Кошки-мышки

Спустя пять лет Япония встретила Эрику прохладно во всех смыслах. — Выглядишь кошмарно, милая, — Эрика узнаёт свою тётю, которая никогда не отличалась тактичностью. Это её совершенно не портило: тётя Мэй была обаятельной и смешливой женщиной тридцати лет, которая и думать не хотела о браке. Высокая и грациозная, эта мадемуазель «Я уже рассказывала тебе о своих путешествиях в...» вызывала у Эрики подлинное восхищение. Она ничуть не изменилась: всё то же со вкусом уложенное каре и домашнее кимоно — теперь спрятанное под шоколадным пуховиком — цвета сливочного масла, которое подчёркивало её и без того пышущее здоровьем лицо. Мэй-сан была тем человеком, в котором Эрика сейчас нуждалась больше всего, поэтому она бросилась к ней в горячие объятия, но не смогла удержаться от ответа на обидный комментарий: — Вот так ты встречаешь любимую племянницу после двух пересадок, девятнадцати часов полёта и пяти лет разлуки? Надо признать, что выглядела Эрика действительно хуже некуда. Пучок из медовых волос теперь был не слегка небрежным, а откровенно растрёпанным: волнистые пряди выбивались из причёски тут и там. Обыкновенно большие глаза опухли и покраснели от слёз (стюардесса дважды предлагала ей успокоительное), а очки перекосило. В общем и целом, Эрика Ален выглядела и правда кошмарно. Тётя отстранилась, переместив руки со спины на плечи, чтобы окинуть Эрику оценивающим взглядом. За три года её некогда неуклюжая племянница-непоседа почти превратилась в очаровательную маленькую женщину, если бы не заплаканный вид и эти дурацкие очки, делавшие её похожей на зануду. Мэй смахнула выступившую слезу: — Ох, Боже! Как ты подросла! Сразу видно: наши гены. В остальном — вылитый отец, — при упоминании родителей Эрика поджала губы, а тётя неохотно продолжила: — Кстати о нём: я, конечно, не хочу наседать и тем более читать нотации, но ты здорово напугала Марка и мою сестрицу. Даже я почти сошла с ума, когда они позвонили мне в четыре утра. В ответ на это Эрика невесело рассмеялась: — Так мои родители сейчас вместе? Если мне надо улететь на другой конец света, чтобы они передумали о разводе, я остаюсь в Хиого. Мэй-сан — к великому удивлению Эрики — неодобрительно покачала головой: — Слушай, я очень далека от темы отношений, но то, что на самом деле происходит в браке, известно только двум людям. Такое случается, и необязательно сбегать в Японию посреди ночи. Они всё ещё твои любящие родители, и... — И им определённо пойдёт на пользу мой отъезд. Тем более эти двое посмели рассказать мне об этом в новогоднюю ночь. Извини, но я не желаю говорить на эту тему и до смерти хочу в душ, так что... — Да, да. В любом случае, ты можешь жить у меня сколько вздумается. Поехали домой, тебя ждёт сюрприз, — она заговорщически улыбнулась и стала вновь похожа на вечно болтливую и родную тётю Мэй. Мэй-сан ловко маневрировала между людьми в аэропорту, протискиваясь с завидной лёгкостью. Эрика куда менее изящно пробиралась следом, волоча наспех собранный чемодан и попутно извиняясь перед теми, на чьи ноги она успела наступить. Правда, Эрика по привычке говорила на французском, так что её слова не производили должного эффекта. Но, к счастью, японцы по природе вежливы и даже готовы извиниться сами. Ледяной зимний ветер мешал дышать, пока они ждали такси. В машине тётя расспросила Эрику о полёте, ближайших планах и пожеланиях касательно ужина, деликатно обходя тему родителей, за что Эрика была ей искренне благодарна. — Возле нашего дома есть одна школа — старшая Инаридзаки. Репутация у неё не лучшая, да и для обучения местечко посредственное, зато в спорте её ученикам нет равных во всей префектуре. Хотя есть ещё... — Она мне подходит. Я хочу окончить выпускной год с отличием, а в Инаридзаки это будет легко, если все и вправду зациклены на соревнованиях и поездках. Как оказалось, узнав о спонтанном решении Эрики о переезде, тётя на скорую руку умудрилась обустроить для племянницы одну из гостевых комнат и даже перетащила туда весь скромный запас книжек, найденный в доме, включая карманный французско-японский словарь (Эрике предстояло вспомнить академический язык). Эрика была в диком восторге. Поужинав отменным жирным тунцом, приготовленным Мэй-сан по её заказу, Эрика легла спать в давно забытой стране и не могла не думать о том, что её привычка убегать от проблем зашла слишком далеко. Она села на кровати, прижав к себе колени, и закрыла глаза руками — слёзы так и текли сквозь стиснутые пальцы. Это совсем не то, как она планировала начать этот год. Тем временем телефон, спрятанный в чемодане, вибрировал всю ночь.

