Стадии принятия

      Осень в Нокфелле выдалась поистине суровой. Проливные дожди создавали атмосферу уныния, солнце давным-давно скрылось за хмурыми тучами, а непрекращающиеся грозы словно разрывали сердце и душу громогласным рёвом. Сырость и серость, что продолжались уже целую неделю кряду, словно влияли на людей, подвергая их кажущейся бесконечной меланхолии.       Ларри Джонсон сосредоточенно водил кистью по холсту, сидя в комнате своей собственной квартиры. Он уже давно съехал от матери, присмотрев себе местечко на втором этаже, по соседству с Чарли Мэнсфилдом. Конечно, слышать через стенку писк телевизора, по которому без перерыва крутились серии «Поняшек-Блестяшек», было невыносимо. Ларри порой задавался вопросом, как этому жирному ублюдку не надоедало каждый день смотреть одну и ту же передачу? Тем не менее, звуки цоканья копыт и визгливого ржания порой сменялись мелодичными взмахами волшебных палочек или детскими песенками, что раздражало не меньше. Благо, наушники с завывающим в них треком любимой метал-группы помогали правильно настроиться на нужный лад.       Рисование шло очень туго. Ларри водил по холсту кистью, щедро смоченной чёрной краской, и хмурился с каждым движением всё сильнее. Он нервно дёргал коленом в процессе, отчего табурет под ним тихо поскрипывал. От каждого неловкого движения сильнее пачкались руки в краске, но все эти ощущения словно стали неотъемлемой частью его натуры. Неугасающая тревога разъедала его изнутри, и он пытался всячески отвлечься, перебить это, закрасить чёрным каждый уголок своей собственной души, но выходило скверно.       В голове — миллиард мыслей, одна мрачнее другой. Чем больше он думал, тем сильнее дрожали его руки и тем глубже он погружался в липкий омут собственных воспоминаний.       « — Эй, ты так кисть к чертям сломаешь, — раздался в голове тёплый голос, и Джонсон повернулся на звук, будто слова доносились откуда-то поблизости. Сердце жалобно пропустило удар, сжимаясь с острой болью. Сал сидел неподалёку в кресле-мешке, настраивая свою гитару, подключённую к усилителю звука. — В чём дело, Пикассо? Снова творческий кризис?»       « — Никак не могу понять, чего хочу от этой картины, — Ларри досадно почесал бородку, вновь вернув взгляд на картину и ухватившись рукой за край холста. Большой палец прошёлся по шероховатостям засохшей краски. — Мне нужно закончить к следующей зиме, чтобы успеть к выставке, но я даже не знаю, какой сюжет хочу донести в этой серии. Нужно пять картин, чел! А я уже месяц не могу даже первую придумать…»       « — Хм… – настроив гитару и проведя пальцами по струнам, Сал успокоил Джонсона, в один момент обратив его внимание на себя. Из усилителя разлилась медленная мелодия, явно сымпровизированная гитаристом. — Скажи, что ты знаешь о стадиях принятия?»       « — Ну… Есть отрицание, гнев, торг, депрессия и вроде как само принятие, — задумчиво перечислил Джонсон. — Хах, по крайней мере, это всё, что я запомнил, пока дрых на парах по психологии ещё в универе. А чё такое?»       « — Подумай об отрицании. Вспомни, когда Эшли сказала тебе, что переезжает в другой город, и ты целую неделю отказывался говорить с ней на эту тему, лишь бы не расстраиваться, — мелодия, выдаваемая Салом, постепенно приобретала минорные оттенки с примесью чего-то тревожного. Ларри завороженно наблюдал за ним: ловкие изящные пальцы, перебирающие гитарные струны, мягкие лазурные волосы, лоснящиеся на его плечах, и неизменные шрамы на правой половине лица. Джонсон привык к этому виду уже очень давно, особенно с тех пор, как они начали жить под одной крышей. За одной дверью. Уже одиннадцать лет прошло на тот момент. Вдохновение постепенно возвращалось к металлисту, и он, пронзённый идеей, словно стрелой, вернулся к холсту».       Джонсон бросил несмелый взгляд на давно завершённую картину, что стояла в углу комнаты. Яркий пейзаж с живописной природой привлекал и манил своей жизнерадостностью, но чёрная фигура посреди благоухающего сада перетягивала всё внимание на себя, портя ощущение лёгкости и отягощая композицию. Так Ларри Джонсон ощущал «Отрицание».       