exit music for a film

У Шарля не занимает много времени нахождение видео. У Шарля не занимает это много времени потому, что он — причина отсутствия чемпионства Макса, и теперь никакой пятый титул не свисает с его шеи, как блестящее дополнение к его ровным зубам. Он смотрит видео несколько раз, ведь он — мазохист и все такое. Вслушивается в срыв в чужом голосе. То, как дыхание прерывается на произношении имени — почти самым нежным образом, каким Шарль его когда-либо слышал. Мягкий стук проносится по комнате и затем громкий «бип» открывания двери ключ-картой. Она открывается медленно, и Шарль смотрит, как Макс заходит с влажными, торчащими во все стороны волосами и сонными глазами. — Эй, — зовет Шарль, убирая телефон. Макс не отвечает. Он пересекает комнату длинными, широкими шагами, на ходу снимая футболку и шорты, волочится до кровати. Шарль двигается, теснится ради него, как и всегда. Передвигает их, пока лицо Макса не уткнуто в его плечо, а руки переплетены друг с другом, запутанные, словно линии на ладонях. — Мне кажется, я заболел, — жалобно говорит Макс, и Шарль мягко выдыхает, почти смеясь. — Ты обнял мою маму, несмотря на то, что она чихала, не переставая. — Будь здоров, — бубнит Макс. — Ты и о моей маме тоже говоришь вообще-то. Шарль улыбается в волосы Макса. Он выглядит, будто скоро заснет, но затем, внезапно, говорит: — Я изменился, да? Ох. Шарль отодвигается, чтобы взглянуть на лицо Макса, но под таким углом у него слегка скашиваются глаза, так что он сдается и снова прижимается щекой к макушке. — Ты про что? — Четыре года назад я бы уже с ума сходил. Ох. Шарль уклончиво хмыкает. Четыре года назад Макс выиграл первый титул. Четыре года назад он стал самой спорной фигурой в современном мотоспорте. Четыре года назад Шарль понял, какие аппетиты нужно иметь, чтобы выйти победителем. Два очка. — Прости, — тихо говорит он, и в этот раз Макс наклоняет голову назад, чтобы прищуриться в лицо Шарля. — За что ты, черт возьми, извиняешься? «За много вещей» — думает Шарль. За то, что не был достаточно хорош, за то, что едва ли является соперником, за– Ну. — Ты притащил это дерьмо на четвертое место, — сказал Макс с такой долей скептицизма, которая делает каждый разговор бессмысленным. — Без обид, но эта машина даже рядом с подиумом не стоит, и точно не с Макларен. Но. Но. — Так вышло, — продолжает Макс уже мягче. — Ландо выиграл. Ну и хорошо. Уже бессмысленно об этом думать. — Ты сократил разницу на сто очков, — фыркает Шарль. — На самом деле много о чем можно подумать. — Да, — говорит Макс. — Но было слишком поздно, этого не хватило. Выиграл бы пару гонок, сделал бы пару быстрых кругов. Если бы это, это, это — какая разница уже, а? — Если бы у моей мамы были яйца, то она была бы моим отцом — цитирует Шарль, и Макс смеется. — Ага, — говорит он так, так любяще, что Шарля сейчас затошнит. Он не заслуживает любяще. Он даже не особо и в чемпионате-то лидировал. Это могила, которая давно была вырыта, но — но не для Макса. Не для Макса, который должен был выйти из борьбы, но этого не произошло, который никогда не выйдет; шансы которого утекают в самый последний момент. — Осталось бы одно очко с быстрым кругом, — думает Макс, и Шарль хмурится, легонько пихая его в руку. — Оставь мне мои очки, ты, дьявол. Если будешь думать об этом еще, то я задушу тебя подушкой ночью. И украду всех твоих котов. И Нино. Макс бормочет что-то неприличное, пока Шарль их передвигает, чтобы накрыть одеялом и лечь спать. Макс моргает, когда чувствует ткань одеяла во