Dog eat dog

Зандику уже восемьдесят лет. Это его раздражает. Безусловно, эликсир, над которым он работает, замедляет старение — но этого недостаточно. Один глаз все равно необратимо слепнет, и ему приходится носить неудобный монокль, врезающийся острым краем в пожелтевшую, натянувшуюся кожу лица. Истончившиеся волосы ломаются, пристают к воротнику. Горло неприятно першит. Каждый вздох натужно проталкивается через трахею, будто репейная колючка. Все это, все эти маленькие, но верные признаки изношенного организма, невероятно раздражают. Зандика раздражает вообще все: гадкие рыбные дни в столовой; глупцы-коллеги из Предвестников, не способные оценить научную мысль; промерзлый полярный Снежноград, вынуждающий носить тяжелое пальто; родной тропический Сумеру, откуда его с позором прогнали местные академики. Да и сам Тейват, будто нарочно препятствующий слишком пытливым умам заглянуть за небесный край и добиться хоть чего-то стоящего в этом дурацком ограниченном мирке, доводит его до белого каления после каждого неудачного опыта. Но больше всего Зандика раздражает он сам. Его бесит, что помимо лабораторной работы он вынужден делать перерывы, чтобы дать глазам отдохнуть, а телу — найти опору в виде ближайшего стула, в моменте оказывающегося куда надежнее собственных подгибающихся ног. Он всей душой презирает старческую трость, с которой ему приходится ходить по коридорам, и терпеть не может противно ноющую поясницу, как всегда дающую о себе знать в самые неподходящие моменты. И он ненавидит свою молодость, лишенную всего этого — потому что когда эта молодость с издевательски-звонким стоном выгибается под ним дугой, подмахивая упругими стройными бедрами, Зандику от зависти хочется вонзиться зубами в собственную шею. — Ноги в стороны, — наклонившись, каркает он и стискивает крючковатые пальцы на загривке. — Зад подними, еще! Второму Дотторе, сейчас опрокинутому животом вниз на узкий диван, всего лишь двадцать пять. В двадцать пять лет жизнь и карьера Зандика только начались: тогда он соорудил свою первую лабораторию, пусть и в подвале полуразрушенной больницы, поставил несколько продуктивных экспериментов по лечению элеазара и впервые встретился с загадочным господином Пьеро, предложившим ему место в рядах Фатуи и все исследовательские ресурсы Королевской Энергетической Комиссии. В двадцать пять он был ладным, стройным, высоким красавцем, которого прокаженные в больнице принимали за посланника богов, а придворные Снежной наперебой звали на чай за закрытыми дверями. Двадцатипятилетний он с того времени ничуть не изменился, с его пышными лазоревыми кудрями, высокомерным пронзительным взглядом, скальпелем режущим поверх тонких очков-пустышек, и с совершенно идеальной осанкой под хрустящим хирургическим халатом. Сегментам запрещено называть себя именем оригинала, поэтому другой Дотторе имеет только нумерацию: модель Дзета. Зандик получает особое извращенное удовольствие, когда ключом закрывает за Дзетой дверь кабинета и сначала срывает с него халат, а затем и брюки с рубашкой, наматывая на запястье длинную ленту галстука. Когда под его руками на тонкой талии остаются синяки, размягченные и растянутые мышцы крупно дрожат, а светлые волосы путаются в сжимающем макушку кулаке. Дзета не сопротивляется, напротив — беспрекословно принимает негласные правила, охотно раздвигая шире длинные ноги. Судорога сводит напряженные колени. Зандик чертыхается сквозь зубы, хватается обеими руками за задранные кверху бедра и рывком вгоняет член в горячую дырку Дзеты по самые яйца. Жадно сокращающиеся стенки сами выдаивают из него скудные капли, пока он опирается локтем на диванную спинку. После оргазма у него всегда мерзкая раздражающая одышка, и от резкого прилива крови к вискам его мутит. Дзета довольно урчит и поднимается первым. Он меняется с ним местами, услужливо помогая оригиналу улечься на диван с ногами и прислонить голову к мягкому подлокотнику. Их взгляды пересекаются: один — темный и блуждающий, второй — слащавый, разнузданный, с азартным блеском в расширенных зрачках. Зандик невольно морщится. Это таким его видел Пьеро, когда обещал титул Второго Предвестника и золотые горы на будущие проекты? Зеркало получается кривым. Уродливая эгоцентричная старость в настоящем отравляет свое же прошлое. Злость шумит в ушах и превращается в жалящую мигрень. Он брезгливо поджимает губы и отворачивается, но его подбородок внезапно защемляют два тонких длинных пальца. Дзета удерживает его голову прямо, пока забирается верхом, сжимая ногами поясницу. На его лице пляшет дикая, опасная улыбка, будто это не его только что грубо трахнули на тесном диване, а совсем наоборот — ах, ну разумеется, это же он, маньячно-жадный до нового опыта и готовый все что угодно превратить в полезное наблюдение. Его двадцать пять этим и отличаются как от чересчур импульсивных восемнадцати, так и от устало-равнодушных сорока пяти. Усмиренное пламя, обманчивая кротость, в которую, как в белый футляр, застегнута холодная алая бездна. — Плохо себя чувствуете, Зандик? Я могу помочь, — Дзета ведет ладонью вверх по желтоватой щеке. — Это все суставы? Хронические боли? Невралгия? Он ласково гладит его по виску, обводя кончиками пальцев залегшую хмурую складку между бровей. Большой палец откидывает прочь стеклышко монокля и останавливается на внутреннем краю глазницы. Красный