наконец удалось зажечь свечу. Я поставила её напротив Настиной. Оставалось самое тяжёлое — дотащить зеркало. Схватив деревянную раму с двух сторон, я поволокла её через баню. Ножки скребли по полу с сухим, неприятным звуком, будто кто-то медленно проводил наждачкой по дереву. — Да знаешь… Любовь всё-таки не для всех. Мне и одной нормально. Если уж и жить с мужчиной, то с таким, который молчит большую часть времени и уважает личные границы. Свеча внезапно дёрнулась. Я замолчала, а пальцы разом похолодели. — Дура ты, Жень. Видимо, формирование лобной доли у тебя задержалось. — Да заткнись ты. Я поправила зеркало. Теперь они стояли ровно друг напротив друга, образуя длинный отражающийся коридор. Выглядело это, честно говоря, жутко. — Всё. Готово. На лице Насти появилась ехидная улыбка. — Ну раз готово, то даю тебе право первой испытывать судьбу. Ты у нас самая впечатлительная. И прежде чем я успела что-то ответить, она выскочила за дверь. — Блин, Настя! — Не ругайся, злых духов привлечёшь! — донеслось с улицы. После этого наступила тишина. Я медленно оглядела баню. Старая и перекошенная, она будто пережила не одно поколение нашей семьи. Где-то прогнили доски, в углу просел пол, а в воздухе стоял тяжёлый запах сырости и плесени. Отличное место, чтобы искать себе мужа, ничего не скажешь. Я постелила полотенце между свечами и села напротив зеркал. «Ну и бред всё это», — подумала я. А потом вслух произнесла: — Суженый-ряженый, приди ко мне, покажись. Как узнаю тебя — восвояси воротись. Тишина стояла такая плотная, что я слышала собственное дыхание. Даже огонь свечей будто перестал колыхаться. Я нервно усмехнулась. — Суженый-ряженый, приди ко мне, покажись. Как узнаю тебя — восвояси воротись. На этот раз голос прозвучал увереннее. В глубине зеркального коридора клубилась тьма. Там, куда уже не доставал свет свечей. Она будто шевелилась и пыталась подползти ближе, но каждый раз останавливалась на границе света. Я сглотнула. По позвоночнику медленно прошёлся ледяной холод. — Ладно. Последний раз и ухожу. Я набрала воздуха. — Суженый-ряженый, приди ко мне, покажись. Как узнаю тебя — восвояси воротись. Свечи погасли, а сердце ухнуло куда-то вниз. Я лихорадочно начала шарить руками в поисках спичек. Пальцы наконец наткнулись на коробок. В этот момент мне на плечо легла холодная ладонь — влажная, ледяная. Холод мгновенно прошёл сквозь ткань кофты. У самого уха раздался шёпот: — Не-хо-ро-шо девицам ночью по баням шастать… Ночь — время бе-е-е-сов… В нос ударил запах гнили и сырости. Меня парализовало. В одной руке я всё ещё сжимала коробок, в другой — спичку, которую так и не успела зажечь. Пошевелиться не получалось, а каждый вдох давался с трудом. — Му-у-у-жа ищешь?.. Что-то склизкое медленно провело по моей щеке — от скулы к уху. Я дёрнулась, пытаясь чиркнуть спичкой, но коробок вылетел из пальцев и исчез где-то в темноте. Меня затрясло. Воздуха не хватало. — Ну же… Подними голову. Посмотри на му-у-у-жа… — Нет… Я зажмурилась. Только бы не смотреть в зеркала. Коготь медленно подцепил ворот моего джемпера и скользнул по оголённому плечу, оставляя тонкий порез. Я всхлипнула и судорожно попыталась вспомнить молитву: — Отче наш, Иже еси на небесех… Существо зашипело мне в ухо. Вторая ладонь легла на талию и сжала так крепко, что стало больно. Тело наливалось свинцом. С каждым вдохом сил оставалось всё меньше. Веки тяжелели, а сознание медленно уплывало в темноту. Дверь бани распахнулась резко и громко, внутрь ворвался свет. Откуда-то издалека донёсся голос Насти: — Ну чего ты так долго? Я тоже хочу попробовать! А у самого уха прозвучало тихо, почти нежно: — Не се-е-егодня, женушка… Жди меня следующей ночью. У изголовья кровати…