рту, и на Шарля ни с того ни с сего накатывает чувство вины. — Ты, — он сглатывает. — Ты правда хочешь поговорить об этом? Макс смотрит на него. Его глаза яркие, но усталые. Он, наверное, уже до смерти наговорился о гонке со всеми журналистами и интервьюерами, крутящимися в паддоке. Шарль думает, придется ли ему когда-нибудь справляться со всеми чертовыми медиа. С тем количеством, с которым Макс справляется, во всяком случае. Но он уже привык. Четырехкратный чемпион и все такое. — Нет, — наконец говорит Макс. — Не сейчас. — Хорошо. Макс еще немного двигается, пока голова Шарля не утнута под его челюсть, а пульс стучит в нескольких дюймов от чужого рта. Его рот полон острых зубов и свешенного языка. Макс дважды сжимает его талию. Знакомое движение заставляет десна Шарля болеть. — Спокойной ночи, — бормочет Макс, уже наполовину спящий. — Спокойной ночи. Когда дыхание Макса выравнивается, Шарль продолжает думать. Он думает о контракте с Феррари, о годах, которые провел с ними и ничего не добился. Его глаза слезятся. Макс правда изменился, да, ведь он победил четыре раза. Ему нечего доказывать, если он этого не хочет, только то, что он становится лучше и лучше, в то время как все остальные страдают от приложенных усилий, чтобы забраться хотя бы на первую ступеньку карьерной лестницы. Но Шарлю нужно доказать всем миру. Что он голоден, по-прежнему, что его язык жаден до этого, и что его зубы только заострились за пройденные годы. Макс сопит. Он прижимает Шарля ближе к себе и расслабляется. Шарль по-прежнему голоден. Это его разъедает, прожигает плоть и кости, и продолжит разъедать пока не пройдет насквозь, затронет не только дерзость и сердце. Он знает, что потерял больше, чем команда, особенно его тренер, ожидавший этот сезон. Он правда не знает почему, за исключением, может– Может, он время от времени ест меньше, чем положено: когда тошнит от проигрыша и отставания от подиума, тошнит от сходов, когда голод рвется сквозь него, и его всего, блять, тошнит от того, как его недостаточно, чтобы дотащить эту чертову красную машину Феррари к подиуму, не говоря о победе. — Шарль? — Макс нежно сжимает его талию снова. Его голос грубый и царапающий, даже несмотря на то, что он проспал всего десять минут. — М-м, — говорит Шарль, закрывая глаза напротив тонкой кожи. Макс слегка отодвигается, и Шарль сжимает руки на его спине сильнее. — Не надо, — произносит он, как осколок, фрагмент. Макс сомневается, но расслабляется в чужой хватке. — Следующий год, — боромчет он. — весь следующий год будет твоим. Они говорили так о прошлом. И о позапрошлом, и до этого, и до этого. Почему не может быть после? После того, как выиграю чемпионат. После того, как выучусь говорить «Люблю тебя» без этих шипов внутри. После. Шарль моргает, и его ресницы влажные. Макс прижимает его ближе. Он не пытается заговорить. Шарль в любом случае не знает, что ответить. «Макс не врет», — крошечная, полная надежды часть его мозга откликается. Голос звучит ужасно знакомо, как Шарль раньше– Раньше. «Но Макс не знает всего» — спорит другая часть. Логическая часть. С тревожностью, с надумыванием, преувеличением. Шарль вздыхает медленно, медленно. — Я хочу выиграть, — шепчет он. — Так сильно, что это желание убивает меня. Макс не отвечает. Шарль знает, что он понимает. Понимает, ведь они одинаковые, они заострили зубы на одинаковых трассах, они — одни и те же звери. Они жаждут одного. Разница только в том, что Макс больше не изнурен этим. Вместо этого, дыра в его желудке растет вширь — расширяется