огонь за стеклами очков хищно сужается. — Всего одна игла, введенная сквозь тонкий слой кости, прямо вот здесь. Точечный удар молоточком, чтобы рассечь лобные доли… И боль больше никогда не будет вас беспокоить. Вы наконец отдохнете. — Я твой создатель, — Зандик с шипением перехватывает чужую руку. — Тск, я всего лишь предложил… Но вы правы, ваш светлый ум еще может пригодиться. Дзета практически с сожалением отклоняется назад, задумчиво облизывая палец, которым только что едва не выдавил ему глаз. — Знаете, если так подумать, вы зоветесь Оригиналом только потому, что все сегменты поддерживают этот консенсус. Если бы мы вдруг решили его пересмотреть… Боюсь, результаты окажутся не в вашу пользу. — Пф! Каждый сегмент — это срез меня самого. Я знаю ход мыслей каждого из вас лучше, чем вы сами. — Вы знаете мои мысли, потому что я — ваш срез из прошлого, а я могу лишь предполагать ваши, потому что вы далеко в будущем, — спокойно соглашается Дзета. — Поэтому-то вы и кажетесь мне чрезвычайно любопытным. Дзета медленно переминается с ноги на ногу, соблазнительно скользя обнаженными ягодицами вдоль вздрагивающих жилистых бедер. — Я все ждал, когда очередь дойдет до меня, — доверительно сообщает он. — Не думайте, что я не осведомлен, Зандик. Вы делали это со всеми «я», кроме малолетних. Скажите… для вас мы все разные на вкус? Что вы чувствовали, когда вместо меня здесь был Омега? Кто удовлетворил вас лучше — я или Бета? Или вам просто интересно собрать полную коллекцию? — Тебе… тебе какое дело? — выплевывает Зандик. — Полагаю, разница все же есть. Иначе в вашем выборе было бы больше методики, — улыбка Дзеты становится шире. — Вы оставили меня на сладкое ровно по тем же причинам, по которым в свое время мы привлекли внимание господина Пьеро. Ну и как вам, Зандик, расскажите? Каково это — трахать самого себя? — Эти рассуждения имели бы смысл только если бы мы были равны. Но это не так. Это все, что тебе нужно знать. — Интересно. Вас отвращает идея о нарциссизме, или вы не хотите признавать своих девиаций? — Чушь! — Зандик сердито делает попытку встать, но уперевшаяся в грудь рука пригвождает его обратно. — Почему мы не достойны вашего имени? Почему вы закрываете своим срезам лица? Все эти маски Сигмы, Омеги, Пси, Эпсилона… Любой гуманист бы сделал вывод, что вы стремитесь нас обезличить. Что это говорит тогда о вас, Зандик? Почему вы готовы скрывать свое лицо? Вы презираете свое прошлое — или же боитесь того, что можете увидеть в собственном отражении? Зандик кривится. Дзеты слишком много, и сейчас это очень раздражает. Потому что в двадцать пять, — конечно он это помнит!, — Зандику всегда всего было мало. Мало моры, мало места, мало времени, мало слов, мало книг и оскорбительно мало самого себя. Другое дело, что заниматься психоанализом он перестал уже после шестидесяти пяти, дойдя до заключения, что ничего, кроме еще большего раздражения, эта псевдонаука не приносит. — Каждый ваш сегмент расширял ваш кругозор… и ваши вкусы, не так ли? — холодная бледная рука, задев дряблый низ живота, оборачивается вокруг полувставшего члена. — М-м. Могу только представить, каковы после всего этого на вкус окажетесь вы. Вы не думаете, что настанет время, когда вы тоже станете объектом еще чьей-нибудь девиации? Зандик всхрипывает, а затем, откашлявшись, мрачно усмехается. Взгляд красных глаз, ощупывающий его распростертое тело с возбуждением практиканта в анатомическом театре, ему прекрасно знаком. — Ты не теряешь прозорливости, Дзета. Это хорошо. Похоть нисколько не притупила твой рассудок. — Вы знаете, что для меня это не комплимент, — Дзета подается еще сильнее вперед, и, высунув язык, старательно проводит им по морщинистой шее над смятым воротником до самой мочки уха. — Как думаете, — взволнованно шепчет он одними губами. — Почему я не сделаю этого прямо сейчас? — Как ты думаешь, почему я знаю, что ты не сделаешь этого прямо сейчас? — вопросом на вопрос отвечает Зандик, грубо запуская руку в растрепанные вихры на макушке. Разыгравшаяся мигрень его убивает. Дзета его убивает. Свежая волна раздражения, смешавшись с тянущим зовом в паху, убивает его вдвойне. Бирюзовая макушка, которую он отдирает от себя и опускает снова лицом к диванной обивке, бесконечно злит тем, насколько красиво и пошло смотрятся рассыпавшиеся между пальцев вьющиеся тугие локоны. Зандик определенно не планирует умирать от старости — это было бы слишком позорно, стать рабом таких инструментов унижения, как больничная утка или скрипучее кресло-каталка. Он был бы крайне разочарован, если бы в его теле копались одни лишь болезни. Нет, еще в двадцать пять он твердо решил, что завещает себя науке, потому что знание он неизменно находит куда более впечатляющим. И кто сможет лучше об этом завещании позаботиться, как не он сам? Однако пока что его кости еще достаточно крепки, чтобы заставить свою слишком заносчивую и нетерпеливую молодость подломить колени и упасть животом на диван. Пока что он — Оригинал, а сегменты — его эксперимент, и его бесит собственный эгоизм, из-за которого приходится постоянно себе об этом напоминать. — П-потому что… Ах!.. Исследование еще не закончено, — досадливо выстанывает Дзета. Вместо ответа Зандик с раздражением наваливается на него сверху и остервенело кусает за шею, растирая на зубах густой металлический привкус свежей крови.