***

В кабинете директора было тихо, излишне светло и оттого неуютно. Суровая и деловая на первый взгляд глава школы сидела за дубовым столом и штудировала наспех собранную папку с документами, изредка поправляя прямоугольные очки. Эрика разместилась в неудобном кожаном кресле напротив. Время от времени директор поднимала голову от бумаг и задавала уточняющие вопросы, а Эрика торопливо отвечала на японском, стараясь придать голосу убедительность. Она внезапно почувствовала сильную тоску по отцу, который был куда более искусен в переговорах — двадцатилетний стаж работы агентом по недвижимости сделал своё дело. Наконец, женщина окинула Эрику пытливым взглядом: — Так вы родом из Франции? — скорее утверждение, чем вопрос. — Верно, я родилась в Париже, но жила здесь, в Хиого, до тринадцати лет, — и, чуть погодя, добавила: — Мои родители — оба носители языка. С удовлетворением кивнув, директор приступила к изучению табеля успеваемости и справки о посещаемости сквозь тонкую оправу очков. — Как скоро вы хотите приступить к учёбе? — Как можно скорее. Я готова сдать любые экза... — тихо начала девушка, но была перебита жестом поднятой руки. — Вот этого, — женщина указала пальцем на лежащую перед ней внушительную стопку грамот и похвальных листов, — вполне достаточно. Наверняка вам известно, что в Японии учебный год разделён на три триместра, а вы успели к последнему во всех смыслах. Не вижу необходимости проводить вступительные, если вам предстоит учиться четыре месяца. Она подняла на Эрику заинтересованный взгляд и, чуть смягчившись, продолжила: — Простите за любопытство, но в чём причина вашего переезда? Вы могли бы окончить выпускной класс с отличием на родине, — вопрос был логичным и ожидаемым, но более приятным от этого не стал. Эрика соврала первое, что пришло в голову: — Моего отца перевели по работе. Это огромный шаг для нашей, — она запнулась, но спешно заговорила дальше, — семьи, и мы с мамой хотим быть рядом. Что остаётся от семьи после развода? Имеет ли она право использовать это слово в отношении себя? Эрика отогнала эти мысли, как назойливых мошек. Сейчас не время. Видимо, ответ прозвучал достаточно убедительно, потому что директор сдержанно улыбнулась и произнесла: — В таком случае, добро пожаловать в старшую Инаридзаки, Эрика Ален. Ждём вашего законного представителя для подписания документов в ближайшее время. Эрика заерзала с нерешительной улыбкой и соврала в последний — по крайней мере, она на это надеялась — раз за сегодня: — Дело в том, что мои родители... заболели. Да, они жутко простужены, а потому не смогли прилететь. Во Франции сейчас сезон гриппа, знаю, звучит ужасно. Так что я временно живу с тётей, можно ли ей написать заявление? — от волнения Эрика затараторила, а последние слова и вовсе походили на мольбу. Суровая и деловая на вид глава школы оказалась такой же на деле. Она сощурилась: — Желаю им скорейшего выздоровления, но ничем не могу вам помочь. Ваша тётя — отнюдь не законный представитель, — сказала, как отрезала. — Но триместр начинается уже послезавтра! Моим родителям станет лучше не раньше, чем через неделю, а я горю желанием учиться, — к горлу подступало отчаяние вперемешку с раздражением. — Мне жаль, но таковы правила нашей школы. До свидания, — директор сделала паузу, подбирая слова, — мисс Ален. Надеюсь, ваши родители почувствуют себя лучше как можно скорее, — сухо пожелала она и вернула девушке толстую папку с документами. Эрика хотела сказать очень многое этой крайне «милой» женщине, но обещала себе оставаться вежливой до конца. Откланявшись, она не сдержалась и выдала: — Благодарю за ваше время, но на будущее: во Франции говорят «мадемуазель». Не «мисс». А затем пулей выбежала из кабинета, чувствуя солёную влагу на щеках. Не успела она сделать и трёх шагов, как врезалась в ученика. Это был высокий парень со светлыми