для побед, чтобы он никогда не был доволен, никогда не был полон и мягок, а продолжал ставить новые рекорды, пока старых не останется. Шарль жаждал так долго. Он хочет выиграть ради своего отца. Ради Жюля. Эгоистично, наверное, но он хочет выиграть ради себя тоже. Может, еще одно отличие в том, что Шарль истекает кровью цвета rosso corsa, и что Макс, вне зависимости от количества попыток, никогда не узнает, как горячо она течет, как она оживляет его изнутри, несмотря на победу или проигрыш. Ведь Макс никогда не станет истекать так яростно. Ведь Макс победит в любом цвете. Шарль не понимал, что вонзал ногти в мягкую кожу поясницы, пока не прозвучал слабый, обиженный звук, и он тут же убрал свои руки, бормоча извинения. Но Макс протянул ладонь, чтобы положить чужие руки обратно. — Все нормально, — тихо говорит Макс. — Лучше так, чем ты будешь ранить себя. Ох. Не то чтобы– Не то чтобы Шарль занимался селфхармом или чем-то похожим, но иногда– То же самое, что с едой, да? Его бедра мягкие, скрытые одеждой, могут принять царапины от тупых-острых ногтей время от времени, также, как он может пропустить парочку приемов пищи, когда гонка прошла особенно плохо. Макс это заметил, когда они впервые занялись сексом. Он спросил про шрамы так заботливо, как и всегда, и Шарль не знал, как объяснить. В итоге он разрыдался. Еще одна вещь — первая, не меньше, — которую он испортил. — Нет — шепчет Шарль. — Я не хочу ранить тебя. Осторожно, Макс наклоняет их головы, чтобы посмотреть друг другу в глаза. — Тогда не рань себя. Будто это так легко. Будто Феррари ему позволят. Это даже не он, кто проиграл титул. Блять. — Прости, — Шарль дрожит. Макс обнимает его снова, намного крепче в этот раз. — Никогда не изиняйся за проигрыши, — тихо говорит он, понимая всё и ничего одновременно. — Извиняйся тогда, когда не пытаешься. За ошибки. Но не за других. Шарль плачет. В ту ночь, когда Макс Ферстаппен потерял пятый титул, Шарль плачет в его руках.

***

Когда Шарль просыпается, то все его лицо вспухшее и отекшее. Ладонь Макса нежно гладит его спину вверх и вниз, Шарля клонит в сон снова, но Макс замечает его пробуждение и осторожно переворачивает на спину, чтобы заглянуть в уставшие глаза. — Доброе утро, — говорит он. Шарль только скулит в ответ и зарывается лицом в подушку снова. Макс смеется и чихает. Слава богу, что не на Шарля, но он все равно бурно жалуется, когда Макс слепо тянется к тумбочке за салфеткой. — Ты правда заболел? — бормочет Шарль в подушку, и Макс отвечает новым чихом. — Может, такая близость к чемпионству — это плохая примета, — ворчит он. И затем– Всё нахлынуло обратно. Как Шарль провалил подиум, а теперь и чужой титул. Макс замечает. Конечно, он замечает. — Я закажу завтрак, — и его голос — нечитаемый. Он встает, и Шарлю холодно без него, но в ответ он просто сворачивается сильнее и не открывает рта. Холод — последняя из его проблем. Холод — это ничто, когда все и вся выскальзывают из рук. Он почти не слышит звонка в ресторан отеля и заказа. Или, может быть, он слышит, но ничего не проходит сквозь вату в ушах. Он хочет чувствовать себя нормально, думает Шарль со знакомой болью в животе. Он хочет быть хорошим. Достаточно хорошим для титула, достаточно хорошим для еще одного титула. Макс сбрасывает звонок, и его рука нерешительно оборачивается вокруг талии Шарля снова. Боже. Как давно он сомневался рядом с Шарлем? Когда он перестанет всё портить? Гонки и отношения, и чемпионов, и чемпионаты, и– Он плачет. Снова. — Schatje, — говорит