Ледники растают

Утреннее солнце не грело. Его слабым лучам не доставало силы, чтобы пробиться сквозь привычные для Оямы кучевые облака, готовые в любой момент обратиться тёмными тучами и низвергнуть на населяющих этот край людей потоки ледяных дождей. Февральский ветер принёс с собой влажность, аромат водорослей, тины и немного пыли с близлежащей реки и прилегающей к ней грунтовой дороги. Ни один звук не нарушал тишину на территории ещё спящего поместья. Только едва слышно, где-то вдалеке, на кромке леса, пела одинокая птица. Холодно и мерзко, казалось бы, никакой причины для радости. Но человек, сидящий прямо на траве посреди сада, мягко улыбался. Сегодня он покинет это промозглое место.

***

Небезызвестный для преступного мира Двойной Чёрный дуэт прибыл в Ояму ещё в начале февраля. Погода изначально не радовала привыкших к тёплому климату Йокогамы подростков, но на удивление соответствовала внутреннему состоянию. Дазай шёл вразвалочку позади Чуи, всем своим видом выражая негодование, периодически подкрепляя его нытьём. Однако острый взгляд не отрывался от чужой спины дольше чем на несколько секунд. Человеку постороннему, как, например, хозяин поместья, который сейчас проводил им экскурсию, могло показаться, что с Чуей всё в полном порядке. Его плечи были широко расправлены, осанка пряма, речь — четка и слаженна. Но Дазай видел больше. Тело Чуи пронизывало напряжение: ступни при шаге отрывались от земли не так легко, как обычно, мышцы шеи казались деревянными, а уголки губ периодически дёргались, выдавая всё растущее раздражение. И если обычно раздражение напарника заставляло Дазая ощущать... Что-то. Что-то яркое, обжигающее, до отвратительного напоминающее жизнь... Сейчас это было не то. Последние два месяца это было не то. Всё-таки ничто не влияет на человека так сильно, как смерть. Это признавал даже Дазай. Господин Фудзимото Кацуро, глава местной мафии, продолжал свою речь об истории поместья, и это начинало раздражать. Нет, пока он не сделал чего-то из ряда вон, даже наоборот — вёл себя профессионально и учтиво, лучше, чем ожидалось. Высокий, широкоплечий мужчина со строгим взглядом и густой бородой держался уверенно, без заискиваний или самодовольства, лицезреть которые напарники привыкли, и от которых устали. И абсолютному большинству он мог показаться человеком честным, прямолинейным и уважительным. Это могло показаться искренностью. Вот только Дазай давно научился отличать искренность истинную от показной, и в том, что Чуя тоже на это способен, не сомневался, сколько бы не принижал его способности вслух. Кацуро выдавала идеальность. Чёткие паузы перед ответом на каждый вопрос. Не слишком долгие, чтобы не выглядеть подозрительным, но недостаточно короткие, чтобы ответы казались заученными. Именно такие, которые нужны честному человеку на размышления. Отточенные жесты, кажущиеся на первый взгляд естественными, но повторяющиеся с похожей частотой. Он не перебил ведущего с ним диалог Чую ни разу за двадцать минут. Несмотря на то, что это можно было принять за воспитанность, людям свойственно совершать ошибки. А Кацуро ошибок не совершал. «Виновен» — мужчина даже не догадывался, что ему уже вынесли приговор. Окончательно определившись с выводом, Дазай вернул своё полное внимание напарнику. Его не интересовали больше ни красоты поместья, ни речи будущего мертвеца, а расследованием можно заняться и позже. Но перед этим следовало дать Чуе отдохнуть: по нему было видно — ещё чуть-чуть, и он размажет Кацуро по ближайшей стенке, просто чтобы тот заткнулся. — Этот дом, действительно, красив. — начал Дазай, растягивая гласные, не выпадая из роли взбалмошного подростка. Его забавляло, как быстро обрывалась речь мужчины, стоило ему, Дазаю, издать хоть звук, — Но дорога была длинной. Мы с напарником устали. Не проводите нас в наши комнаты? Гостевые комнаты находились в восточном, недавно отреставрированном крыле поместья. Когда Кацуро наконец остановился посреди очередного коридора и жестом указал на две соседние, Дазай отметил, что они расположены достаточно далеко от центра дома, чтобы не бросаться в глаза, но достаточно близко, чтобы за ними было удобно наблюдать. Хозяин определённо не собирался оставлять их без присмотра. Распрощавшись с мужчиной и получив информацию о скором ужине, подростки, не сговариваясь, вошли в одну комнату. Внутреннее убранство оказалось неожиданным. От традиционного дома в нём не осталось ничего. Ни татами, ни бумажных перегородок, ни вычурного дерева. Обычная, дорого обставленная современная комната, большая, и, благодаря серым обоям и обилию освещения, довольно светлая. Контрастно тёмный диван с небольшим столиком располагался у неприметной двери, видимо, в ванную, а спальная зона с просторной кроватью и шкафом для одежды отделялась резной деревянной перегородкой. Широкие окна выходили на небольшой внутренний сад с парой лавочек и лысыми сейчас деревьями. Но внешнее не особо волновало подростков. Ни один из них не произнёс ни слова, когда они разошлись в стороны, как делали уже десятки раз до этого, и принялись слаженно обыскивать комнату. Пол, стены, потолок, мебель, предметы интерьера — ничто не было обделено вниманием. Всё было чисто — местным хватило ума не установить ни прослушку, ни скрытые камеры. Только по завершении привычной процедуры Чуя позволил себе опуститься на диван и уставиться в стеклянную стену, за которой застыл безжизненный сад. Дазай только вздохнул, подхватил с пола свою, принесённую заранее слугами, сумку и принялся разбирать вещи, пусть разум был занят другим. Он знал, что Чуя не заговорит с ним. Чуя, если быть честным, ни с кем бы не говорил, будь его воля, а особенно с Дазаем. Последнее время всё, что мог делать Дазай — наблюдать, как его напарник медленно гаснет. Со смерти Флагов прошло два месяца. Тогда события происходили слишком быстро, чтобы можно было остановиться, подумать, осмыслить случившееся, прочувствовать, поскорбеть. Едва Чуя встал с больничной койки, оправившись от использованной впервые Порчи, Двойной Чёрный поглотила рутинная работа. После устроенного Верленом бардака её было много, Мори не давал им передышки. Новые приказы, новые цели, новые трупы — всё слилось в один непрерывный шум, в котором у Чуи также не было времени на мысли. Дазай прекрасно понимал, зачем это делалось. Работа как первичная анестезия. И какое-то время это работало. Чуя послушно глотал её, не думая о времени, когда действие закончится. Дазай знал, что так будет. Но в этом случае знание ему ни разу не помогло. Ведь Чуя не разговаривал с ним. Да и, если уж говорить честно, будь оно иначе, навряд ли бы Дазай смог хоть чем-то помочь. Он никогда не был тем, кто способен поддержать или утешить. Неполноценный, будто сломанный изначально человек, не видящий смысла в жизни и не знавший утраты, никогда не станет достаточно цельным и не найдёт слов, чтобы помочь кому-то подобному Чуе. А Дазаю потребовалось слишком много времени чтобы осознать, что он вообще хочет помочь. И к тому моменту уже не работали ни провокации, ни разговоры. Ни-че-го. Поэтому вместо слов Осаму выбрал действие. Увезти Чую из Йокогамы, где почти всё вопит о том, что он имел и что потерял, и где фальшивая анестезия не иссякнет, пока не сломает. Ояма далека, скучна и безопасна ровно настолько, насколько нужно, чтобы замедлиться. Прелесть этой миссии заключалась в том, что основная работа ложилась на Дазая, пока Чуя выступал в роли простой охраны. Мелкая "союзная", на деле же подчинённая, мафия, решившая выйти из-под контроля, не представляла угрозы, но это не значило, что её можно просто отпустить. И вместо того, чтобы устраивать очередную войну, когда организация не успела оправиться от череды предыдущих, было решено действовать сдержаннее. Подтвердить виновность Кацуры, взглянуть на организацию изнутри, изучить её структуру, сильные и слабые стороны. И перехватить власть, либо уничтожить полностью. Очередная рутина. Вот только истинная цель Дазая была не в сравнение сложнее. Потому что эмоции нельзя похоронить. И когда искусственный лёд растает, обнажив иссечённую порезами кожу, бежать будет некуда. Первый луч весны пройдёт сквозь облака, и под светом дня старые раны зашипят и завоют. Покроются белой пеной, очистятся, и наконец обратятся шрамами. Но для этого необходимо время. Время и покой. Дазай раздражённо встряхнул головой. Мысли казались тяжёлыми, путались и едва ворочились внутри черепной коробки, спотыкаясь о самих себя. Насколько всё было бы проще, будь Дазай кем-то другим. Несмотря на какую-никакую деятельность, взгляд продолжал возвращаться к Чуе. Его поза оставалась прежней — нога закинута на ногу, руки скрещены на груди, подбородок чуть опущен. Дазай закончил с вещами, бросил сумку в угол и сел на край кровати так, чтобы видеть его боковым зрением. Теперь тишина стала действительно гнетущей. Неизвестно сколько времени прошло, когда за дверью послышались шаги. Мягкие, тренированно-бесшумные, но Дазай уловил их без труда. За ними последовал стук. Дазай поднялся, одёрнул рукава и бросил короткий взгляд на Чую. — Ужин. — произнёс он буднично, не ожидая ответа, — Пора играть в гостей. Чуя моргнул и повернул к нему голову. На секунду на лице мелькнуло раздражение, прежде чем черты разгладились до ставшей привычной пустоты. Он встал, и можно было проследить, как тело возвращается в рабочий режим: плечи расправились сами собой, осанка выпрямилась. Ни одна деталь не выдавала того, что ещё минуту назад этот человек выглядел так, будто его вынули из могилы. Дазай смотрел и молчал. Ему всегда было жутко интересно наблюдать эту трансформацию, и одновременно с тем тошно. Это слишком напоминало то, как действовал он сам. Чуя не должен вести себя так. Это казалось противоестественным. Чуя направился к двери первым. «Это будет тяжело.» — думал Дазай по пути в столовую, не сводя взгляда со спины напарника.