волосами, одетый в бордовую спортивную форму, который, судя по всему, направлялся к главе школы. От удара телефон выскользнул из её пальцев и с глухим стуком упал на пол. Эрика небрежно поклонилась и пробубнила извинения (снова на французском), не поднимая глаз. Потом. Эрика подумает о своих манерах позже. Кажется, по дороге она видела уборную. Ацуму Мия проводил её взглядом, затем медленно наклонился, поднял телефон и хмыкнул. «Серьёзно? Роняешь мобильник прямо передо мной и даже не ждёшь, пока я его подниму?» — подумал он с ленивой усмешкой, засовывая находку в карман. «Какая нетерпеливая фанатка». И самодовольное выражение на лице парня, и факт его пребывания в школе в субботу, и даже выпавший при поклоне собственный телефон остались без внимания девушки. Эрика рванула в дамскую комнату, пытаясь не разрыдаться. Снова. Эрика умыла лицо прохладной водой, думая, что делала это слишком часто за последнюю неделю. Пока Эрика приходила в себя перед зеркалом — умывалась, высмаркивалась, заново собирала растрепавшийся пучок — Ацуму Мия успел зайти к директору, выслушать очередную нотацию («Вы снова пришли в субботу, Мия-кун?») и вернуться в спортзал, где его уже ждали брат и Суна. Тётя Мэй включала одну комедию за другой, готовила вкуснейшую еду, разрешала племяннице спать до обеда и взяла разговоры с родителями на себя — Эрика всё равно была уничтожена новостью о разводе. Эрика всегда была упрямой, порой своенравной, часто невыносимой, но не импульсивной. Пожалуй, её привычка сбегать от проблем приобрела буквальный смысл в тот момент, когда родители объявили о своём решении разойтись, пряча глаза. Меньше всего Эрика хотела услышать причину развода. Она знала, что «Мы остыли» её окончательно добьёт. Хуже будет только «Мы осознали, что не любим друг друга». Для Эрики, которая росла со святой верой в то, что отношения её родителей — сказка наяву, и пересказывала их историю любви всем, кто был готов слушать, это событие стало ударом ниже пояса. Люди разной национальности, которые познакомились в городе любви, тайно поженились вопреки родительским запретам и завели ребёнка, едва им исполнилось по двадцать. Что это, если не подарок судьбы? Разве мог такой волшебный роман закончиться чем-то ещё, кроме «долго и счастливо»? Все сочинения в начальной школе она писала о своей семье, все праздники неизменно отмечала в семейном кругу, да что там говорить — Эрика собиралась посвятить семейным ценностям мотивационное письмо в университет. Выходит, что её убеждения ничего не стоят? Эрика винила родителей, которые не сумели сохранить собственный союз, держали её в неведении и испортили любимый праздник, но ещё больше — саму себя. Эрика была настолько поглощена учёбой и поступлением в университет мечты, что не заметила, как её семья трещит по швам, ведь решение разойтись после двадцати лет совместной жизни принимают не по щелчку пальца. Ей было горько, несправедливо, зло, но прежде всего — страшно. Развод — не конец света, связь с каждым из родителей никуда не денется. Но что станется с пятничными настолками, подгоревшими вафлями на завтрак, новогодней суетой? Неужели они больше не споют «Live Your Life» в машине? А коллекция магнитов на холодильнике? Их дом продадут? С кем она встретит следующий день рождения — и будет ли их два? Только не говорите, что её родители начнут вести себя как незнакомцы. Ей противна даже мысль. Вдруг они решат разъехаться по миру и оставят её одну? О Боже. А что, если им вздумается дать любви ещё один шанс, а Эрика станет напоминанием о худших временах? О Боже! Нет, так продолжаться не может, она ведёт себя как полная эгоистка и совсем скоро утонет в жалости к себе. Ей нужны ответы. Она узнает правду, даже если та разобьёт ей сердце, и сделает это незамедлительно. Эрика снова умыла лицо после очередного приступа слёз, поправила причёску и потянулась за