И тем же самым он занимался прямо сейчас.       Отрицал свою реальность.       Избегал её.       Взгляд тут же упал и на вторую картину, рядом с первой. Джонсону она очень нравилась. Две абстрактные сущности, абсолютно противоположные друг другу во всём, сливаются и трансформируются в центре композиции, образуя нечто новое, приходя к определённого рода согласию. В уголке прозрачным скотчем была приклеена бумажка с подписью «Торг».       Ларри часто думал о том, что случилось бы, поступи он в тот или иной момент иначе. Как повернулась бы судьба, если бы он выбрал университет подальше от Нокфелла? Где бы он был сейчас, если бы съел на завтрак блинчики вместо омлета? И что бы произошло, если бы в один день он, вместо послеобеденного сна, съездил вместе с Салом по его делам? Если бы он сам сел за руль? Если бы...       Перед глазами вспышками пронеслись неприятные воспоминания, отражаясь острой болью в висках, и Ларри поднялся с насиженного места, чуть не опрокинув табурет. Пора сделать перерыв на чай. Он выбрался в коридор, потирая лоб, и его взгляд ожидаемо зацепился за музей семейных фотографий, что занимал почти всю стену над спинкой дивана. С теплотой он смотрел на общее фото Фишер-Джонсонов, на фото с выпускного из школы со всеми друзьями, и на фото с экзамена Сала на водительские права. Он тогда сдал с третьего раза. Ларри подкалывал его этим ещё много лет, пока вождение не перестало быть поводом для шуток.       Самые важные изображения стояли в рамках на тумбочке у дивана. Одно из них — Сал и Ларри сделали на первом свидании, когда Джонсон испачкал арендованный костюм в соусе, а Фишер абсолютно нелепым образом зацепился вилкой за протез и чуть не сломал его пополам. А второе... Это было пять лет назад. Они оба в белых костюмах на фоне прекрасной цветочной композиции. Ларри до сих пор помнит, как они шли к алтарю под песню, которую они с Салом выбрали единогласно.       От всего этого начинало тошнить. Подойдя к тумбе, Ларри зацепился пальцами за раму последней фотографии, намереваясь опустить её стеклом вниз и не отвлекаться на некогда счастливые лица, но… Нет. Нет, пока что он к этому не готов. Он снова просто оставил всё как есть, отступая на кухню и предпочитая просто поменьше смотреть в эту сторону.       Одной рукой он приподнял за ручку металлический чайник, одиноко стоящий на плите. Покачал его, прикидывая, хватит ли в нём воды на одну кружку и, удовлетворённо кивнув, вернул на своё место.       Взгляд Ларри почему-то упал на низенький холодильник, издающий звуки жалкого умирающего существа. Казалось, это устройство было самым старым не то что в его квартире — во всем мире. Однако, душой Джонсон тяготел ко всему старому, оттого и улыбался всякий раз, вспоминая, как они с Салом тащили эту развалину с помойки, целую неделю выводили из неё вонь и еще столько же времени потратили на ремонт.       Его собственный живот вдруг недовольно заурчал. Завтрак и обед Ларри непредумышленно пропустил, как и вчерашний ужин, но сейчас, для продолжения упорной работы над картиной, ему было необходимо вернуть ясность ума. За ветхой дверью холодильника шаром покати – пара пачек разных соусов, засохшая в углу одной из полок зелень, две-три почерневших картофелины и недоеденная с позавчера лапша быстрого приготовления с торчащей из картонного лотка вилкой, что наверняка прилипла и стала частью отвратительной массы. Ларри даже смотреть внутрь не хотел, не то что доедать. Упаковка недоеденной лапши отправилась в мусорку вместе с вилкой, почерневшие ветки некогда свежего укропа составили ей компанию в переполненном ведре. Значит, решено.       Придётся выйти на улицу.       