***

«Это благословение и проклятие-чувствовать всё так глубоко.» Наблюдая за спящим Чуей, Дазаю вспомнилась мысль, родившаяся в его голове ещё очень давно. С самой первой встречи Чуя был интересным. До того момента Дазай не встречал людей, способных заинтересовать его настолько легко. Что ты видишь? Что ты чувствуешь? Почему принимаешь такие решения? Абсолютно тривиальные вопросы, которые в случаях других людей находили не менее тривиальные ответы. Но не с Чуей. Если другие просто жили, обычно и часто серо, то Чуя горел. Горел настолько ярко, что отголоски его чувств долетали до Дазая, просачивались сквозь давно обратившуюся камнем кожу, глубоко, обжигая никогда не знавшее подобного сердце. Чуя стал первым ярким пятном в этом обесцвеченном мире. Греться о его обжигающие эмоции было подобно тушению окурков о собственные запястья. Тепло и больно. Огонь кусал ладони, оседал жаром на лице, впивался дымом в глаза. Но Дазай не уходил. Только льнул к нему всё ближе и ближе, подкидывал дрова, чтобы пламя не погасло. Потому что болезненное тепло слаще вечного онемения. Было очень просто и удобно скрывать это за ненавистью. Дазай всегда знал, что с его чувствами что-то разительно не так. Они определённо были. Но он не мог понять их природы, основы, разложить на составляющие. Его мозг с лёгкостью анализировал действия и мотивы других людей. При небольшом усилии — их эмоции. Но когда дело доходило до его собственных — выдавал ошибку и зависал где-то на стадии крика отчаяния. Эмоции копились и, не находя ни понимания, ни выхода, обращались в боль, что делала жизнь невыносимой. Понять себя изначально казалось невыполнимой задачей. Так зачем даже думать о себе, если можно обратить внимание на другого? А себя проще спрятать. Натянуть улыбчивую маску, притвориться шутом, депрессивным подростком, гением или дураком. Кем угодно, кроме до глубины души потерянного человека. Но дело никогда не было в одних лишь эмоциях. Пусть понял это Дазай много позже. Чуя был противоречивым. Сколь сильным, столь чувствительным. Он мог быть вдумчивым и одновременно доверчивым, рассудительным и импульсивным. Его было весело дразнить. Никто и никогда не реагировал на Дазая так. И, после их первого расследования, когда Чуя пережил предательство, Осаму был уверен, что, сталкиваясь с тем, что обычного человека заставило бы кричать от ненависти и бессилия, Чуя, да, покричит, сломает что-то, кого-нибудь убьёт. Но встанет и пойдёт дальше, ещё сильнее, чем был. Что бы ни случилось. Дазай просчитался. Всё же абсолютной силы не существует. Смерть близких выбила из Чуи что-то фундаментально важное. Смотреть в глаза цвета весеннего неба и наблюдать, как они медленно тонут в тошнотворно-безжизненной серости, глубокой и пустой, как вязнут в ней вечно яркие чувства, было, действительно, болезненно. Дазай хотел, чтобы Чуя страдал как человек, чтобы продолжать гореть. Но угольки-эмоции больше не взметались вверх с причудливым цветастым пламенем. Они едва тлели, с каждым днём всё слабее и слабее. Размеренно, но неотвратимо. Сначала Чуя перестал его оскорблять. Потом реагировать на оскорбления и шутки. Потом перестал улыбаться или кричать. Со временем он и вовсе перестал говорить, если в том не было необходимости. Вина — сложная и непонятная эмоция. И Дазай, который никогда ни перед кем её не испытывал, ровно как не знал человеческого горя, не мог проникнуться чужим страданием. «Чуя сильный. Чуя справится. Работа притупит его боль, пока она не сойдёт на нет, и всё не станет нормально.» Но "нормально" всё не наступало, и пришлось действовать. Дазай, сам того не понимая, возвёл Чую в ранг несокрушимого божества эмоций, и растерялся, когда божество это оказалось смертным. «Это, действительно, жалко.» Лучик лунного света скользнул по комнате и коснулся лица Чуи. Дазай знал, что тот не видит сны, но брови его были нахмурены. Дазай поймал себя на том, что его рука сама собой потянулась к чужому лбу, и палец завис в сантиметре от переносицы. Опомнившись, он одёрнул её и уложил обратно на собственное колено. От сидения на полу поясница ныла, а по ногам тянуло холодом. Глаза начинали слипаться, но Дазай не двигался. В голове как зацикленная запись крутилась одна и та же мысль: «Что я должен сделать?»

***

Первые дни в Ояме не радовали разнообразием. Они слились в череду из пробуждений, работы, ничего не деланья, мыслей и сна. Дазай расхаживал по поместью с видом праздного гостя, даже не пытаясь создавать вид бурной деятельности. Из каждого угла за ним наблюдало несколько пар глаз. Чуть больше, чем требовала обычная предупредительность. Дазая это не беспокоило, только подтверждало догадки. "Расследование" он начал не с документов, которые легко мог запросить, и не с допросов, которые имел право провести. Истина лежала настолько на поверхности, что не требовала ни спешки, ни каких-либо усилий. Так что Дазай просто играл выбранную роль. Роль ленивого, чуть высокомерного юнца, которому наскучила провинция, но который вынужден здесь торчать по воле начальства. Он зевал во время обходов, отпускал пустые, ничего не значащие замечания о красоте местной природы, расспрашивал о происхождении предметов искусства с видом коллекционера-дилетанта. На деле же каждое слово, каждый жест Кацуры или его приближённых ложился в копилку в его голове, сортировался и анализировался, иногда против его воли. Дазая довольно быстро перестали воспринимать всерьёз, посчитав истории о "гение стратегий Портовой Мафии" не более чем удобным преувеличением, созданным для работы на имидж организации. Не видя угрозы, они расслабились. И стали совершать ещё больше ошибок. Структура организации вырисовывалась быстро. Местная мафия напоминала старый, разросшийся без должного ухода сад: внешне всё ещё величественный, с крепкими стволами и пышными кронами, но стоит заглянуть под корни — и обнаружишь труху, гниль и спутанные, душащие друг друга побеги. Босс Фудзимото Кацуро держал власть железной рукой, не осознавая, что именно это делает организацию слабой. Верхушка была запугана и оттого лояльна, низы — тупы и исполнительны, а середина зияла пустотой. Не было той живой, гибкой прослойки из амбициозных и способных, что питает любую сильную организацию. Стоило убрать Кацуро и пару его ближайших псов — и вся конструкция посыплется, как карточный домик, оставив после себя лишь хлипкий каркас, который легко будет прибрать к рукам и набить своими людьми. «Скучно. — думал Дазай, сидя в саду и вглядываясь в ночное небо, на котором не было звёзд, — До отвращения скучно.» Но скука была обманчивой. Она служила лишь фоном для главной, нерешаемой задачи, которая маячила на периферии сознания, как неподвижная точка в центре вращающегося пейзажа. Чуя. «Чуя. Чуя. Чуя.» Состояние напарника не менялось. Не то, чтобы Дазай ожидал, что это случится само собой, каким-то магическим образом. Он вообще редко чего-либо ожидал. Но наблюдать за таким Чуей каждый день было невыносимо. Днём, отвлечённый расследованием, играми и словесными танцами с будущим мертвецом, Дазай ещё мог делать вид, что всё в порядке и идёт по плану. Но ночью, когда поместье засыпало, а вместе с ним и Чуя, скучающий голос стратега в голове замолкал, уступая место другому — потерянному и бессильному. Но разве Дазай когда-либо отступал? — Мы едем в город!