телефоном в карман брюк, но его там не оказалось. «Оставила его в кабинете директора», — заключила она и направилась обратно. Какого же было её удивление, когда в ответ на её вопрос глава школы лишь пожала плечами: — Я ничего не находила, но сразу после вас ко мне заходил Ацуму Мия, попробуйте спросить у него. Этот несносный мальчишка будет в школе до самого вечера, ему хватило ума прийти сюда в субботу. Снова. Вниз по лестнице, дверь в спортзал последняя слева, — больше женщина не сказала ни слова. Отлично, она сможет как следует извиниться перед тем парнем, увидит спортзал и вернёт свой мобильник. Эрика втайне ликовала, ведь сегодня школьные коридоры были безлюдными. Сейчас иностранцы в Японии — не редкость, но некоторые люди — дети, в частности — бывают жестокими к чужому происхождению. Хотя, судя по всему, Эрику из прошлого, покупающую билеты в одну сторону, это нисколько не волновало. Наконец, Эрика дошла до нужной двери. Надпись на табличке гласила: «Волейбольный клуб старшей Инаридзаки». Сделав глубокий вдох и трижды постучав для приличия, она вошла. Возле двери стоял брюнет с узкими глазами в бордовой спортивной форме. Кажется, они были ровесниками. — Привет, меня зовут Эрика, и я ищу Ацу... — начала девушка, но не успела договорить: ей по голове прилетело мячом. Мир накренился. Эрика потеряла равновесие, хватаясь за воздух, и тяжело опустилась на пол, больно приложившись ладонями. В ушах зазвенело — так, что собственное дыхание стало едва различимым. Толстая папка с документами вывалилась из рук и рассыпалась белыми листами по грязному полу. Эрика пыталась нащупать очки, когда шум в ушах стих, и она сумела разобрать голоса на фоне: — Цуму, криворукий, да кто вообще отбивает мяч в дверь?! Кажется, у неё двоится в глазах. Она прикоснулась к вискам — и обнаружила быстро растущую шишку. — Как грубо! Я не ожидал, что кто-то зайдёт, ясно? О, это та безумная фанатка, о которой я говорил. Эрика поперхнулась воздухом. Безумная фанатка? Она? Наконец, Эрика находит очки и понимает, что одна из линз треснула. Неприятно, но исправимо. Оказалось, что раздвоение в глазах — это не последствия от удара, а близнецы, сидевшие перед ней. И один из них — тот, в которого она влетела; и тот, что с крашеными в блонд волосами; и тот, который назвал её безумной фанаткой; и тот, кто попал в неё мячом и сломал её очки — сейчас размахивает перед Эрикой руками: — Эй, ты в порядке? Сколько пальц... — его затыкает звучным подзатыльником второй близнец с пепельно-серыми волосами. — Конечно, нет, ты только что зарядил ей со всей дури в лоб, балбес! — Это был неудачный приём, ладно? Так ты в норме? — Народ, кажется, у неё травма головы, — скучающе оповестил парень, ранее стоявший у входа, который теперь зачем-то снимал её на видео. Да что здесь происходит? Второй близнец — Осаму, как позже узнает Эрика — наклонился к пострадавшей и произнёс: — Ты как? Мой никчёмный братец отнесёт тебя к медику, — затем повернулся к своему близнецу и, похлопав его по плечу, добавил: — Вперёд. Но прежде чем Ацуму Мия успевает протянуть к девушке руки, Эрика поднимается самостоятельно, отряхивает брюки и рубашку — даже не взглянув на разбросанные документы — и, убедившись, что способна устоять на ногах, вылетает из зала, совершенно забыв о потерянном гаджете и обо всём на свете. Лишь бы подальше от этих ненормальных. Осаму проводил её взглядом, перевёл глаза на кучу бумаг на полу, вздохнул и начал молча собирать листы в стопку. «Опять этот идиот», — пробормотал он себе под нос, складывая папку. — «Придётся теперь искать эту девчонку». Возвращаться нет необходимости: в коридоре её окликают громким «Эй!», и Эрика даже знает кто. Она нехотя поворачивается и понимает, что была абсолютно права — перед ней стоит близнец-тёплый-блонд, который тут же растягивает губы в ленивой улыбке, протягивая ей её собственный