Наскоро одевшись в первое, что попалось под руку, и собрав мусор, Ларри вышел из квартиры, запер дверь ключом на два оборота и повернулся. Первым, что озарило лицо Джонсона, была не лампа в коридоре, а огромная голограмма прямо в проходе. Красивый полупрозрачный баннер гласил: «Еда. Быстро. Без лишних слов». Эту же фразу вторил приятный женский голос, доносящийся из динамика проектора. Буквы переливались и плыли внутри баннера, а голограмма доброжелательного молодого человека, казалось бы, должна вызывать лишь доверие. Такой эффект она несомненно воспроизводила на его соседку по этажу, миссис Пакертон, которая регулярно пользовалась доставками, чтобы не ходить далеко. Это ведь гораздо удобнее. Но Ларри прошёл сквозь изображение, будто там ничего и не было. Для него всё это было лишено смысла. Ему казалось, что он может запросто сломать устройство проектировки, если только из динамика донесётся ещё хоть слово.       На подходе к лифту взгляд металлиста упал на квартиру 202, в которой когда-то давно жил его старый друг детства — Тодд Моррисон. Уже как лет восемь назад этот парень переехал в частный дом в километре от апартаментов Эддисона вместе со своим бойфрендом. Раньше Ларри часто с ним общался, Тодд был одним из самых близких его друзей. Но с недавних пор их взаимодействие постепенно сходило на нет.       Пару недель назад Тодд снова ему звонил с очередным предложением встретиться, поговорить. В уже привычной манере сославшись на сильную занятость, Ларри пообещал перезвонить. Один день сменял другой, но Джонсон так и не сдержал своё слово.       Вскоре Тодд перестал ему звонить.       Как перестала звонить Эшли.       Как перестала звонить мама.       С Джонсоном вообще никто больше не общался. И Джонсон тоже ни с кем не общался.       Одиночество он всегда любил. Никто не мешал, не трещал над ухом, не отвлекал в ответственные моменты. Но сейчас этой пустоты стало словно слишком много. Тишина уже не расслабляла его, а давила на уши оглушительным рокотом, заставляя сильнее стискивать зубы до хруста в челюсти.       На улице Ларри первым делом отправил мусорный мешок в старый, ржавый, погнутый временем и редкими ураганами железный бак. Он стоял здесь словно для него одного. Рядом — блестящий, чистый и красивый миниатюрный центр по переработке мусора. Такой был закреплён за каждым многоквартирным домом в городе. «Банки на переработку!» – гласила с очередного голографического баннера красивая леди в зеленом костюме приятного оттенка. У Ларри задёргался глаз.       Дождавшись у края тротуара, пока через переход пролетит авиа-автобус, Джонсон невольно вжал голову в плечи. Его взгляд зацепился за чёрного ворона, гаркающего с верхушки старого фонарного столба. Этот вид помог ему слегка расслабиться — хоть что-то в этом мире остаётся ему привычным и родным. Но счастье длилось недолго: птица улетела по своим делам, оставив Ларри один на один с голограммами и безликими прохожими, взглядами полностью погружёнными в невесомые полупрозрачные гаджеты.       — Вот бы и я был вороном, — с досадой заворчал Ларри, пнув мелкий камушек под ногами и наконец перейдя через улицу, когда транспорт соизволил пропустить пешеходов.       На подходе к супермаркету металлист ненадолго остановился. Перед ним стояло чистое здание, вокруг не было ни намёка на мусор или вредителей, которые растаскивали бы остатки еды из контейнеров. А раньше здесь стоял сомнительный магазинчик, где продавали пиво после коменданского часа, а со стороны служебного входа обязательно валялся кто-то пьяный. Нередко они с Салом, прогуливаясь мимо этого заведения после школы, замечали енотов, разоряющих мусорку. Сейчас, конечно, здесь стало безопаснее, этого Ларри не мог не признать. И это его жутко бесило.       На входе механический голос попросил его отсканировать подкожный чип. Сейчас у всех такие были. Миниатюрные, они вкалывались под кожу, оставляя на плече выпуклость не крупнее сахарной песчинки. Джонсона буквально заставили внедрить в себя такую хрень: сейчас она заменяла и удостоверение личности, и паспорт, и карту для безналичного расчёта, и даже его личную платёжную историю. Он прошёл мимо терминала, пихнув плечом стойку и быстро подхватив продуктовую корзину, но этого было достаточно.       — Добро пожаловать, Ларри, — идеальный звук из динамика прозвучал за его спиной с наигранным дружелюбием. Металлист цокнул себе под нос, закатив глаза.       С какой радости кусок отполированного металлолома знает о нём больше, чем он сам?       На фоне стерильности супермаркета Ларри выглядел грязным пятном, которое срочно надо оттереть. Помещение сияло подобно белой зиме, и сюда уж точно не вписывался угрюмый мужчина в грязных джинсах, поношенных ботинках и толстовке, испачканной то тут, то там в краске. Запах скипидара, смешанного с дешёвым дезодорантом, от него разносился так сильно, что посетители в паре метров позади отшатывались или выбирали пойти в другую сторону.       На прилавках каждый продукт выглядел, как в рекламе. Экзотические фрукты будто пластиковые, мясо слишком идеальное, словно отрезали от живой коровы пять минут назад. На каждой индивидуальной упаковке виднелся персональный голографический срок годности с точностью до секунды.       Джонсон не хотел заморачиваться. Он должен был как можно скорее вернуться к написанию картин, поэтому времени на готовку не оставалось. Обычные гренки подойдут идеально. Торопливо проходя между прилавками, Ларри скидывал в корзину свежий хлеб, яйца, молоко в бумажной упаковке. Еще взял пачку обычного чёрного чая, самого дешёвого, который только есть в отделе. Соль дома есть, подсолнечное масло тоже, поэтому, не теряя времени, Джонсон перешёл к своей самой любимой части.       Касса.       Дождавшись своей очереди среди людей, которые то и дело на него косились, Ларри встал перед голографической сотрудницей магазина. Выложив продукты в отведённом для них месте, прошла лишь доля секунды, как система отсканировала их и вывела сумму на дисплей.       — Добрый день, Ларри. С вас шесть долларов и пятьдесят центов. Желаете оплатить со своего счёта? — голограмма миловидной девушки смотрела на него с искренним обожанием, но Джонсон смотрел лишь сквозь полупрозрачное лицо.       Он достал из кармана помятую пятёрку, а сверху небрежно высыпал горсть монет. Одна из них с весёлым звоном закатилась под сканер, и голограмма на пару секунд подвисла. Ларри наконец-то улыбнулся. Не доброжелательно, а с явной долей злорадства.       — Приношу свои извинения, но система не рассчитана на монеты. Пожалуйста, проведите безналичную оплату, — вновь доброжелательно повторила голограмма.       — Нет, для тебя только наличные, — упрямо настоял Ларри. Позади него в очереди кто-то начал возмущаться.       Джонсон прекрасно знал, что без его разрешения система не считает данные банковского счёта с чипа и не проведёт оплату сама. Пусть он потратит на это чуть больше времени, зато уйдёт в приподнятом настроении.       — Поняла Вас, Ларри, — кивнула голограмма, а затем от сканера начал исходить весьма характерный писк.       Через несколько секунд откуда-то со стороны служебных помещений вышел старик. Несмотря на преклонный возраст, он двигался довольно бодро. Не бежал, но всё же торопился. Увидев Ларри, он измученно простонал и заметно сбавил ход. Разбираться с этим снова он явно не очень хотел.       — Опять ты, Джонсон, — со вздохом покачал головой мужчина, поправляя очки на сморщенном носу. Ларри лишь с улыбкой пожал плечами.       — Привет, мистер Габри.       — Стив, посетитель желает оплатить наличными, — вклинилась голограмма.       — Отдохни пока, я с ним сам. Он свой, — хмыкнул Стив, простым жестом руки переведя голограмму в спящий режим и заняв стул, на котором «сидела» электронная сотрудница.       Как только проекция пропала, у Ларри тут же отлегло. Он опустился к полу, поднимая упавшую монетку и протягивая её Стиву, уже пересчитывающему деньги.       — Я тебе поражаюсь, Ларри, тебе же всего тридцать два года, а не девяносто! За десяток лет можно было бы и привыкнуть к новым технологиям, — не отвлекаясь от счёта монет, он читал лекцию с тёплой родительской интонацией.       — Такое не по мне. Раньше было лучше, — Джонсон звучал отрешённо. — Раньше у меня хотя бы было право решать, кто и сколько информации обо мне знает. А сейчас каждая железка чуть ли не в трусы мне лезет.       — Могу понять твой скептицизм, но от прогресса никуда не спрячешься. Даже такой старик, как я, это понял. А ты, Джонсон, упрямый баран, — Стив скрипуче рассмеялся, открывая кассу и разгоняя из лотка для монет облачко пыли. Разложив все деньги по своим местам, он провёл оплату вручную и протянул Ларри одну оставшуюся от общей кучи монетку. Кажется, под сканером побывала именно она. — Твоя сдача, Ларри. Хорошего тебе вечера.       — И вам, мистер Габри, — Джонсон быстро сложил свои покупки в бумажный пакет и поспешил наконец вернуться домой.       Дверь его квартиры словно блокировала весь этот информационный поток снаружи. Тишина, родной запах старых обоев, всё именно так, как двенадцать лет назад, когда он только-только въехал в эту квартиру вместе с Салом. Или как тридцать два года назад, когда он только родился. Внутри его квартиры всё осталось по-прежнему.       Положив пакет с продуктами у плиты, Ларри засучил рукава. Времени было немного, так что он быстро смешал несколько яиц с молоком, отрезал от хлеба десять кусочков, поставил на газ сковородку и чайник. Руки словно делали всё сами. Приготовлению этих гренок его научила мама ещё в детстве. Лиза Джонсон гордилась тем, что её сын с таким интересом подходил к готовке.       Жаль только, что сейчас она уже не испытывала по отношению к нему той же гордости.       И вот сейчас, когда первые кусочки хлеба, смоченные в смеси яиц с молоком, отправились на сковороду, по квартире распространился до боли знакомый запах. Ларри вспоминал, как готовил то же самое блюдо для них с Салом в день переезда в качестве перекуса. Повсюду коробки с вещами и они, оба уставшие настолько, что не стали даже искать вилки и ножи — просто съели эти гренки руками, чуть ли не со сковороды. И с тех пор каждое утро воскресенья начиналось одинаково: гренки, горячий кофе и двое на кухне.       От воспоминаний аппетит разыгрался ещё сильнее. К счастью, готовка в целом отняла всего лишь полчаса, Ларри съест это даже быстрее. Для чая он взял с верхней полки навесного шкафа первую попавшуюся кружку, однако, рассмотрев её, чуть не выронил из рук. Это его кружка. Вот тот самый скол, вот кусок облупившейся печати. Ларри думал, что его вещей больше не осталось. Но делать было нечего — все остальные кружки занимали почётное место в мастерской.       Тратить много времени на перекус Ларри тоже не стал. Он буквально вывалил в себя все гренки, практически их не жуя, и запил сладким чаем, настолько горячим, что металлист чуть не сжёг себя изнутри. Суетливо он принялся мыть тарелку и кружку, чувствуя откуда-то издалека отголоски вдохновения, как вдруг…       Раздавшийся щелчок дверной ручки вывел его из рутины. Забавно, что ему даже не нужно было смотреть, кто пришёл, чтобы понять, что это Сал. Но он принципиально не стал смотреть, даже из вежливости. Делая вид, что мытьё посуды сейчас — это самое важное в жизни занятие, он с усердием тер несчастную тарелку, словно хотел проделать в ней дыру.       Он услышал глубокий вдох со стороны. Сал явно почувствовал запах недавней готовки. Фишер помнил ровно столько же, сколько и Джонсон.       — Ну сколько ещё ты собираешься себя так вести? — уставший, до боли знакомый голос донесся с другого конца помещения, потому что Сал так и не прошел глубже в квартиру. — Может, хватит, а?..       Ларри только сильнее свёл брови, да так, что глаза заболели. Руки начало мелко трясти, а тарелку он натирал с такой силой, что побелели костяшки.       — Ты бы хоть объяснил, в чём проблема, — продолжал Сал, облокотившись на дверь. — Нет, вообще-то, я понимаю, в чем проблема, но не понимаю, почему тебя это настолько бесит.       Ларри настойчиво молчал. Он выключил воду, всё ещё держась за тарелку, как за спасательный круг, и демонстративно отвернулся в сторону.       