Тени лилий на твоём плече

Дождь за окнами шептал что-то монотонное, убаюкивающее, капли, стекающие по стеклу, дробили лунный свет на сотни мерцающих осколков. В спальне было почти темно, лишь серебристое сияние, льющееся сквозь незашторенное окно, очерчивало контуры мебели и бросало длинные, причудливые тени на стены. Пахло белыми лилиями, что стояли в высокой вазе у изголовья, их сладковатый, чуть пряный аромат мешался с горьковатым, терпким запахом дубовых листьев, занесенных в дом ветром. Дориан лежал на спине, утопая затылком в прохладной белизне подушки. Его длинные, почти белые волосы разметавшиеся по льняной наволочке, казались в этом призрачном свете еще более невесомыми, чужими для этого мира. Ресницы, влажные и тяжелые, подрагивали. Зеленые глаза, в которых днем плескалась живая ртуть, сейчас были темны, бездонны, и в них отражался лишь силуэт склонившегося над ним Валентайна. Валентайн двигался мучительно медленно. Каждое его прикосновение дышало отчаянной, трепетной нежностью — единственным, на что он, казалось, и был способен в этой кромешной тьме. Он не спешил. Он словно изучал Дориана заново, считывая кончиками пальцев каждую родинку, каждую косточку под тонкой, бледной до прозрачности кожей. Его ладонь легла на плечо, и Дориан вздрогнул. — Холодная… — выдохнул он почти беззвучно. Голос сорвался, преломился, как лунный луч в капле дождя. Валентайн на мгновение замер. Его левый глаз, тот, что был тронут шрамом от шаровой молнии, казался слепым, жутковатым, но во тьме он светился особым, потусторонним светом, видел гораздо больше, чем обычный. — Простите, мой милый, — прошептал он и накрыл плечо Дориана второй ладонью, стремясь согреть своим теплом то место, которого только что коснулся холод. — Я не хотел. Вы замерзли? — Нет… Не убирайте, — попросил Дориан, собственная рука, узкая, с длинными, как у музыканта, пальцами, поднялась и легла на тыльную сторону ладони Валентайна. Он прижал ее сильнее, заставляя почувствовать биение своей крови, живой, горячей, переливающейся под кожей. — Это приятно. Это… напоминает, что я здесь. Валентайн склонился ниже. Темные волосы упали на лоб, шрам на лице проступил резче, придавая его облику скорбное, трагическое выражение. — Вы и так здесь, Дориан, — медленно, разделяя слова, произнес он. — Вы здесь. Со мной. Тишина упала, тяжелая, как могильная плита. Только дождь за окном никак не мог угомониться. Валентайн снова начал двигаться. Он касался Дориана так, как касаются хрупчайшего фарфора, боясь оставить трещину. Скользя губами по ключице, он ощущал, как тот дрожит, как подрагивают мышцы живота, как прерывисто вздымается грудь. Но во всех этих движениях, в этом интимном единении, была какая-то неправильность. Дориан не закрывал глаза. Он смотрел в потолок, туда, где тени сплетались в причудливый узор, напоминающий вязь на древнем саркофаге. Валентайн, всегда мучительно чуткий к настроениям своего друга, почувствовал этот взгляд раньше, чем услышал сбившееся дыхание. Он замер. — Дориан? Имя сорвалось с губ и повисло в воздухе. Валентайн приподнялся на локтях, заглядывая в лицо. Зеленые глаза Дориана были полны тех слез, что остаются внутри, застилая мир пеленой немой, застарелой тоски. — Я там был, — голос Дориана прозвучал глухо, будто издалека. — Только что. Снова. Рука Валентайна, лежащая на его груди, напряглась. Пальцы другой сжались в складках простыни. — Где? — хотя он уже знал ответ. Понял по этому остановившемуся взгляду, по расширенным, как от ужаса, зрачкам. — Там. В темноте. В этом… каменном мешке, — Дориан судорожно вздохнул, его грудная клетка под ладонью Валентайна дернулась. — Я слышу, как дождь стучит по крышке. Нет… это не дождь. Это я кричу. А никто не слышит. Валентайн с шумом выдохнул сквозь зубы. Он медленно, с той же болезненной осторожностью опустился рядом, перекатился на бок и, невесомо обхватив Дориана за плечи, притянул к себе. Теперь они лежали лицом друг к другу. Прохладный лунный свет падал на шрам Валентайна, делая его серебряным. — Вы не там. — Отчаяние прорвалось само. — Дориан, вы не там. Посмотрите на меня. Дориан послушно сфокусировал взгляд. Он смотрел на шрам, рассекающий надвое мужественное, красивое лицо, на бледный глаз, который сейчас блестел живым, влажным блеском. — Валентайн… — прошептал он. — Я чувствовал, как воздух кончается. Сначала он просто спертый, затхлый… А потом его становится так мало, что каждый вдох — это нож в легкие. И ты понимаешь: еще пять вдохов, четыре, три… — Замолчите! — Слова вырвались свистящим шепотом. Он переместил руку с плеча на спину Дориана, ведя ладонью вдоль позвоночника, стараясь пересчитать