Супермаркет

в супермаркете пахнет хлоркой и белым мигающим светом; ладонь сбивается — шуршат упаковки; колено скрипит судорожно — уён чертыхается. «мне нужно только запить таблетки», — вторит сознательное подсознательному. «только запить. ты справишься». — ищешь газировку в отделе консервов? ёсан прислонятся боком к стеллажу, подпирает плечом равнодушно блестящие банки, руки на груди скрещивает; высветленные прядки шаловливо щекочут лицо — он насмехается. ёсан насмехается всегда беззлобно, поверхностно, как гонимая ветром сухая листва, едва касается сути и сразу отворачивается, равнодушный до задеваемой боли. зрачки двигаются — наблюдает. стоит чуть на расстоянии — не вторгается. — иди нахуй, — ворчит уён. отворачивается, топает до другого отдела. цветные круги расползаются от радужки, колючие волны тревоги. костяшки саднят, больно пульсируют кончики пальцев. хочется пить. нужно купить газировку. ноги тяжёлые, едва переставляются. ёсан следует за ним серебристой тенью, как неосязаемый; в отличие от уёна, он ничего не задевает, не врезается в медленные двери, не спотыкается о края стеллажей. сама грация, задумчивая и неприступная. он выглядит холодным; это глупо, потому что уён знает — ёсан очень тёплый. ёсан оказывается рядом в то мгновение, когда нужен, подхватывает под локоть, не давая уёну разбить лоб о леденющий кафель пола, замызганный чужими шагами. уён чертыхается снова, в колено стреляет, круги разбегаются активнее — всполохи заслоняют всё, упаковки и ценники, полки и перекладины, криво расставленные замороженные вафли, коробки с сухими хлопьями. уёну горько, у него печёт в гортани, ему хочется плакать. цвета мешаются, цвета ранят. — просто дыши, — говорит ёсан мягко, так мягко, как не разговаривает ни с кем другим. ёсан всегда по-особенному обходителен; его никто бы не назвал ласковым, кроме уёна; уён знает, что это высочайшее проявление его любви. — спасибо, — хрипит он. выпрямляется. колено дёргает. — раз ты благодаришь, значит, совсем тяжко, — хмыкает ёсан. — давай, соберись. соберись, соберись. дыши. уён моргает снова и снова, пока этикетки не перестают кружить, как на чёртовых аттракционах. осталось немного, вот он, стеллаж с напитками. первая попавшаяся под руку не подходит. ёсан молчит, но он обязательно попьёт из уёновой бутылки, так что уён выбирает фанту — ёсан любит фанту. упаковка чуть ребристая; этикетка липнет к коже. уён зачерпывает её почти вслепую, волочит в подрасслабленных пальцах — ёсан не лезет под плечо, следует шаг в шаг до кассы. у кассира под глазами темные мешки, в уёна — тоже. как же болит колено. пикает кассовый аппарат, уён едва не промахивается картой мимо терминала, его ведёт; кассир мог бы укорять, но ночная смена выжала из него эмоции, словно сок из лимона, и он только равнодушно ждёт, пока пройдёт процесс оплаты. уён опирается на кассовую стойку, не стесняясь позорно пошатываться — лучше так, чем упасть. «запью таблетку и станет полегче», — повторяет он себе. немножко, ну же. оплата проходит; уён подхватывает бутылку и торопится прочь, сужающимся взглядом пытаясь не потеряться среди стеллажей. его обступает шумная темнота, в ушах звенит — едва слышно, как ёсан желает кассиру хорошего вечера и скользит следом. автоматические двери разъезжаются, уён сумбурной тенью вываливается в душную летнюю ночь. вслепую, придерживаемый ёсановыми руками, садится прямо на ступени, лишь немного в стороне от входа, и неловко пытается открутить крышку. ёсан помогает и здесь. он всегда приходит на помощь — неявно, молча, ничем не обозначая свои действия. люди редко замечают доброту тех, кто о своей доброте не кричит. ёсан, стоит его поймать на заботе о ком-то, замирает, точно пойманный в свет фар олень, и теряется — ему неуютно, почему-то стыдно. уён перестал его благодарить, перестал причинять дискомфорт. научился выражать