Сал тяжело вздохнул. Они проходили через это неоднократно: раз или два в месяц, на протяжении уже почти года, Фишер приходил и пытался поговорить, а Ларри никогда не слушал и всегда его прогонял.       — Пожалуйста, ну давай всё обсудим? Если не со мной, так хоть со своей мамой. Лиза звонила тебе две недели назад, ты так и не ответил, — Сал осторожно попытался подойти ближе. – Она волнуется. После того, что случилось в прошлом году, она боится потерять и тебя тоже.       — Тебя здесь не ждали, — холодно отчеканил Джонсон. Его взгляд упал на свою же собственную правую руку. На безымянном пальце всё ещё блестело тусклым золотом кольцо. И кого он обманывает?       — Ларри, я ведь тоже здесь жил… — его голос задрожал. Как вообще можно было поверить, что Ларри — его Ларри — говорил ему такие ужасные вещи? — Нас столько связывало, неужели теперь всё иначе?       — Это больше не имеет значения! — рявкнул Джонсон, бросив тарелку из мыльных рук прямо на дно раковины.       Раздался звон — и тут же стих.       Сал вздрогнул, но не отступил. Замер. И с жалостью смотрел на Джонсона, понимая, как непросто ему приходится. Он оборвал все связи, сжег все мосты и ради чего?       Ларри дышал тяжело, отрывисто. Волна гнева, всколыхнувшись, вылилась на последнюю чистую тарелку, отразившись от десятка острых осколков.       На несколько долгих секунд воцарилось молчание. Ларри понадеялся, что Сал сдастся и уйдёт, как делал это всякий раз, но Сал сделал еще один шаг вперёд, минуя порог кухни. Их разделяли два жалких метра, которые ощущались тысячей миль. За весь год Салу не удавалось подойти так близко.       — Я никуда не уйду. Можешь бить посуду, можешь орать, я останусь с тобой, — спокойно проговорил он. Ларри слышал его дыхание, лишь слегка прерывистое от волнения. — Пожалуйста, хотя бы взгляни на меня. Я здесь.       И Ларри наконец-то повиновался. Он поднял взгляд и тут же пожалел об этом. Распущенные небесно-голубые волосы водопадом стекали по плечам. Неизменные чёрная водолазка и бордовые рваные джинсы грели сердце чувством ностальгии.       И лицо.       Идеальное, ровное, без единого изъяна. Этот вид причинял ему боли больше, чем причиняли когда-то шрамы.       — Я знаю, я уже не тот, кем был раньше. Отец хорошо постарался, чтобы не допустить худшего, — он попытался разрядить атмосферу шуткой, но озлобленное лицо Ларри не смягчилось. — Когда я... Когда это произошло, отец сделал всё, чтобы я остался собой. Ты только… Ох, ты ведь ни в чём не виноват.       Джонсон широко распахнул глаза, пронзённый. Кровь моментально закипела внутри, и ему хватило лишь доли секунды, чтобы схватить со стола ту самую кружку и швырнуть её наотмашь в порыве слепого гнева.       Дальше — лишь звук. Металлический звон, оглушающим эхом разносящийся по всей квартире. Звук разбившейся стеклянной кружки — ничто по сравнению с этим треском и лязгом.       А затем тишина. Ларри замер.       Он несмело поднял взгляд на Сала и, кажется, его сердце на мгновение перестало биться.       На идеальном лице Фишера, на правой стороне, где когда-то были шрамы, теперь красовались глубокие трещины. Фрагмент искусственной кожи осыпался, оголяя не живую плоть и кровь, а матовые детали. Блеск оптических нитей. Сеть тончайших микросхем. Трещина паутиной разносилась по всей щеке, уходя на глаз, задевая нос, нижнюю челюсть и краешек губы.       Фишер остолбенел. Он хотел было поднять руку, дотронуться пальцами до осколков, но не стал. Вместо этого встретился взглядом с Ларри. Сал смотрел не со злостью, но с нескрываемым ужасом. Не за себя, а за него. Потому что понимал, что прямо сейчас Ларри разбил не робота. Он разбил последнюю иллюзию, что помогала им обоим держаться на плаву.       Джонсон в шоке перевел взгляд на свою руку, ту самую, которой он совершил бросок. Затем снова поднял взгляд на трещины и с ужасом для себя отметил — они такие же. Практически идентичны шрамам, которые были у Сала когда-то. Осознание, что он собственными руками вернул любимому уродство, от которого он всегда в тайне мечтал избавиться, которое так тяжело принял в себе, ударило его с такой силой, что ноги не смогли его удержать.       