Макс, сочуствующе. Шарль не примет его блядскую жалость. Он ничего не хочет, но одновременно хочет всего, ведь он жадный до мозга костей и никогда не отдохнет, не набив желудок. И он по-прежнему плачет. — Не плачь, schat, — просит Макс. — Будут другие чемпионаты. Да, и другие победители тоже. Может, Макс предпочтет кого-то из них вместо Шарля-неудачи. Может, ему следует уволиться на хорошей ноте. Как только эта мысль появляется, то она исчезает со следующим вздохом, ведь Шарль будет истерить и кричать, когда всё идет не так, но не уволится. Его отец ужаснулся бы. — Шарль, — зовет Макс. Шарль открывает глаза. Когда он успел их закрыть? Макс стоит на коленях перед ним на полу, перпендикулярно зрению. Он выглядит таким грустным. Шарль делает людей грустными. — Je suis désolé, — шепчет он, ведь не думает, что сможет проглотить слова на английском. Макс нежно гладит его волосы. — За что, милый? Шарль сглатывает. — Pour la course, — бормочет он. — Et le titre. Макс гладит его по волосам еще. — А на английском? — шепчет он. Шарль садится вместе с одеялом и туго оборачивает ткань вокруг плеч. Макс тоже встает и садится рядом с ним. — Прости, за то что не ездил лучше, — оцепенело говорит он. — И за титул. Макс пожимает плечами, так безразлично. Он не был бы таким же, язвительно думает Шарль. Он думает, что кидался бы и бросался, царапался и плакал, если бы отстал на два очка. — Это не твоя вина, — легко говорит Макс. — Но– — Никаких но, — Макс нежно поворачивает Шарля, чтобы посмотреть ему в лицо должным образом. — Почему ты ведешь себя так, будто отвечаешь за мою победу? Потому что он бы не выиграл сам, так что он может выиграть за кого-то другого, правильно? Но он не сможет так сказать ужасно жалостливому разочарованию на лице Макса, так что он равнодушно пожимает плечами вместо. Макс все равно делает такое выражение лица. — В один день, schat, — и затем замолкает. В итоге Шарль перебарывает себя и встает с постели, занимая себя завтраком. Он не такой уж и голодный, но Макс время от времени внимательно поглядывает на него, так что Шарль разделывает бедный круассан на кусочки и послушно засовывает их в рот под чужим присмотром. Когда он съедает половину и почти приканчивает с чаем, Макс спрашивает: — Что думаешь о новом регламенте? Они обязались, что не будут говорить о будущих сезонах до того, как закончат с нынешним. Шарль почти забыл, как легко Макс может двигаться дальше после сезона. Он пожимает плечами и терзает круассан немного больше. — То же, что и об этом, наверное, — он лжет. Новый регламент — полное дерьмо, и каждый гонщик об этом знает, но его машина, наконец-то, не такая. Он возьмет любые победы, которые сможет. Его круассан едва ли съедобный. — Я научусь водить эту машину. — А машина позволит тебе научиться? Шарль хочет сказать, что это глупый вопрос. Но вопрос — не глупый. — Феррари сделают машину, которая сможет хотя бы стартовать. — Ты так только надеешься, — отвечает Макс с большей колкостью, чем ожидал Шарль. Он сдается в битве с круассаном. — Феррари не будут слушать, что бы я не говорил, — вежливо отвечает он. — Так что мне говорить? Макс хмурится. От того, как дрогнули его губы, у Шарля щемит в груди. Шарль знает, о чем он думает. Еще Шарль знает, что Максу известно его мнение об увольнении из феррари и отказе от мечты rosso corsa, той самой, которая преследовала его, Жюля, и память об отце. Но Макс все равно продолжает говорить: — Ты знаешь, что каждая команда будет драться за такого гонщика как ты, да? — И все же, — говорит Шарль