телефон. — Я понимаю, что очень крут и всё такое, но необязательно ронять свой мобильник, чтобы я обратил на тебя внимание. Обратил внимание? Эрика вмиг покраснела от наглости и самодовольства парня, но решила, что школьные враги ей ни к чему, так что прикусила язык. Она молча забрала телефон из его рук, развернулась на носках и зашагала в сторону выхода. — Что, прости? Признаю, приём немного не удался, но я же извинился! Хочешь, отведу тебя к медику? Этот самовлюблённый мальчишка решил, что она его фанатка, попал ей мячом по голове, сломал очки, врёт, что попросил прощения, и предлагает проводить в медпункт. В пустой школе. В субботу! Уму непостижимо. Эрика изо всех сил боролась с желанием повернуться и горячо высказать все свои претензии этому Ацуму Мие, который шёл рядом и не прекращал свои попытки её разговорить: — Слушай, ты из-за очков так надулась? Они же отстой, и ты это знаешь. Ещё скажешь мне спасибо. Она резко остановилась, чувствуя, как внутри закипает злость. Как он вообще смеет говорить настолько грубые вещи и выглядеть при этом так непринуждённо? Отстой, как он выразился, помогал ей видеть мир и его смазливое лицо в том числе. Первое впечатление о школе было испорчено окончательно и бесповоротно. Эрика размышляла, на каком языке сможет донести своё негодование более красочно, когда телефон в кармане завибрировал. Она не сомневалась, что это родители. Именно поэтому вместо тирады Эрика, изобразив жуткий акцент, произнесла: — Я не знаю японский. «Лишь бы заткнулся», — пронеслось в голове. И ушла прочь, попутно отвечая на звонок, пока парень не перешёл на язык жестов.

***

Тётя Мэй обнаружила племянницу у себя на пороге с красным от слёз лицом, шишкой на лбу и в разбитых очках. — Ох, Боже! Что с тобой случилось? Рири, ты с кем-то подралась? Иди сюда, малышка, ну-ну, не плачь. — Я поговорила с папой.

***

Осаму готовился ко сну, когда Ацуму вернулся домой. С тех пор как Кита выпустился и позиция капитана перешла к старшему Мие, тот стал задерживаться на тренировках ещё дольше прежнего. Он оставался в школе до последнего, а затем играл во дворе под светом уличных фонарей и возвращался домой счастливый, но весь дрожащий от усталости. Стоит добавить, что с новым статусом Ацуму набрался ответственности и даже научился находить общий язык с новоиспечёнными первогодками, хотя оскорбления, замаскированные под комплименты, и вредная привычка требовать от других блестящий результат никуда не делись. Его намерение связать жизнь с волейболом было таким очевидным и логичным. Иногда Осаму искренне завидовал брату. — Она не может быть твоей фанаткой. — Я ошибся, ясно? Ты и Суна пошутили сто пятьсот тысяч раз, хватит издеваться! — Я не об этом. Могу поспорить, что та девушка не имеет ни малейшего представления о волейболе. — Что, прости? — парень нахмурился. Ещё будучи в средней школе, Ацуму случайно стал свидетелем разговора в коридоре между двумя учениками из секции по баскетболу. Один из мальчишек тогда сказал, что волейбол скучный. Это был первый раз, когда его родителей вызывали в школу из-за драки с кем-то, кроме Осаму. В Инаридзаки все без исключения следили за волейболом. Учащиеся могли ненавидеть близнецов, но каждый, даже самый заядлый зубрила, знал даты матчей наизусть. Поэтому не иметь представления о волейболе звучало как «Я не умею пользоваться палочками». Короче говоря, абсурдно. Мия-младший достал ту самую толстую папку из прикроватной тумбочки, а затем протянул её брату: — Ты настолько урод, что она сбежала и забыла свои документы в спортзале. Я подобрал. — Заткнись! — крикнул Ацуму скорее по привычке, чем от злости. Всё его внимание было поглощено увесистой папкой, которая грозилась треснуть в любой момент от количества бумаг. Он с интересом открыл первую страницу и увидел удостоверение личности. Эрика Ален. Восемнадцать лет. Париж, Франция.