каждый позвонок, удостовериться, что хрупкая конструкция цела. — Не надо. Не сейчас. Дориан судорожно выдохнул и сам, первый, потянулся к нему. Его тонкие пальцы обхватили предплечье Валентайна, впились с неожиданной силой. — Я звал. Я так кричал, — признался он, по его щеке наконец скатилась слеза, блеснув ртутью в лунном свете. — Я кричал: «Валентайн! Майкл! Кто-нибудь!..» Но камень глушил всё. Я охрип. И когда голос пропал, я продолжал звать вас глазами. Валентайн накрыл его губы своими в попытке вобрать в себя его дыхание, слова, страх. Спрятать в себе, укутать, запечатать. Он целовал Дориана медленно, давая прочувствовать мягкость губ, вкус соли от слез. И когда он снова начал двигаться в нем, это тоже было продолжением поцелуя. Медленное, глубокое скольжение, почти невесомое, напоминавшее покачивание на волнах. — Я не слышал крика, — прошептал Валентайн, оторвавшись от его губ, и прижался лбом ко лбу Дориана. Их дыхание смешалось. Движения его стали чуть глубже, но сохранили прежнюю медлительность. — Но я почувствовал его. Вот здесь. Он взял узкую ладонь Дориана и прижал ее к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Когда я понял, что вас нет… Я ничего не слышал. Ни криков мумии, ни грохота. Только тишину. Дориан застонал от мучительной, разрывающей нежности, которая волной прошла по телу. Он прижался щекой к плечу Валентайна, чувствуя, как тот всем телом накрывает его собой, защищая. — Мне показалось… на секунду… что я не успел, — голос Валентайна дрогнул. — Что крышка захлопнулась навсегда. И вы там. Один. — Я не один, — прошептал Дориан, закрывая глаза и наконец позволяя себе расслабиться в кольце сильных рук. Тело, которое только что было сковано воспоминанием о каменном плену, начало оттаивать, отпускать страх. — Вы пришли. Вы сбросили эту плиту. Я слышал грохот… это был самый прекрасный звук в моей жизни. Валентайн поцеловал его в висок. Ритм его движений оставался всё таким же плавным, словно прилив, омывающий берег. Он двигался так, будто заново учился дышать — через Дориана, ради Дориана. Быть внутри, быть частью, убедиться, что Дориан дышит. — Я испугался, когда ударил Уоррена, — признался он, в интонации скользнула знакомая ироничная усмешка, что всегда прятала боль. — Даже не помню, за что. — За то, что он показал мне, где вы, — дыхание Дориана участилось, тело выгнулось навстречу, но рука, лежащая на сердце Валентайна, осталась на месте. — Глупый вы человек. Если бы не он, вы бы не услышали мой крик. — Глупый, — согласился Валентайн, выдыхая эти слова в ложбинку между ключицами. — И я никогда не скажу ему спасибо. — Я скажу за вас. Они замолчали. Дождь перестал терзать стекло и теперь просто шелестел, успокаивая. Влажный запах дубовых листьев смешался со сладостью лилий, создавая бальзамический, церковный аромат. В этом покое, в этой колыбели из тишины и лунного серебра, их тела нашли общий ритм. Близость стала глубже, словно медленное, неуклонное восхождение на свет. Каждое прикосновение говорило то, чего они не могли сказать словами: «я здесь», «я держу тебя», «теперь ты в безопасности». Секунды растянулись в вечность. Валентайн чувствовал, как Дориан оживает под его руками, как уходит дрожь, оставляя место умиротворению. Он ласкал его бедра, живот, везде, где кожа была такой тонкой, что, казалось, можно задеть душу. И Дориан отвечал ему, гладил по плечам, по изуродованной шрамом щеке, по векам. Кульминация пришла тихо, без криков и стонов. Просто в какой-то момент Дориан всем телом прильнул к Валентайну, прижимаясь так крепко, как только мог, и они замерли, слившись в единое целое. Пульсация угасала медленно, как стихающие раскаты грома. Потом наступила тишина. Валентайн не вышел из него. Он просто лежал, придавив своим весом, но тяжесть эта заземляла, возвращала в реальность. Холодные руки теперь согрелись. Дориан перебирал его волосы на затылке, смотрел в потолок, но теперь тени не пугали его. Он слышал размеренное биение сердца Валентайна, и оно заглушало шепот саркофага. — Знаете, о чем я жалею? — спросил Дориан, в вопросе прорезалась легкая, грустная усмешка. — О чем? — лениво отозвался Валентайн, не открывая глаз. Он уткнулся носом в плечо Дориана и, кажется, не собирался двигаться до самого утра. — Что у меня нет колокольчика. Валентайн фыркнул с облегчением. Он приподнял голову и посмотрел на Дориана. В бледном глазу заплясали чертики. — Вы бы надоели мне звоном за первую же ночь. — Ничего, — Дориан провел пальцем по его губам, улыбка его, хоть и бледная, была настоящей. — Я бы звонил не для того, чтобы выбраться. А для того, чтобы вы знали: я все еще здесь. Просто здесь. И жду вас.