***

Один из личных ассистентов Кацуры — плюгавый мужчина средних лет с заискивающей улыбкой, встретил идею поездки, ожидаемо, без удивления. Дазай, лениво растягивая слова и глядя куда-то в потолок гостиной, сообщил, что молодые люди желают развеяться и осмотреть местные достопримечательности. Все обитатели поместья были только рады избавиться от обязанностей по наблюдению за "важными подростками", а потому машину и сопровождение им выделили без вопросов. Ветви бесчисленных кедров мелькали за окном машины. Стекло холодило щёку, и Дазай, прислонившись к нему, наблюдал, как леса изредка сменяют мёрзлые поля, вблизи которых мелькают небольшие, приземистые домики-пятна. Настроенное на странную волну радио, видимо, прониклось зимней меланхолией, и еле слышно нашёптывало что-то тягучее и минорное, подозрительно подходящее пейзажу. Мысли текли непривычно медленно и, как и прежде, не могли оформиться в чёткий план. Дазай даже на Чую почти не смотрел. А что смотреть? Сидит в полуметре от него и точно также смотрит в окно с отсутствующим видом. Ничего нового. Сама Ояма Дазая тоже не впечатлила. После привычной Йокогамы она казалась крошечной. Пусть тут сильнее преобладала традиционная архитектура, и природа была более разнообразной, Дазай остался равнодушен и к первому, и ко второму. А вот выделенный им водитель внезапно оживился, видимо, приняв просьбу показать достопримечательности за искренний интерес. Он провёл их как по центральным улочкам, так и по атмосферным закоулкам, тыкал пальцем в старые храмы, памятники, исторически важные и правительственные здания. В какой-то момент даже завёл их в музей искусств. Чуя, изначально ведомый скорее рефлексом, чем интересом, поворачивал голову в нужные стороны и реагировал, когда требовалось, но потом, казалось, немного проникся любовью этого человека к родному городу. Дазай же привычно играл роль. Он оживлённо вертелся, задавал идиотские вопросы, на которые водитель не знал ответов и нервно отшучивался. Прикидывал возраст построек, ошибался на пару веков, восторгался формой фонарей и табличками с именами исторических деятелей, пытаясь угадать, что такого значимого сделал тот или иной, и не разу не попав в цель. И если Чуя, давно привыкший к подобному поведению, выглядел как человек в пятой стадии принятия, то у несчастного водителя по прошествии пары часов начал дёргаться глаз. Он всё больше и больше терял бдительность и, как и многие другие, уверился, что имеет дело с двумя столичными бездельниками, чья печальная слава не имеет под собой основы. Под конец экскурсии он и вовсе расслабился, перестал вглядываться в их лица в ожидании реакций, и стал позволять себе более яркие жесты и менее осторожные фразы. Всё как и планировалось. Возле небольшой, мощёной серым камнем площади с невзрачным нерабочим фонтаном Дазай резко остановился и хлопнул в ладони. — Думаю, мы уже достаточно насладились культурной программой. — объявил он, широко улыбаясь, — Дальше мы прогуляемся пешком. Встретим вас здесь через... ну, скажем, часа четыре. Погода прекрасная! Хочется размяться. — и его ни капли не смущало, что температура близилась к нулю, а небо закрывали густые облака. Кто с него спросит, что в его представлении "прекрасная" погода? — Но босс приказал сопровождать... — То, что приказал господин Кацуро, не имеет значения, если его гости хотят немного развеяться. — голос Дазая не изменился ни на йоту, оставшись таким же бодрым и легкомысленным, но улыбка стала чуть острее, — Или у вас есть основания полагать, что мы заблудимся? Или что нам угрожает опасность? Спустя минуту подобного диалога водителю не оставалось ничего, кроме как смириться со своей участью и вернуться к машине. Стоило мужчине скрыться за углом, как выражение лица Дазая изменилось. Улыбка исчезла, будто стёртая ластиком. Не произнеся ни слова, он двинулся в сторону туристического района, находившегося неподалёку. Они уже проходили там с сопровождающим, но он, естественно, не стал водить их по принадлежащим мафии предприятиям. И снова вереница улиц. В середине буднего дня прохожих было немного. Работяги заседали в офисах, а прочих загнала домой февральская прохлада и маячащий на горизонте дождь, оставив немногих, видимо, особо термо устойчивых или слишком целеустремлённых. Дазай не принадлежал ни к одной из категорий, в потому ёжился и запахивал полы плаща каждый раз, когда неприлично сильный порыв ветра разметал их в стороны. Они шли молча. На первый взгляд — просто скучающие подростки, на которых никто не обращал внимания. На деле же Дазай вёл их по весьма чёткому маршруту, выстроенному ещё до приезда в Ояму. Данные о предприятиях мафии Кацуры были переданы напарникам заранее, и изучены обоими. Поэтому, несмотря на то, что они не разговаривали, Дазай не сомневался, что Чуя узнал маршрут и помнил и о точках на нём, и о задачах. Очередная рутинная работа. «Скорее скука смертная.» Скрытный обход не занял много времени. Впрочем, другого и не ожидалось. Дазай скользил взглядом по вывескам, мимо которых они проходили, по окнам, по дверям, по лицам продавцов и прочих рабочих, и каждая точка на карте ложилась в копилку его сознания почти автоматически. Шесть малых бизнесов для отмывания денег, два предприятия, десяток складов и несколько точек по продаже наркотиков, вот и всё богатство. Больше, чем официальные цифры, предоставленные Портовой Мафии, но ровно столько, сколько обнаружила разведка. Если и были ещё, то достаточно несущественные, чтобы не брать в расчёт. Всё то, что он видел в отчётах, повторялось в реальности. Ни отклонений, ни сюрпризов. Перестроить эти скудные владения под себя будет даже проще, чем он рассчитывал. Но это осознание не принесло Дазаю ровным счётом ничего. Ни торжества, ни злорадства, ни интереса. Чуя держался чуть позади. Не имея возможности видеть его, Дазай ловил себя на том, что прислушивается к звуку его шагов. Обход закончился, когда небо над Оямой окончательно посерело, а в воздухе запахло дождём. Дазай и Чуя вышли с широких складских улиц обратно в жилые кварталы. И тут Дазай, осмотревшись и воссоздав в голове мысленную карту города, наметил новый маршрут. Возвращаться к фонтану не имело смысла, он изначально не собирался заканчивать поездку сразу по завершении дел. Он двинулся в сторону невысокого здания с панорамными окнами, над входом в которое висела невзрачная вывеска с названием торгового центра. И тут шаги за спиной смолкли. — На кой чёрт нам туда? Дазай обернулся через плечо. Чуя стоял в паре метров позади, сунув руки в карманы плаща. Лёгкое усталое раздражение на его лице стало гуще. Дазай беспечно усмехнулся и заложил руки за голову, потянувшись. — Мы закончили с работой. Я хочу зайти внутрь. Проблемы? — Мы на вражеской территории. В плане миссии этого не было. — Когда тебя начали волновать планы миссий? — Дазай склонил голову к плечу, напоминая кота. — Когда надо. Отвечай на вопрос, придурок. — Чуя закатил глаза и сделал несколько шагов вперёд, — У тебя даже денег нет. Если тебе скучно и ты собираешься тупо кошмарить продавцов, давай без меня. — Я не за покупками. — Дазай пожал плечами и полноценно развернулся к Чуе, теперь идя спиной вперёд, — И мне приятно, что Чиби-Чу следит за моими вещами. Чуя смерил его раздражённым взглядом, настолько привычным, но таким редким в последние месяцы, что у Дазая против воли ускорилось сердце. Короткая заминка — и он всё-таки двинулся следом. — Я не в настроении. Какой хернёй ты собираешься страдать? — Обижаешь, Чуя! — оскорблённо воскликнул Дазай, томно вмахнув руками, — Когда это я вёл себя подобным образом? — Всегда. — Так вот, какого ты обо мне мнения. А я ведь серьёзен как никогда! — Это не самое худшее моё о тебе мнение. — Тогда я оскорблён до глубины души! — У тебя нет души. Автоматические двери разъехались, неприятно скрипнув. Как и на улицах Оямы, внутри торгового центра людей было немного, что делало привычную для подобных мест беззаботную атмосферу несколько странной. Казалось бы: тот же яркий свет, те же витрины и улыбчивые продавцы, запах второсортной парфюмерии и еды из фудкорта, та же навязчивая мейнстримная музыка. Но ощущалось всё иначе. Или, возможно, Дазаю не хватало привычного громкого голоса Чуи, чтобы по-настоящему проникнуться атмосферой. Он никогда не признал бы этого вслух, но без вовлечённого напарника такие похождения теряли не только свой шарм, но и смысл. И пусть сейчас Чуя, в отличие от последних месяцев, присутствовал, этого было мало. Дазай надеялся его немного взбодрить. Игровая зона обнаружилась ровно там, где ей положено быть, согласно карте торгового центра — в дальней части первого этажа. Пара десятков цветастых коробок-автоматов сливались с разукрашенными стенами, некоторые из них были заняты детьми и подростками. От одного вида привычного помещения губы Дазая сильнее растягивались в улыбке. Раньше они часто бывали в таких местах. Дазай не мог назвать их с Чуей друзьями. Определение "заклятые соперники" подходило им больше. Постоянные ссоры, драки, часто бессмысленные споры. Они были несовместимы на уровне архетипов, но отчего то не могли оттолкнуть друг друга окончательно. Ненавидеть настолько яростно, что от силы чувства, казалось, искривлялось пространство. Но без малейшего сомнения прикрывать друг другу спины, будто в мире нет ничего естественнее. Дазай даже мог признать, естественно, только перед самим собой, что ему в какой-то мере нравились их странные, противоречивые отношения. Но не меньше ему нравились моменты, когда между ними наступал покой. Посидеть вдвоём на крыше после успешной миссии, разделить на двоих бутылку алкоголя под усеянным звёздами небом. Дождаться рассвета и заснуть прямо там, накрывшись плащами. Безобидно шутить друг над другом, и получать за это не такие сильные удары. Или зайти в аркаду и вспомнить, что они тоже могут быть просто подростками. Играть на желания, злиться из-за проигрышей. Будто не было мафии, убийств и пыток, не существовало ненависти. И мир вокруг не имел значения. Дазай остановился у входа и картинно развёл руками. — Вот. Чуя перевёл взгляд на аркаду. Потом обратно на Дазая. Его брови сошлись к переносице. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Дазай, мы на миссии. Какие, к чёрту, автоматы? Я не хочу играть. — он развернулся, чтобы уйти, но замер, когда услышал следующую фразу. — Ты должен мне желание. Чуя обернулся. — Серьёзно? — Повторяешься, Чу-Чу. — У тебя осталось одно желание, и ты собираешься потратить его на то, чтобы быть униженным? — Не собираюсь, а трачу! — Дазай картинно возвёл палец вверх, — И мы ещё посмотрим, кто кого унизит! Итак, моё желание, и я желаю, чтобы ты зашёл со мной в эту аркаду и не портил мне настроение ближайший час. Или два. Хотя нет, три! — Чёрт с тобой. Час. — Два! И ты выиграешь мне то плюшевое нечто. — он ткнул пальцем в сторону автомата с клешнёй. — На кой тебе плюшевый осьминог? — У него выражение морды на твоё похоже. — Сам ты морда! Чуя шумно выдохнул через нос, хлопнул себя по лбу и возвел глаза к потолку. — Ты притащил нас в эту чёртову глушь. И вместо того, чтоб быстрей закончить миссию и вернуться домой, страдаешь хернёй. — Неправильно! Я наслаждаюсь хернёй! — произнеся это, Дазай сделал резкий выпад в сторону Чуи и сорвал с него шляпу. Чуя потянулся за ней, но от удивления не успел среагировать, и Дазай забежал в зал, — Отдам, если выиграешь! — Ты совсем ахуел!?