благодарность так, как ёсану нравится её принимать. поглаживаниями по лицу, похвалами, тараторничеством ни о чём, шумом и шутками рядом в тяжёлые периоды. поцелуями перед сном, поцелуями после сна, поцелуями в моменты меж сном и явью. когда они первый раз переспали, уёна разрывало от нежности — но ёсан впитывал каждую ее каплю, словно никогда не было ничего менее ценного, словно всё, что давал ему уён, самым ценным и было. бескорыстное желание отдавать, радость от возможности принимать — такой была их связь. уён не променял бы её ни на что в мире. газировка пузырится на языке, подкрашенная сахарная жидкость капает с подбородка, чуть задевая футболку. плевать, она и так промокла от пота, уёну душно и плохо. таблетка страшно горчит. наверно, со стороны он похож на наркомана. — вот видишь, — говорит ёсан, поглаживает по дрожащей от напряжения спине, не беспокоясь насчёт её сырости. — умница, ён-а, ты справился. скоро подействует. — ненавижу это, — сухо всхлипывает уён. давится затхлой жарой. — я знаю. — мне так больно. — я знаю. — это когда-нибудь пройдёт? ёсан вытягивает ноги. на нём любая одежда сидит аккуратно, как на коллекционной фарфоровой кукле; опрятный джентльмен, белокурый и элегантный. образ портят только спортивные кеды — старые, затасканные. уён подарил их на третью годовщину, полгода шарился по аутлетам в поисках именно этой модели: был уверен, что ёсану пойдёт. не ошибся. ёсану шло. вне зависимости от того, сидел он у круглосуточного супермаркета в два часа ночи или на соседнем сидении в рейсовом автобусе между пусаном и сеулом, возвращаясь с прекрасного отпуска. — врачи говорили, что к физической боли привыкаешь. возможно, будет ныть на погоду или после нагрузки, но в целом должно сгладиться. — ёсан убирает руку, становится холодно. его глаза грустные. конечно, уён выглядит жалко, но в ёсане нет укора, лишь печаль. — ты привыкнешь, ён-а. он не язвит, не шутит. уён задыхается, пульсация в ноге становится терпимее, но сердце осколками режет горло, щиплется в уголках глаз. — не думаю, что смогу привыкнуть, — хрипит он через силу. отсветы супермаркетных ламп удлиняют тени, спят автомобили на стоянке жилого дома. — я скучаю, ёсана, — голос дрожит. ёсан улыбается — мягко; протягивает ладонь, касается щеки; пальцы тёплые — сожалеет. — ты привыкнешь, ён-а, — говорит он ласково. — я не могу без тебя. — ты сможешь. обезболивающее действует понемногу, и вместе с успокоением тела постепенно теряется опора; размываются черты, тепло рассеивается, как утренняя дымка. уён цепляется пальцами за чужую рубашку, ему хочется плакать. — хватит терпеть приступы боли, лишь бы со мной видеться, долбодятел, — фыркает ёсан чуть смешливо. — мне не нравится, когда ты себя мучаешь. — настоящее мучение — это жить без тебя, — шепчет уён. не моргает, не дышит, боясь морок окончательно развеять. ссадливо ноет колено, отдаёт дробью в челюсти, виски стискивает каменными плитами. как там, на дороге. в пыли, копоти, стонах. в звуках капающего сбоку багрянца. — обещай, что научишься, — говорит ёсан, низкий бархатный голос оседает поверх воспоминаний, накрывая их одеялом из ошмёточных попыток справиться. — обещай, что тебя хватит, чтобы это преодолеть. — …я люблю тебя. ёсанова улыбка тает, он чеширский кот. — знаю. я тоже тебя люблю. и уён остаётся у супермаркета один. холодный шуршащий свет, рассыпанные по плитке сухарики из порванной упаковки, разветренный близ мусорки сигаретный пепел. колено дёргает — терпимо. тело устало ноет, веки липнут друг к другу, точно неразлучные любовники. уён не плачет, просто позволяет себе сжаться в комок, осесть дымом и тоской, закрыться увядающим цветком. однажды он это преодолеет. но не сейчас, не сегодня ночью, не у этого чёртового супермаркета в час, когда люди цепляются за самое важное. а пока эта боль — подъёмная цена, и уён продолжит её платить.