сквозь стиснутые зубы. — Команда с которой я сейчас не будет драться и за шанс победить. — Вот почему ты должен– — Нет. Тифози и преданность идут рука об руку. И Шарль — не просто фанат, он — все фанаты вместе взятые, он — это воплощение красного моря, и он думает, что это, возможно, его самый большой недостаток. Макс решает, что разговор должен закончиться здесь. Он очищает тарелки, наконец сжаливается над бедным круассаном и небрежно складывает тарелки одну на другую. — Нам нужно съездить куда-нибудь, — беспечно говорит Шарль, смотря как чужие ладони ловко складывают столовые приборы и пустые стаканы. — Лыжи, может быть. — Ты ужасен в лыжах. — Ты тоже, — дерзит Шарль, что объективно — не правда, и оба заявления — ложь, и да, он следит за охренеть-какими-случайными побочными квестами Ред Булла, но подшучивать — легче, чем что бы сейчас, блять, не происходило. — Да, хорошо — Макс заканчивает со своей слегка неустойчивой грудой посуды и откидывается на спинку дивана. — Ты разве не делаешь эти тренировочные сборы в горах? Правда хочешь повеселиться? — М-м-м. Справедливо. Может где-то, где больше солнца тогда, — Макс кривит лицо. — Только если я не сгорю снова. — Ах, почему нет? Mon petit homard. Макс хмурится на него. — Я знаю французский достаточно хорошо, putain. — У-у, у лобстера есть клешни. — Ты, придурок, — Макс вытаскивает подушку из-под спины и швыряет ее в Шарля, едва не задевая голову. — Tu connard! — Шарль вскакивает со своего места, и они дерутся, как дети. Шарль визжит, когда Макс чуть не откусывает ему пальцы, а Макс хрипит, когда Шарль тычет ему локтем в ребра. В итоге Шарлю удается обхватить Макса локтем за шею и надавить с такой силой, что Макс смущенно вскрикивает и ударяет его по руке в знак поражения. — Ха! — вскрикивает Шарль, как ребенок. — Ты не можешь выиграть всегда, Ферстаппен, — он освобождает чужую шею, но Макс уже поворачивался, чтобы посмотреть на него. Выражение его лица — внезапно мрачное. — Нет, — мягко отвечает он. — Не могу, — он выскальзывает из их позы, похожей на кренделек, и смотрит Шарлю в лицо. — Почему ты так расстроен насчет моего проигрыша? Только честно. Шарль пробует невысказанные слова на вкус. Он мог бы их смягчить, чтобы они вышли круглыми и чистыми, как жемчужины, или мог сказать как есть, чтобы они задели, поцарапали на пути. Его язык как будто весь вспухший. — Это должен был быть кто-то из нас, — в итоге говорит он. — Если не я, то ты, хотя бы. Макс хмурит брови. — Ты не думаешь, что Ландо заслуживает этого? — Я думаю, что его машина заслуживает этого, — беззаботно говорит Шарль, а потом повторяется. — Это должен был быть кто-то из нас двоих. Я в 2022, если бы у Феррари появилось желание побороться. Что-то смягчается в Максе и его складке меж бровей. Теперь он понимает, возможно. Может, он понимает, что Шарль не восхваляет его как Бога, но Макс хорош, и его имя выкраино в истории мотоспорта для будущих поколений, и может боги не проигрывают или выигрывают, но богам нужны последователи. «У него есть оранжевая армия, — думает Шарль, — а могло быть намного больше». Они должны были выиграть вместе. «Будут и другие», — кто-нибудь неизбежно скажет, но Шарль хотел эту. Он хочет их всех, как какой-нибудь капризный, избалованный ребенок, хочет их со всей жадностью, описанной в Библии. Он хочет, он жаждет. Макс в этот раз не делает пустые обещания. Возможно, в этот раз он знает, что слова — это ничто, кроме пепла и воздуха. Он заключает Шарля в объятия, и они сидят вместе, наблюдая за рассветом.