***

Из торгового центра они вышли молча. Дазай — первым, всё ещё сжимая в руках убогого перекошенного плюшевого осьминога, которого Чуя всё-таки выиграл. А Чуя, поправляющий выигранную в честной мотогонке шляпу, следом. Вид у него был такой, будто он только что пробежал стометровку: взъерошеные волосы, румяные щёки. В этот момент он выглядел более живым, чем суммарно за последний месяц. — Это было позорище. — произнёс он с ухмылкой, когда они миновали первый поворот и вошли в переулок. — Чуя проиграл в гонки, трижды. Я бы на твоём месте сменил тему. — Потому что ты в игре водишь так же убого, как в жизни, и скидываешь меня с трассы! — Это уже частности. — Зато я выиграл желание. — А вот это уже трагедия. Дазай заложил руки за голову и шагнул на мостовую, не особо думая, куда именно идёт. Настроение было странное — лёгкое, почти невесомое, какое не посещало его уже бог знает сколько времени. Дождь, обещанный небом ещё утром, наконец начался: редкие, тяжёлые капли застучали по камням, по крышам, по шляпе Чуи, и тот с тихим ругательством поднял воротник плаща. Дазай даже не поёжился. Они направились в сторону фонтана тем же путём, каким пришли, через узкие улочки туристического района, мимо уже закрытых сувенирных лавок. Дождь припустил сильнее, и улицы окончательно опустели. Дазай думал. Хотя, скорее позволял мыслям течь. День выдался, правда, неплохой. Пусть он проиграл желание, его это совсем не расстроило. Проиграл совершенно глупо: в симуляторе войны между роботами. Когда у их с Чуей персонажей оставалось почти одинаково мало здоровья, у него зачесался нос, и он чихнул. Секундной заминки хватило, чтобы Чуя вырвал победу. Это было настолько нелепо, что он рассмеялся. Дазай не слышал его смеха с ноября. Дазай даже предвкушал, как Чуя заставит его сделать что-то странное, неловкое или мерзкое, но за такой день — не жалко. Всё-таки Чуя весь вечер был практически прежним собой. Ни пустого взгляда, ни безразличия. Ему потребовалось время, чтобы включиться, но ожидание того стоило. Он кричал, когда проигрывал, колотил "тупую железяку", автомат с клешнёй, который даже после двадцати попыток не желал отдавать "плешивого осьминога", по корпусу, настолько сильно, что оставил на нём вмятину, обзывал Дазая мухлёжником, когда тот выигрывал. Дазай, конечно, скрещивал руки на груди с видом оскорблённой невинности. Он то, конечно, жульничал иногда, но попробуй докажи! Дазай не мог сказать, сколько продлится это «собой». Может, до утра. Может, до следующего вечера. А может, Чуя проснётся завтра и снова угаснет, как гаснут без кислорода угли. Но сейчас он был здесь — живой, довольный, взъерошенный, — и пока этого было достаточно. Достаточно, чтобы Дазай не чувствовал холода от ветра. Достаточно, чтобы проигранное желание ощущалось не поражением, а чем-то вроде честной сделки. Он покосился на Чую. Тот шагал рядом, спрятав руки в карманы и втянув голову в плечи. В этом не было особой необходимости, ведь теперь его укрывал полог Смутной печали, но, видимо, так действовала общая атмосфера дождя. — Ты чего лыбишься? — буркнул Чуя, заметив его взгляд. — Радуюсь, что не поставил на кон что-то серьёзное. — Я ещё не решил, что затребую. Вдруг прикажу тебе с крыши прыгнуть? — Чуя не настолько добрый. Улыбка Дазая стала ещё шире. Эти перебросы фразами тоже были такими привычными, и такими далёкими одновременно. А раньше они могли спорить до хрипоты, пусть к тому моменту оба забывали, с чего начался спор. Дазай не знал, что чувствовал. Не знал, как называется поселившиеся в груди ощущение весенней свежести, смешанной с тонкой горечью. Чуя всегда вызывал у него только сложные, противоречивые чувства. Но ему нравилось. Они проходили мимо глухого проулка, зажатого между двумя жилыми домами, когда мыслепоток Дазая оборвался от того, что Чуя резко замер. — Ты слышал? Дазай остановился и обернулся. Чуя стоял, чуть склонив голову, и всматривался куда-то в темноту — туда, где ряд мусорных баков подпирал сырую кирпичную стену. — Что именно? — Писк. Какой-то... — Чуя не договорил, разом став собранным и двинувшись вглубь проулка. Дазай замешкался на секунду, прежде чем пойти следом. Теперь он действительно слышал писк. Тонкий, едва различимый сквозь шум дождя, он доносился откуда-то из-под груды мусорных мешков у крайнего бака. Дазай даже не успел приблизиться, как багровое сияние с тела Чуи перетекло на мусор, и мешки пополам с каким-то картонным хламомо взмыли в воздух. Чуя вытянул руку и безошибочно схватил небольшой, завязанный узлом пакет, который дёргался и пищал. Внутри, мокрый и дрожащий, лежал котёнок. Совсем маленький — размером с ладонь. Серая шёрстка свалялась от влаги и грязи, огромные синие глаза смотрели со страхом, а задняя лапка была вывернута под неестественным углом. Он открывал крошечный рот и издавал тот самый жалобный, тонкий звук, который вблизи казался громче шума усилившегося дождя. — Твою ж мать. — выдохнул Чуя. Он бережно, насколько возможно, вытащил котёнка и прижал к себе. Поле способности перекинулось и на него, защищая от холодных капель. Мусор с влажным хлопком упал на землю, Чуя уже не обращал на него внимания. Он смотрел на котёнка со сложным лицом, на котором смешались жалость, растерянность и злость. И последняя стремительно вытесняла остальные. — Лапа сломана. — произнёс он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, и осторожно провёл пальцем по спинке котёнка, — Холодный совсем. Вырвал бы руки той мрази, что это сделала. — было видно, как напряглись мышци его рук, но он не мог позволить себе сжать кулаки, чтобы не навредить крохе. Дазай стоял чуть поодаль и смотрел. Он не двинулся с места. Его помощь Чуе сейчас была не нужна, да он и не рвался. Наблюдать, как Чуя баюкает котёнка с тем же выражением лица, с каким иногда расплющивает людям головы, было, действительно, новым опытом. — Нужно найти ветеринара. — Чуя требовательно обернулся к нему. — В десять вечера? — Дазай скептически изогнул бровь, но телефон достал. Он не стал даже шутить над сердобольностью напарника, ведь сам ненависти к котам не питал. Да и чувствовал, что, сделай он так, Чуя откусит ему голову и не подавится, — Шансы малы, но я поищу. — Поищи. Чуя снова опустил взгляд на котёнка. Тот мелко дрожал, и он накрыл его свободной ладонью, пытаясь согреть. — Двадцать минут пешком по навигатору. — Ну так пошли, чего застыл!

***

В поместье они вернулись затемно. Дождь к тому моменту закончился, оставив после себя сырость и грязь. Дазай толкнул дверь гостевой комнаты, пропустил Чую, который сразу прошёл к столу и поставил туда переноску и пакет с покупками для котёнка, вперёд, а сам рухнул на диван, раскинув руки. Мышцы ныли после долгой ходьбы, плащ промок настолько, что хоть выжимай, влажные бинты неприятно липли к коже, а с волос всё ещё капало. Но его это не особо волновало. Такой же мокрый осьминог отправился в полёт до батареи. Чуя, бросив на него короткий взгляд, ничего не сказал. Его усталость тоже была на лицо. Он стащил с плеч плащ, повесил на спинку стула и скрылся за дверью ванной. Через минуту зашумела вода. Дазай прикрыл глаза. Крошечная круглосуточная ветеринарная клиника нашлась на окраине живого квартала. Стоило отдать должное пожилой женщине-врачу. Она даже не задала двум странным подросткам, один из которых был мокрым до нитки, а второй подозрительно сухим, ни единого вопроса ни об оплате, ни о документах. Только увидела прижатого к груди Чуи котёнка, и сразу начала выполнять свою работу. Чуя так проникся её профессионализмом, что позже выложил на административную стойку сумму, вдвое превышавшую стоимость лечения. Чуя стоял рядом всё время, пока она накладывала шину. Не мешался, просто смотрел, теперь уже свободно сжимая кулаки. Дазай сидел на продавленном стуле в углу, вытянув ноги, и наблюдал за ними обоими. За тем, как врач ловко и буднично фиксирует крошечную лапку, и за тем, как Чуя хмурится и кривится, будто ему самому больно, когда котёнок пищит от прикосновений. Дазая больше заботил Чуя, чем котёнок, с которым, как оказалось, кроме сломанной лапы и лёгкого переохлаждения всё было в порядке. Он выздоровеит и не вспомнит, слишком мал. А вот "неплохой" день был подпорчен новым для его напарника эмоциональным потрясением. «А, может, это хорошо?» Мысль всплыла сама собой, и Дазай не спешил её останавливать. Все события ноября были ударом для Чуи. Верлен, смерть Флагов, лаборатория и пытки, сомнения в собственной человечности. Слишком много слишком тяжёлых, необратимых событий разом, осмыслить которые не было времени ни во время, ни после. А когда разум не проживает горе и тонет в нём, как в болоте, он выбирает отключиться. Но это паршивый выход, и не вечный. Покрывшееся льдом болото застывает, теряет способность чувствовать, двигаться, жить. Одного времени недостаточно, прихода весны можно не дождаться. Из болота не выбраться, пока не появится что-то, что сможет растопить его изнутри. Дазай пытался создать стимул в меру своих сил. Принести покой, азарт, смех. Но, возможно, сегодняшняя "случайность" сработает лучше? Потому что Чуя определённо чувствовал. Но, в отличие от необъятного горя или всепоглощающей злости, с которыми он не мог справиться, жалость — простая и понятная человеческая эмоция. От неё не нужно защищаться. И Чуя не стал. Хмурился, кривился, злился на какую-то неизвестную "мразь", завязавшую пакет. Испытал облегчение, узнав, что ничего непоправимого не произошло. С тревогой пополам со смутным теплом заглядывал в переноску по дороге, проверяя состояние котёнка, игнорировал косившегося на них недовольного водителя. Целая гамма простых и понятных чувств. И, учитывая, что отдавать котёнка кому-то другому Чуя не собирался, эмоции, что он вызывал, не иссякнут. По крайней мере не сразу. Да, теория вполне имела право на существование. Дазаю бы в пору оскорбиться, что пищащий комок грязной шерсти в перспективе способен помочь больше, чем он сам, но был слишком доволен сдвигом и слишком не верил в собственные силы для этого. Но была ещё одна деталь, которая порадовала Дазая. В клинике, рассказывая историю котёнка, Чуя всегда говорил "мы". Мы услышали, мы нашли, мы принесли. После двух месяцев молчания и отстранённости это «мы» прозвучало буднично, как что-то само собой разумеющееся. Дазай тогда не заострил внимания: дождь, холод, лечение, но теперь, лёжа на диване и прокручивая вечер в голове, он это заметил. И котёнок... Дазай встал, поморщившись от того, как неприятно растянулась по коже мокрая одежда, и подошёл к переноске, заглянул внутрь. Малыш мирно спал, свернувшись в клубок. Его шёрстка высохла, и больше не выглядела серой. Кроха оказался практически чисто белым, со всего одним небольшим чёрным пятнышком под глазом. Прямо во сне он сморщил розовый носик и смешно чихнул. — Вот же, чудище. — беззлобно протянул Дазай, усмехнувшись, — Ты, правда, миленький. Конечно, Дазай не верил ни в какое магическое исцеление, ровно как котёнок не мог заменить утраченных друзей, и не мог отменить горя. Но чувство контроля, которое он может принести... «Может, и вправду, сработать.»

