Эксперимент с неожиданной реакцией

Панталонне вошёл в лабораторию ровно в 16:00, как договаривались. Дотторе всегда требовал пунктуальности — у него почасовая роспись экспериментов, и если ты опаздываешь, он может взорвать что-нибудь назло. На этот раз он и правда что-то взорвал. Зелёный дым ещё не рассеялся полностью. В воздухе пахло озоном, горелой медью и чем-то сладковатым. А посреди этого хаоса, облокотившись на стол, стоял сам Дотторе. Живой. Целый. Но... — Ты... — начал Панталонне, и голос его слегка сел. — Не начинай, — глухо ответил Дотторе, не оборачиваясь. Потому что на его голове были уши. Серые, пушистые, с розоватыми кончиками. Хвост такого же оттенка медленно двигался из стороны в сторону — нервно, как маятник. Рост не изменился. Дотторе оставался высоким, широкоплечим, опасным. Только с кошачьими ушами. И эти уши сейчас были прижаты к голове так сильно, словно он пытался спрятать их внутрь себя. — Это временно, — сказал Дотторе, и в голосе его клокотала злость на себя. — Рассосётся через четыре-пять часов. Формула уже есть, просто нужно время на метаболизм. — Понятно, — медленно произнёс Панталонне. Он закрыл дверь. Запер на засов. Это Дотторе заметил краем глаза и напрягся. — Ты чего... — Иди сюда, — сказал Панталонне тем голосом, который обычно использовал в переговорах, когда уже решил всё за другую сторону. Дотторе наконец обернулся. Его глаза — жёлтые, вертикальный зрачок, — расширились. — Ты серьёзно? Я сейчас не в том состоянии, чтобы... — Я вижу, в каком ты состоянии. — Панталонне не двигался с места, но его взгляд медленно прошёлся по Дотторе сверху вниз: уши, лицо, шея, плечи, грудь. Задержался на том, как часто он дышит. Как нервно бьёт хвост по голенищу сапога. — У тебя стрессовая реакция. Тебе нужно успокоиться. — Мне нужно, чтобы ты ушёл, — отрезал Дотторе, но хвост выдал его — обвился вокруг собственной ноги, как будто искал опору. Панталонне сделал шаг. Второй. Третий — и вот он уже стоит вплотную, глядя на Дотторе сверху вниз. Между ними нет расстояния. — Твои уши дрожат, — сказал он тихо. — Они не... Панталонне поднял руку и медленно — очень медленно, давая Дотторе возможность отдёрнуться, — коснулся пальцами кончика левого уха. Дотторе выдохнул. Шумно, со свистом, и из его горла вырвалось короткое «мр-р-р», от которого он сам побелел. — Только не говори, что это был спазм голосовых связок, — прошептал Панталонне, и его губы изогнулись в опасную, редкую улыбку. — Это... биологический рефлекс, — выдавил Дотторе, пытаясь отстраниться, но Панталонне второй рукой взял его за пояс и не пустил. — Не имеет значения... — Имеет, — сказал Панталонне. И провёл пальцами от основания уха до кончика, медленно, чуть с нажимом. Дотторе вздрогнул всем телом, и его хвост сам собой обвился вокруг бедра Панталонне — тёплый, пушистый, требовательный. — Ты меня обнимаешь хвостом, — констатировал Панталонне, и в голосе его появилась хрипотца. Та самая, которую Дотторе научился распознавать за годы их... сотрудничества. — Хвост живёт своей жизнью, — прошипел Дотторе, но его собственные руки уже вцепились в отвороты пиджака Панталонне. Уши перестали быть прижатыми — наоборот, развернулись вперёд, ловя каждый звук. Каждый вздох. Панталонне придвинулся ещё ближе. Теперь они дышали в одно лицо. Он продолжал гладить ухо — медленно, нежно, сводя с ума, — а свободной рукой опустился ниже, на талию, и надавил, прижимая Дотторе к себе. — Чувствуешь? — спросил он совсем тихо, почти одними губами. Дотторе почувствовал. И его хвост резко дёрнулся, затянулся туже, а из груди вырвалось не мурлыканье даже, а низкий, вибрирующий стон. — Ты специально, — выдохнул Дотторе, вжимаясь в него, потому что ноги больше не держали. — Ты просто пользуешься моментом... — Конечно, — Панталонне наклонил голову и коснулся губами его уха — самого краешка, там, где шёрстка была тоньше. Дотторе выгнулся дугой. — Я не упущу такую возможность. Ты сам сказал: «рассосётся через четыре-пять часов». — Это... не повод... — Дотторе уже не мог говорить связно. Потому что Панталонне гладил его везде — по ушам, по спине, по хвосту, по пояснице — и везде было слишком чувствительно, слишком хорошо. Каждое прикосновение отдавалось искрами под кожей. — Повод, — поправил Панталонне, и его голос опустился до бархатного, почти опасного шёпота. — У тебя период повышенной ласковости. Биологический рефлекс. Было бы жестоко оставить тебя одного. — Ты... извращенец... — А ты котёнок. — Панталонне отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Дотторе в глаза. Зрачки у того были расширены, дыхание сбитое, губы приоткрыты. Уши дрожали, хвост сжимал его бедро так сильно, что останутся следы. — Мой котёнок. На ближайшие четыре часа точно. Дотторе хотел сказать что-то едкое. Оскорбительное. Уничтожающее. Вместо этого он притянул Панталонне за воротник и уткнулся лицом в его шею — там, где бился пульс, — и громко, совершенно беззащитно замурлыкал. Панталонне прикрыл глаза и выдохнул. Его собственное дыхание сбилось. И то, что он чувствовал сейчас, сложно было назвать просто «возбуждением». Это было что-то