Ларри рухнул перед Салом на колени и громко зарыдал.       В моменте у него перед глазами пронеслось всё. Авария. Год назад. Сал поехал один, в то время как Ларри сладко спал.       Машина всмятку, тело собирали по кусочкам. Врачи говорили, что шансы катастрофически стремились к нулю. Тогда Генри Фишер отдал всё, что у него было.       И Сал вышел из больницы на своих ногах. С новым лицом. С идеальным лицом. Без шрамов, с которыми он — и Ларри — прожил одиннадцать лет. Последний подарок от отца — и единственное, что Джонсон не смог принять.       Но лишь потому что во всём случившемся Ларри винил только себя. Ведь если бы он не уснул в тот день, то Сал, может, и не поехал бы в одиночку. Если бы он был рядом, то, возможно, этого всего бы не случилось. Об этой аварии Ларри узнал самым последним.       И теперь они оба здесь. Джонсон — разбитый внутри, а Сал — снаружи.       Фишер ничего не сказал. Он преодолел оставшееся между ними расстояние и протянул Ларри руку. Подняв на него полный немой мольбы взгляд, Джонсон впервые за год наконец-то ответил на жест. Его рука, пусть и не настоящая, но такая тёплая, какой Ларри помнил её все те годы, что был рядом с Салом.       И только сейчас он понял, что Сал не стал другим. Он всё тот же, что и раньше.       А буквально той же ночью, после нескольких часов долгих разговоров, Ларри сумел наконец написать "Принятие".

***

      Рождество они, встретившись с друзьями и родственниками, отмечали на выставке. Ларри, с иголочки одетый в новый костюм, с гордостью смотрел на свои пять картин, висящих в самом центре главного зала. «Отрицание», «Торг», «Депрессия», «Гнев» и «Принятие». Все они откликались у Ларри тяжёлыми ударами в сердце, особенно последние три.       «Депрессию» он изобразил как серую мглу. В углу холста до невероятного детально был прорисован стол, а на столе — тарелка с едой. Еда была отображена столь блёкло и тускло, что в ней больше и не угадывалось что-то съедобное. Вдалеке от стола, за серой мглой картины, едва угадывался дверной проём, а в нём — силуэт человека. Но и он был настолько размыт, что едва ли удавалось понять, кого изобразил автор.       «Гнев» выражался на единственном квадратном холсте, выбранном специально, чтобы зритель ощутил удар. Крупные мазки передавали агрессию, что кое-где отчётливо виднелись царапины от мастихина. В центре холста зиял багровый круг с чёрными прожилками, а от него во все стороны расходились трещины. Их Ларри не просто нарисовал — он буквально создал самолично, продавив холст. И даже разочек ударив.       И, наконец, «Принятие». Ларри изобразил его на горизонтальном холсте, и здесь всё было иначе, нежели на всех остальных картинах. На фоне мягкого розовато-золотого рассвета расположились два силуэта, смещённые чуточку вправо. Один сидел на полу, другой стоял, но между ними не было расстояния. У стоящей фигуры на щеке можно было разглядеть трещину. Ларри вписал её так, что без неё картина казалась бы незавершённой. Сидящий же силуэт не прятал лица и не смотрел на зрителя — он глядел вверх, на стоящего.       — Ты ещё не насмотрелся на них дома? — с лёгкой усмешкой спросил Сал, и Ларри наконец оторвал взгляд от картин. Он без усилия посмотрел на лицо возлюбленного — всё такое же аккуратное, но трещины украшали его щёку. Мастера спрятали внутренние составляющие искусственного лица, а ещё сделали трещины похожими на шрамы. По просьбе самого Сала.       — Ты уверен, что хотел бы их оставить? — осторожно уточнил Ларри, мягко проводя пальцами по его щеке. Они разговаривали множество раз, но лёгкая вина за содеянное всё никак не покидала голову художника.       — Почему бы и нет. Я проделал большую работу, принимая своё лицо таким, какое оно было раньше. Это часть меня. С ними я настоящий, — Сал улыбнулся самой жизнерадостной на свете улыбкой.       И, пожалуй, сейчас Ларри Джонсон был с этим полностью согласен.