***

Седьмой день жизни с котёнком начинался также, как шесть предыдущих. Повторяющийся звук просачивался в сон, цеплялся за край сознания и тянул, пока веки не разлеплялись. Дазай лежал неподвижно ещё несколько минут, стараясь не обращать на него внимания. Переноска стояла на полу у кровати, и оттуда доносилось размеренное «ми-ми-ми» — котёнок то ли ещё не дорос до полноценного «мяу», то ли идеологически отказывался мяукать адекватно, и озвучивал свои требования на манер уведомлений в каком-то крайне ущербном приложении. Дазай спустил ноги с кровати, поморщился от холода, пробравшегося сквозь половицы даже через носки, и заглянул в переноску. Крохотная белая морда смотрела на него с выражением вселенской скорби. — Твоё чудовищное сиятельство изволило проголодаться? — Хватит звать её чудищем, придурок! Чуя вышел из ванной, вытирая волосы. Небрежно бросив полотенце на диван, он подошёл к переноске и поднял её. — Доброе утро, Принцесса. Проголодалась? — услышав его голос, чудище по кличке "Принцесса" издало ещё более пронзительный писк. Чуя переставил переноску на стол, выдавил в мисочку бледно-розовый паштет из пакетика и достал котёнка. Дазай, потянувшись, встал и подошёл к ним, наблюдая, как котёнок, смешно припадая на зафиксированную лапку, тычется носом в еду. За неделю они кое-как приспособились, пусть Дазай не переставал стенать, что не стремился стать папашей в шестнадцать, при том то и дело называя Чую, трясущегося над каждым чихом кото-дитя, мамочкой. Котёнок поселился вместе с ними в гостевой комнате. Учитывая, что тот требовал постоянного ухода, и никто другой не собирался им заниматься, это было более чем разумно. Чуя спал хуже прежнего, просыпался от каждого шороха, и с каждым днём становится всё более раздражительным. В какой-то момент это настолько надоело Дазаю, что тот переселил его на диван, подальше от пищащего чудовища, а сам занял дальнюю часть кровати, определив переноске место под стеной. Он всё равно почти не спал, и ему было безразлично, что его будили. Так что теперь Дазай следил и за котёнком, и за Чуей, и за их взаимодействием. Так и в это утро. Дазай привычно водил глазами от кота, до Чуи, и обратно. — Ест, но всё равно орёт. — с лёгкой улыбкой констатировал Чуя, — Ну что за кот. — Похож на хозяина. Собака и Чудище, адаптация сказки "Красавица и Чудовище". — Ты, блять, пошутил про зоофилию или мне показалось? Дазай поднял задумчивый взгляд к потолку. — Да, мой прокол. — у обоих вырвались смешки. Котёнок тем временем расправился с паштетом и теперь вылизывал миску, заваливаясь на бок при каждом движении языка. Задняя лапа в шине съезжала в сторону, и он сердито дёргал ей, пытаясь вернуть контроль. Получалось... Не получалось. — Ей надо двигаться. — сказал Чуя, наблюдая за этими мучениями, — Вдруг мышци отрафируются. — Скорее мозг у тебя отрафируется. — Дазай закатил глаза, — Ей пара недель от роду, там нечему отрафироваться. И ветеринар говорил про покой. — Покой и разработка — разное. — Люди и коты тоже разное. Чуя хотел что-то на это ответить, но не подобрал аргумента. Дазай отошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом всё та же статичная картина: сад, мёртвые деревья, серая земля, низкое небо. У границы сада маячил охранник — якобы прогуливался вдоль живой изгороди. Дазай прищурился. — Наблюдают активнее. — произнёс Чуя из-за его плеча, — Этот третий за утро. Постоянно смотрят, идиоты. Дазай только хмыкнул, соглашаясь. Тактика местных мафиози оставляла желать лучшего. Если бы люди Портовой Мафии работали так небрежно, получили бы профилактических пуль по коленям от него лично. — Нас, кстати, на завтрак пригласили. Лично Кацуро. — продолжил Чуя. Дазай горестно вздохнул. За неделю их пребывания в поместье накопилось достаточно невысказанных вопросов. Местная мафия начинала нервничать. Не то чтобы гости делали что-то предосудительное — скорее наоборот, не делали ничего. Дазай по-прежнему изображал рассеянного бездельника, Чуя по-прежнему играл роль его охранника. Никаких запросов, никаких требований, никаких попыток влезть в дела организации. На виду, по крайней мере. Только бесконечные прогулки, чай по вечерам да закрытые двери восточного крыла. И котёнок. Вот он местных изумлял больше всего. Взрослые мужики с огнестрелом под пиджаками переглядывались, провожая Чую взглядом, когда тот проходил с переноской через холл. В их картину мира мафиозные аудиторы-бездельники из Йокогамы не вписывались от слова совсем. Вот только они не знали, что ещё два дня назад Двойной Чёрный взломали кабинет Кацуры. Просмотрели всевозможные документы, включая те, что были в сейфе. И теперь только ждали маячащего на горизонте предательства. А в том, что оно случится, сомнений не было. Впрочем Кацуро, в отличие от своих людей, старался держать лицо. На днях после очередного, скучного до зубоврого скрежета, ужина, он поинтересовался, не требуется ли гостям что-то для более эффективной работы. Дазай тогда широко зевнул, прикрыв рот ладонью, и сообщил, что его рабочий процесс требует вдохновения, а вдохновение — тишины и покоя. Кацуро улыбнулся и заверил, что всё предоставит. Улыбка у него была как приклеенная. Дазай видел, как под ней перекатываются желваки, и это было, пожалуй, единственным развлечением за весь вечер. Сейчас, глядя в окно на притворяющегося охранника, он думал, что идиллия продлится не так долго, как он рассчитывал. Но Дазай не собирался что-либо менять. Уходить из этого спокойного места обратно в суетную Йокогаму, когда в состоянии Чуи едва наметился прогресс он точно не собирался. К тому же доводить Кацуро было даже немного весело. Он, всё же, дураком не был и начинал понимать, что двое подростков из Портовой Мафии не станут прохлаждаться в его поместье без цели. Его терпение пока держалось на страхе — будь то страх перед Мори или страх перед репутацией Двойного Чёрного, — но страх имеет свойство перегорать. Особенно когда гости ведут себя как туристы, а не как аудиторы. Рано или поздно он решится на глупость, которая станет его билетом в могилу. Дазай проводил охранника взглядом, пока тот не скрылся за изгородью, но от окна не отошёл. Освещение в комнате было более ярким, чем снаружи, а потому в стекле прекрасно отражалась вся комната. Но заботило его только отражение Чуи. Тот снова сидел над котёнком и теперь играл с ним игрушкой с пёрышком. "Принцесса", на деле же Чудище, смешно фыркала и махала лапами, и явно наслаждалась происходящим. Чуя улыбался уголками губ. «Интересно, когда его настроение снова изменится?» Недели наблюдений с лихвой хватило, чтобы выстроить в голове нечто вроде графика закономерностей, кривая которых попеременно скакала то вверх, то вниз. Иногда Чуя вёл себя совсем как сейчас, по прежнему: язвил, закатывал глаза, обзывался. Но после неизменно снова уходил в себя, возвращаясь к ипостаси последних месяцев, будто уставал сам от себя. Его тело напрягалось, а взгляд холодел, точно поверхность замёрзшего озера. Позавчера он весь день просидел у окна, особо ни на что не реагируя, даже на котёнка. Дазай тогда нарочно уронил поднос с посудой — грохот, звон, осколки. Чуя только обернулся, взглянул на это, и всё. А на следующий день проснулся и первым делом швырнул в Дазая подушкой за то, что тот «нёс какую-то чушь во сне и мешал спать». Резкий перепад. Словно качели, которые раскачивает невидимая рука. Дазай пытался просчитать триггеры, но у него не особо получалось. Не было единой причины, не было точки, на которую можно нажать, чтобы получить предсказуемый результат. Чую шатало, как лодку без вёсел. «Сложные человеческие эмоции.» Чуя, очевидно, не хотел этого показывать, и злился сам на себя. Это было понятно и знакомо. Но Чуя не мог носить маски также легко, как Дазай. Это слишком не в его природе. Особенно сейчас, когда лёд онемения дал трещину. Всё-таки прятать пустоту не то же самое, что прятать переизбыток. Пока эмоции были заперты, ещё можно было делать вид, что их не существует. Но не слишком гениальный план, на удивление, сработал, крышка приоткрылась, и они начинали просачиваться наружу. И Дазаю было интересно, когда и каким образом ядерная смесь внутри его напарника рванёт, и не снесёт ли его самого взрывом. Но он не собирался форсировать события. Кацуро мог подождать. Миссия могла подождать. Мори, конечно, начнёт задавать вопросы, если они задержатся дольше расчётного срока, но Дазай всегда мог найти объяснение. В конце концов, у него была репутация гения, а гений имеет право на странности! Скажет, что вскрылись новые обстоятельства. Что требуется дополнительная разведка. Что угодно. Плевать. Это всё ещё прекрасно укладывалось в его рассчёты и в отношении миссии, и в отношении Чуи. И Дазай не планировал что-либо менять. — Собирайся, Чуя. Нас ждут на завтрак, забыл?