большее. Более тёмное. Более жадное. Он подхватил Дотторе под бёдра — тот оказался на удивление лёгким в этом состоянии — и усадил на край стола, между пробирок и разбросанных бумаг. Хвост немедленно обвился вокруг талии Панталонне, притягивая ближе. — Четыре часа, — повторил Панталонне, нависая над ним. — Успеем. Дотторе поднял на него мутный, кошачий взгляд и вместо ответа потёрся щекой о его подбородок. Это был самый громкий ответ из всех возможных. Панталонне не спешил. Это всегда бесило Дотторе — его манера растягивать удовольствие, будто они не на взведённом курке, а на чаепитии у императорской семьи. Но сейчас, с этими дурацкими ушами, с хвостом, который жил своей жизнью, с телом, которое слушалось инстинктов, а не разума — сейчас Дотторе был не в том положении, чтобы диктовать скорость. — Ты дрожишь, — заметил Панталонне, проводя большими пальцами по внутренней стороне его бёдер. Дотторе сидел на лабораторном столе, сдвинув пробирки куда-то в сторону минуту назад, и теперь пытался сохранить лицо. — Это холодно. — Здесь двадцать три градуса. — Моя терморегуляция нарушена из-за эксперимента, — выдохнул Дотторе, но вышло слишком с хрипом, потому что Панталонне в этот момент провёл ладонью по его хвосту — от основания до кончика, медленно, чувственно. Из горла Дотторе вырвался звук, которого он себе никогда не простил. — Пан… — Тихо, — Панталонне наклонился и поцеловал его в уголок губ — почти целомудренно, дразняще. — У нас есть время. — У нас четыре часа, и я хочу, чтобы ты уже… Что он хотел? Дотторе сам не знал. Потому что Панталонне в этот момент прикусил кончик его уха — совсем легонько, едва ощутимо — и все слова вылетели. Хвост сам собой обвился вокруг талии Панталонне, притягивая ближе. Пальцы Дотторе вцепились в его пиджак, сминая дорогую ткань. А уши — эти проклятые кошачьи уши — прижались к голове, потому что каждый вздох Панталонне теперь отдавался в них громом. — Ты невероятный, — прошептал Панталонне, отстраняясь ровно настолько, чтобы расстегнуть его рубашку. Пуговицы поддавались с тихим щелчком, открывая грудь, ключицы, шею. — В таком виде… весь на грани. Одно прикосновение — и ты мурлычешь. — Я не… — начал Дотторе и задохнулся, потому что Панталонне провёл языком по его шее — от яремной ямки до мочки уха. Мурлыканье вырвалось против воли. Громкое, низкое, вибрирующее всем телом. Дотторе зажмурился от стыда — и от наслаждения, потому что тело уже не слушалось, плавилось, поддавалось. — Ты сам меня сюда посадил, — прошептал Панталонне, расстёгивая его брюки. — Сам обвил хвостом. Сам просил, между прочим. — Я не просил, — выдохнул Дотторе, но бёдра сами приподнялись, помогая стянуть ткань. Хвост нервно бил по столу. Уши дрожали. — Твоё тело просит, — поправил Панталонне и накрыл его поцелуем — глубоким, властным, без права на возражение. Дальше Дотторе запоминал урывками. Панталонне умел быть нежным, когда хотел — мучительно нежным, растягивающим каждое движение. Сейчас он не торопился. Он гладил уши, пока Дотторе выгибался под ним, и шептал что-то низкое, ласковое, от чего хотелось провалиться сквозь землю — и одновременно провалиться ещё глубже в него. — Ты мой, — сказал Панталонне, входя в него медленно, до последнего сантиметра. — Весь. С ушами, хвостом и этим твоим безумным взглядом. — Не… твой… — выдохнул Дотторе, но хвост обвил запястье Панталонне и не отпускал. Уши развернулись вперёд — слушали. Ловили каждый шёпот. — Твой организм говорит иначе, — усмехнулся Панталонне и начал двигаться. Это было уже слишком. Слишком глубоко, слишком чувствительно — каждое движение отдавалось во всём теле, в хвосте, в ушах, в пальцах, которые царапали спину Панталонне сквозь рубашку. Дотторе не мог молчать — из него вырывались то мурлыканье, то стоны, то короткое «быстрее», то «не смей останавливаться». — У тебя четыре часа, — повторил Панталонне, наклоняясь и кусая его за плечо, оставляя след. — Я не собираюсь торопиться. — Я убью тебя, — простонал Дотторе, выгибаясь навстречу. — Как только превращусь обратно… — Убьёшь. — Панталонне поймал его рот в поцелуе, заглушая следующий стон. — Но сначала кончишь. Несколько раз. Дотторе кончил в тот же момент — от его голоса, от слов, от того, как уверенно Панталонне входил в него, удерживая за хвост. Кончил с криком, которого не стыдился только потому, что в лаборатории звукоизоляция. И Панталонне, почувствовав, как его сжало со всех сторон, последовал за ним — с тихим, удовлетворённым выдохом в шею. Они лежали на столе, среди сдвинутых пробирок, в разорванной одежде. Хвост Дотторе всё ещё обнимал талию Панталонне. Уши обвисли — уставшие, довольные. — Три с половиной часа осталось, — сказал Панталонне, не двигаясь. — Заткнись, — прошептал Дотторе, утыкаясь ему в плечо. И замурлыкал. Громко. Бессовестно. Панталонне улыбнулся и погладил его по загривку. Они успели ещё два раза. И душ. И почти вернули Дотторе человеческий вид — почти, потому что хвост исчез только через четыре часа двадцать минут. Лишние двадцать минут Панталонне решил не комментировать. Дотторе тоже. Какие ещё пейринги делать? 😜 надеюсь вам зашло 🫠