***

Дни перетекали один в другой. Едва различимые, за мелкими исключениями. Когда Чудище, упорно отказавшееся откликаться на имя "Принцесса", стала чувствовать себя лучше и окончательно привыкла к новым хозяевам, стало проще. Она перестала плакать по ночам, и Чуя, казалось, снова стал высыпаться. Вместе со сном улучшилось и его настроение. Миссия сдвинулась с мёртвой точки, но исключительно потому что Дазаю стало скучно. Официальный осмотр предприятий Кацуры всё же состоялся, но лишь для того, чтобы после измученные тоскливой рутиной и подхалимством подростки ушли гулять по городу. Второй поход в аркаду был лучше первого: порадовала и погода, на сей раз расщедрившаяся на стандартную облачность без грозового апокалипсиса, и отсутствие неожиданностей. А иногда они выходили за пределы усадьбы. Гуляли по ещё не пробудившемуся к весне лесу или вдоль реки, у берегов которой начинали расцветать ранние сливы. Дазаю было даже приятно выбраться из комнаты: ветра успокоились, и прежде пронзительный холод стал менее навязчивым. А если побежать, отобрав у Чуи шляпу — и вовсе незаметным. Вечера тоже были однообразны. Они возвращались в комнату. Чуя возился с котёнком, пока Дазая сидел на подоконнике и читал украденный из комнат прислуги роман. На фоне с ноутбука играл комедийный сериал, который никто не смотрел, но и не выключал. Прежде Дазай не думал, что они способны уживаться в одном пространстве так мирно. Тем более — настолько долго. Раньше, когда им требовалось делить комнату на миссиях, это обязательно заканчивалось дракой. И если в первые дни это можно было объяснить безразличием Чуи, теперь это оправдание не работало. Ведь безразличия не было. Чуя перестал его игнорировать. Высказывал случайные мысли на протяжении дня, отвечал на реплики. Были и шутки, и конфликты, и ссоры. Но даже последние ощущались по-другому. Не странно или неправильно, просто по-другому. Что-то неуловимо изменилось в их отношениях. Дазай не знал, влияет ли так на людей покой, смена города или попытки починить то, что не должно было быть сломано. Но даже без жгучей ненависти... Было тепло. «Должно быть, именно так ощущается уют.» Котёнок тоже выздоравливал. Шину с лапы ещё не сняли, но он уже уверенно ковылял по комнате, гонялся за пёрышком и даже пытался запрыгнуть на диван — пока безуспешно, но с упорством, которое все, кроме самого Чудища считали забавным. Данная в шутку кличка прилипла, всё же на Принцессу это шибушное создание ни капли не походило: то миску опрокинет, то вцепится в гардины и попытается залезть по ним к потолку, то ещё что. Когда котёнок стал отзываться на это имя, Чуя сказал, что это Дазай её проклял, и если Чудище в какой-то момент свихнётся, это будет его вина. В одну из ночей Дазаю взбрело в голову забраться на крышу. В этом не было никакой практической необходимости. Просто... Было в этом... Что-то. В ночи, свежем воздухе, высоте, пусть от высоты у второго этажа одно название. Но Дазай любил крыши и думал, что Чуе они тоже нравились. Иначе зачем ещё он раньше с такой охотой взлетал на них, пока Дазай карабкался по лестницам или поднимался на лифте? Зачем сидел рядом, свесив ноги, и смотрел в то же звёздное небо? Зачем передавал и забирал обратно бутылку с вином и перебасывался фразами, часто не несущими смысла? Дазай помнил это — и хотел вернуть. Почему-то именно в такие моменты угольки чужих эмоций переставали обжигать, и только грели, тихо тлея. Он скучал по этому чувству, и хотя бы себе мог в этом признаться. — На кой чёрт тебе крыша? — ожидаемый вопрос, — Это одноэтажное здание, что там интересного? — Там тихо. И звёзды. И возможность столкнуть тебя с неё. — Ты же сам говорил, что в этой дыре звёзд нет. — Сегодня есть. Я проверил. Чуя посмотрел на него с прищуром, но спорить не стал. Только буркнул: «Дай хоть куртку надеть» — и через пару минут они уже крались по коридору восточного крыла. Точнее, крался Дазай — просто потому, что ему нравилось изображать конспирацию. А Чуя, поддавшись настроению, окутал себя пологом Смутной печали и парил в паре сантиметрах над землёй. С крышей повезло. Старая часть поместья, примыкавшая к восточному крылу, имела удобный выход через окно служебных помещений, примыкавшее прямо к балке. Дазай заприметил этот путь ещё пару дней назад. Чуя привычно взмыл на крышу первым и подал ему руку. Возможно, в другой ситуации он бы посмотрел, как Дазай кряхтит и мучается, взбираясь самостоятельно, но не сегодня. Ночь оказалась яснее, чем можно было ожидать. Облака разошлись к вечеру, обнажив россыпь редких, бледных звёзд. Для Оямы это, действительно, была роскошь. Черепица под ногами впитала в себя холод, и Дазай поёжился, прежде чем сесть. Чуя устроился рядом, свесил ноги и упёрся руками в край кровли. — Вино. — сказал Дазай, доставая из-за пазухи бутылку из тёмного стекла. Чуя перевёл взгляд на бутылку, потом на Дазая. — Ты где его взял? — он перехватил вино и вгляделся в этикетку, — Это же... Ещё и бородатого года! — Босс Кацура не знает, как встречать дорогих гостей. Так кто я такой, чтобы не помочь ему? — Ясно, спёр! — Чуя усмехнулся, выудил из складок плаща нож и сковырнул покрывавший горлышко воск, — А штопор прихватить не догадался? — Ты за кого меня принимаешь? — вышеупомянутый предмет тут же полетел в него, но остановился, коснувшись вспыхнувшей алым ладони, — Читер. Расправившись с пробкой, Чуя сделал глоток прямо из горла, и его лицо озарилось довольством. — Мы, конечно, варвары. Такое сокровище и вот так. — он обвёл рукой крышу. — Не вижу минусов. — произнёс Дазай, принимая бутылку обратно. Он на секунду замер, глядя на то место, где губы Чуи касались стекла. Потом тоже глотнул, — Действительно, не так плохо. Но виски всё равно лучше. — Твои вкусы отвратительны. — А ты отвратителен целиком. Дальше они сидели молча, передавая бутылку и смотря на небо. Эта часть крыши выходила на знакомую обоим часть поместья — ту, что прилегала к живой изгороди. От неё и начинался спуск к реке, за которой темнел хвойный лес. Где-то там, на кромке, пела одинокая птица, плевавшая, видимо, со своей высокой ветки и на мороз, и на ночь. — Слушай. — сказал Чуя. — Я слышу. — Нет, не птицу. — Чуя нахмурился, повернув голову куда-то влево, — Шаги. Двое, идут от главного корпуса к восточному крылу. Дазай прислушался. Через несколько секунд и он различил неуклюжий топот. — Ну и пусть идут к чёрту, бездари. — он откинулся назад и лёг на крышу. Будет он ещё в такой момент думать о всяких глупостях. — А если к нашим комнатам? Хотя нет, у Кацуры не настолько большие яйца. Дазай фыркнул, но комментировать не стал. — Ушли. — констатировал Чуя через минуту. — Угу. — Ты вообще не напрягаешься. — А зачем? — Дазай лениво потянулся, — Если к нам, то в комнате ничего нет. Документы у меня в голове, ноутбук даже спец агентам не взломать. Там из интересного только твой спящий карликовый тигр. Ха, карликовый. — он перевёл взгляд на Чую, — Прямо как хозяин! Чуя покачал головой, но уголки его губ приподнялись. Потом он снова глотнул вина и запрокинул голову, глядя в небо. Дазай искоса наблюдал за ним: как кадык двигается при глотке, как ветер трогает отросшие пряди огненных волос, как лунный свет скользит по лицу, делая его старше и резче. «Красиво.» — подумал Дазай, и сам опешил от этой мысли. Опешил настолько, что дёрнул рукой, на которой лежал, и уронил голову на черепицу, стукнувшись затылком. — Ты чего? — Чуя обернулся на внезапный звук, — Если что, шишка на голове — паршивый способ суицида. — Не самый худший. — буркнул Дазай и снова сел, потянувшись к бутылке. Чуя только пожал плечами и вернул взгляд к небу. На этот раз тишина продлилась дольше. Даже странная птица умолкла, видимо, проникшись моментом. — Когда вернёмся в Йокогаму, — внезапно заговорил Чуя, — я покажу тебе одно место. Дазай повернул к нему голову. Чуя выглядел... Грустным? — Что за место? — Крыша. Просто красивая крыша. Дазай чувствовал, что это не всё. Слишком странным был голос Чуи. Поэтому он продолжил вглядываться в его лицо. — Её мне показал Альбатрос. — Аа... — Дазай поспешил заткнуться. Чуя заговорил о друзьях впервые за три месяца. И заговорил о них именно с ним. Если это был долгожданный момент прорыва... Дазай не хотел его испортить. Но Чуя не сказал больше ни слова. Только смотрел вперёд грустными глазами. «Так близко, но недостаточно.» — и минута на принятие решения. — Ты был на их могилах? — Дазай не понимал, отчего ускорилось его сердце, и почему секунды ощущались минутами. — Нет. Я не могу. — Чуя качнул головой, его глаза блестели. «Так близко» — Это нужно сделать. Иначе ты не сможешь двигаться дальше. — лёд тронулся, и Дазай осознанно водил лезвием по чужой коже, вскрывая раны, чтобы отколоть его куски. — Да что ты знаешь!? «Громко.» — Дазай именно этого и ждал. — Ничего. — тихо выдохнул он, — Я не знаю ничего. Чуя осёкся, и запланированная фраза так и не сорвалась с его языка. Признания Дазаем его правоты он не мог ожидать. Это не в их стиле. — Вот именно. — Но это не значит, что я не прав. Чуя резко выдохнул через нос и отвернулся. Бутылка в его руке дрогнула, и он сделал большой глоток. Дазай молчал, давая ему время. Передавить было слишком легко. Птица на кромке леса снова запела, равнодушная к человеческим драмам. — Ты говоришь так, будто это просто. — произнёс наконец Чуя. Голос стал глуше, пусть гнев из него почти ушёл, — Будто достаточно прийти, постоять пару минут, и всё — можно жить дальше. Будто я не убил своих друзей. — Ты никого не убивал. — Убить и стать причиной смерти — одно и тоже. Ты не знаешь, какого это. Ты убивал только когда хотел. Ты никого не терял. Это было ожидаемым аргументом. Чуя был прав: Дазай не терял. Не потому что не умирали люди вокруг, а потому что он никогда не был привязан к умершим. В его жизни смерть никогда не становилась трагедией, и он не знал, какого это — стоять над могилой друга. И, если говорить честно, не хотел узнавать. Он мог только предполагать. Но чувства не поддавались вычислениям. — Не терял. — легко согласился он, — Поэтому я и говорю то, что говорю. Я смотрю со стороны. И я вижу, что ты застрял. Чуя хмыкнул. — И что с того? — С того, что застой убивает. Ты сам это знаешь. Хоть на меня посмотри. Чуя ничего не ответил. Он поставил бутылку на черепицу и опустил голову, уперевшись лбом в сцепленные руки. Дазай, будучи неспособным его утешить, поймал себя на том, что привалился своим плечом к его. Единственный жест, который он мог себе позволить. Казалось, он мог чувствовать, как колотиться чужое сердце. А, возможно, это было его собственное. — Ты же специально всё это устроил? — Что это? — Всё. Миссию, поездку, это ненужное затягивание дела, город, аркады. Ходил вокруг меня, как по минному полю без тапок. Язык свой укоротил. — Чуя взглянул на него исподлобья, в глазах вызов смешался с растерянностью, — Думал, не замечу? Дазай склонил голову вбок и улыбнулся, пожав плечами. — Ещё скажи, что не помогло. — Но зачем? — Из нас двоих только мне к лицу депрессия. — улыбка расползлась, обнажив зубы. На секунду глаза Чуи распахнулись очень широко, но в следующую он не выдержал и усмехнулся. Всё это было слишком абсурдным. — Какой же ты придурок! — Смотрите, собака заговорила! Они надолго замолчали, но тишина не угнетала. — Я придумал желание. Закончи миссию завтра. Я хочу вернуться домой. Чуя встал, прихватив бутылку с остатками вина, и, не дожидаясь ответа, спрыгнул с крыши. Он не видел, насколько тёплый взгляд провожал его спину. «Начало положено. Получилось...»

***

Утреннее солнце не грело. Его слабым лучам не доставало силы, чтобы пробиться сквозь привычные для Оямы кучевые облака, готовые в любой момент обратиться тёмными тучами и низвергнуть на населяющих этот край людей потоки ледяных дождей. Февральский ветер принёс с собой влажность, аромат водорослей, тины и немного пыли с близлежащей реки и прилегающей к ней грунтовой дороги. Ни один звук не нарушал тишину на территории ещё спящего поместья. Только едва слышно, где-то вдалеке, на кромке леса, пела одинокая птица. Холодно и мерзко, казалось бы, никакой причины для радости. Но человек, сидящий прямо на траве посреди сада, мягко улыбался. У него на коленях, укутанный в кусок тёплого пледа, мирно спал котёнок. Розовый носик морщился, а ушки дёргались, когда их цепляли порывы ветра. — Ты чего расселся? — И вот мирное утро нарушено твоим сиятельным ором. Под ноги Дазаю прилетел набитый вещами рюкзак. — Ага, мирнее некуда. Сваливай давай. Если Чудище из-за тебя оглохнет, я оторву тебе уши. Дазай поднял голову и взглянул на Чую, который, проспав всего пару часов, напоминал злющего чихуахуа. В руке он держал пустую переноску. Будто издеваясь, единственный солнечный лучик проник в тонкую щель меж облаками и упал ему на лицо, заставив сощуриться. — Ладно-ладно, иду я. Дазай встал и аккуратно переложил котёнка в отведённое ему место. Он и держал его лишь потому, что именно сегодня тот вопил как резаный, требуя внимания, стоило спустить его с рук. Если бы финал миссии сорвал разбудивший поместье раньше срока писк, это было бы даже не смешно. Дазай перехватил переноску и, кивнув Чуе на прощание, двинулся к лесу, подальше от будущего побоища. Группа поддержки уже была рассредоточена по периметру, готовая к атаке, и по пути он натыкался на некоторых из них. Вытянутые лица шокированных его грузом мафиози скрасили знакомый путь. Едва Дазай расположился на берегу реки, начались выстрелы. Всё закончилось быстро. Устранение Кацуры и приближённых не заняло и десяти минут. — Ну что, малявка, — Дазай обратился к проснувшейся от звуков Чудищу, — Пора ехать домой.

***

Двадцатидвухлетний Дазай ковырял отмычкой дверной замок уже добрых полчаса. Чуя, будь он неладен, прекрасно знал, от кого защищался. Единственное, что выдавало, что вламывался он в квартиру, а не в склеп — неадекватно громкое мяуканье, которое не могла скрыть даже звукоизоляция. — Какого чёрта ты делаешь!?